Жирафа в шоколаде, или Смертельный рецепт идеальной жизни.

Зимний сад примыкал к дому с левой стороны. Это была огромная пристройка из стекла и металла, внутри которой буйствовала зелень. Монстеры, фикусы, орхидеи — всё цвело и пахло. Через стекло я увидела ее. Веронику.

Она стояла ко мне спиной, у огромной, сверкающей белизной кухонной столешницы. Высокая, стройная, как тростинка, в легком льняном костюме цвета топленого молока. Ее светлые, почти платиновые волосы были собраны в идеальный низкий пучок. Она двигалась с грацией балерины, что-то смешивая в блендере. Вокруг нее, как спутники вокруг планеты, вились какие-то баночки, скляночки, пучки трав и блестящие гаджеты для здорового питания.

Я подошла ближе к стеклянной двери и уже хотела постучать, как вдруг заметила кое-что еще. Сбоку, почти скрытая огромным листом монстеры, в тени, стояла фигура. Человек. Он стоял абсолютно неподвижно и смотрел на Веронику. Я не могла разглядеть лица — только темный силуэт. Но что-то в его позе, в этой полной, застывшей неподвижности заставило меня замереть. Это не был взгляд любопытства или ожидания. Это был взгляд... собственника? Хищника, изучающего свою жертву перед последним, решающим броском.

Мне стало не по себе. Холодок пробежал по спине, несмотря на теплое солнце, льющееся сквозь стекла сада. Я тряхнула головой, отгоняя наваждение. Глупости. Наверное, просто садовник. Или помощник. Или гуру Святозар, о котором Инга упоминала вскользь, с той же интонацией, с какой говорят о неизбежном зле.

Я постучала костяшками пальцев по стеклянной двери. Звук вышел глухим и каким-то жалобным. Вероника не обернулась — видимо, не услышала из-за шума блендера. Но силуэт за листом монстеры шевельнулся. На секунду мне показалось, что он сейчас выйдет на свет, и я наконец увижу его лицо. Но вместо этого он просто... исчез. Растворился в зелени, словно его и не было.

Я пожала плечами и взялась за дверную ручку. Она была холодной. Я потянула на себя, и дверь с легким шипением отворилась, впуская меня внутрь зимнего сада.

И в этот самый момент блендер замолчал. В наступившей внезапно тишине раздался звон разбитого стекла. Я подняла глаза и увидела, как Вероника Миланская, все еще стоя ко мне спиной, вдруг покачнулась. Ее рука, только что державшая высокий стакан с изумрудной жидкостью, разжалась. Стакан рухнул на каменный пол, разлетевшись на тысячу сверкающих брызг. А затем сама Вероника, словно в замедленной съемке, начала оседать, хватаясь рукой за край столешницы. Миска с какой-то зеленью слетела на пол вслед за стаканом. Ее стройное тело в льняном костюме конвульсивно дернулось, выгнулось дугой и рухнуло на колени прямо в осколки стекла и зеленую жижу.

Я застыла на пороге. Воздух застрял у меня в горле. Я хотела закричать, позвать на помощь, броситься к ней, но не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Все, что я могла, — это смотреть. И вдыхать.

Мой нос, мой проклятый, уникальный нос, работающий как высокоточный газовый хроматограф, начал анализировать запахи раньше, чем мой мозг осознал, что произошло. Я чувствовала запах разбитых листьев кинзы — приторный, мыльный. Я чувствовала запах сельдерея, свежего огурца, дорогого парфюма с нотами белого мускуса и ландыша. А еще... что-то еще.

Что-то, чему здесь было совершенно не место.

Тонкий, едва уловимый, горьковатый аромат. Запах, который я не могла спутать ни с чем в мире. Запах горького миндаля.

Я смотрела на скрюченное на полу тело Вероники Миланской, на ее застывшее в маске удивления фарфоровое лицо, и вдруг с ужасающей, ледяной ясностью поняла две вещи.

Первая: Вероника Миланская, королева «Идеальной жизни», мертва.

И вторая: тот, кто стоял в тени за листом монстеры, знал, что это произойдет. Потому что это был не несчастный случай. Это было убийство. Идеальное убийство, совершенное в идеальной тишине идеального дня. А единственный свидетель, который мог это понять по запаху, — это я, Алиса Жирафова. Высокая, нескладная, рыжая, в платье от Стеллы Маккартни и туфлях, обслюнявленных мопсом.

Моя рука, все еще сжимавшая дверную ручку, побелела от напряжения. Я открыла рот, чтобы закричать. И закричала.

Это был самый громкий, самый отчаянный и самый безнадежный крик за всю мою жизнь. Крик, который разорвал тишину «Соснового рая» на мелкие кусочки. Крик, с которого начался мой путь. Путь, который должен был привести меня либо к убийце, либо в могилу. Потому что тот, кто смог провернуть такое, не остановится ни перед чем.

И, судя по запаху горького миндаля, который всё еще щекотал мои ноздри, он был где-то рядом. Очень, очень рядом.

Глава 2. В которой майор Демидов не верит в мой нос, а я начинаю верить в убийство.

Говорят, время лечит. Говорят, оно затягивает раны и притупляет боль. Врут. Всё врут. Время не лечит. Время — это просто бесконечная, вязкая патока, в которой ты барахтаешься, пока мир вокруг тебя несется с бешеной скоростью. Или наоборот — мир замирает, а ты несешься в тартарары. В те первые минуты после того, как тело Вероники Миланской рухнуло на пол ее идеальной кухни, время для меня перестало существовать в привычном понимании. Оно раскололось на тысячу осколков, острых и блестящих, как тот разбитый хрустальный стакан.

Я не помню, как долго я стояла на пороге. Минуту? Час? Вечность? Помню только свой собственный крик, который, казалось, звенел в воздухе, отражаясь от стеклянных стен зимнего сада, и который я не могла остановить, даже когда в легких закончился воздух. Крик оборвался сам собой, сменившись судорожным, рваным вдохом. В этом вдохе снова был он — этот проклятый, едва уловимый, горький аромат. Запах миндаля, который преследовал меня, словно призрак.

А потом всё пришло в движение. Хлопнула дверь в глубине дома. Послышался топот ног. Много ног. Они бежали по мраморным полам, по деревянным лестницам, создавая какофонию звуков, которые эхом разносились по огромному, стерильному пространству. Я, наконец, смогла оторвать руку от дверной ручки и шагнуть внутрь.

— Вероника! — раздался истошный, полный неподдельного ужаса женский визг. Этот голос я узнала. Инга. Та самая, с патoчным голосом, который сейчас сорвался на фальцет.

Она влетела в зимний сад с другой стороны, из главного дома. За ней, чуть не сбив ее с ног, вбежал высокий, широкоплечий мужчина в идеально сшитом темно-синем костюме. Лицо его, холеное и породистое, было белее мела. Аркадий Берг. Муж. Олигарх. Хозяин этого стеклянного храма. Он застыл на секунду, увидев тело жены на полу, и из его горла вырвался странный, сдавленный звук — не то стон, не то рычание. Он бросился к ней, рухнул на колени прямо в осколки и зеленое месиво, совершенно не заботясь о своих брюках ценой в мою годовую аренду «шале».

— Вызовите скорую! — рявкнул он, тряся жену за плечи. — Вероника! Вероника, очнись! Кто-нибудь, сделайте что-нибудь!

Я стояла, приросшая к месту, и смотрела на эту сцену со стороны, словно в дешевом театре, куда случайно забрела с улицы. Всё было неправильно. Его горе было бурным, громким, почти театральным. Он прижимал ее безжизненное тело к своей груди, его плечи вздрагивали. Но я не слышала слез. Я не видела их на его лице. Может, шок? Может быть. Но мой внутренний камертон, настроенный на фальшь еще со времен замужества за пластическим хирургом, выдавал тревожную ноту «ля».

Инга рыдала, прижав ладони к щекам. Ее тушь потекла, оставляя черные дорожки на идеально напудренном лице. «Я же говорила ей, — причитала она сквозь рыдания. — Говорила, что эти диеты до добра не доведут! Она же ничего не ела! Только свою траву и эти жуткие порошки! Сердце! У нее всегда было слабое сердце!»

Я перевела взгляд с убитой горем сестры на тело на полу. Слабое сердце? Возможно. Но мой нос кричал мне о другом. Он, словно взбесившийся геигеров счетчик, фиксировал малейшие колебания в атмосфере. Горький миндаль. Цианид. Я была уверена в этом на сто процентов, потому что однажды, лет десять назад, на заре моей карьеры, я работала над проектом для фармацевтической компании. Это была реклама нового антидепрессанта, и съемки проходили в их лаборатории. Мне нужно было сфотографировать колбы, реторты и прочую химическую романтику. И там, в одной из герметичных камер, мне дали понюхать крошечный пузырек. «Не бойтесь, — сказал тогда химик, молодой парень в очках, — это просто учебный образец. Слабый раствор. Но запах запомните на всю жизнь». Я запомнила. Этот сладковатый, приторный запах, который на самом деле является криком молекул синильной кислоты, навсегда впечатался в мою обонятельную память. И сейчас он был здесь.

— Это не сердце, — произнесла я. Мой голос прозвучал хрипло и чуждо, словно я сто лет не разговаривала.

Аркадий Берг медленно, очень медленно поднял голову и посмотрел на меня. Его глаза были красными, но сухими. Он смотрел так, будто только что заметил мое присутствие.

— Что? — переспросил он, и в его голосе прозвучала сталь, моментально разрезавшая его же театральные рыдания. — Вы кто такая? Что вы здесь делаете?

— Я... — я запнулась, сжимая в руках свою папку с меню. Она стала моим спасательным кругом, моим удостоверением личности в мире, который только что сошел с ума. — Я Алиса Жирафова. Повар. Меня наняла... Инга меня наняла. Для вечеринки. Я пришла обсудить меню. И я говорю, что это не сердце.

— Что за чушь! — взвизгнула Инга, подлетая ко мне. Ее лицо исказилось смесью ужаса и гнева. — Вы кто такая, чтобы ставить диагнозы?! Вы врач?! Вы видели, сколько она работала?! Она изнуряла себя! У нее было давление!

— Я не врач, — тихо, но твердо сказала я, выдерживая ее взгляд. — Я фуд-фотограф. И я чувствую запах.

— Запах? — Берг поднялся с пола. Он возвышался надо мной, как скала. От него пахло дорогим парфюмом, кожей и едва уловимо — чужими духами. Женскими. Сладкими, с нотой гардении. Секретарша? Любовница? — Какой еще запах?

— Горького миндаля, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Цианид. Мне кажется, ее отравили.

В зимнем саду повисла такая тишина, что я услышала, как под чьей-то ногой хрустнул крошечный осколок стекла. Берг побледнел еще больше, если это вообще было возможно. Инга перестала рыдать и уставилась на меня с открытым ртом, в котором блестела золотая коронка.

— Циа... — начал было Берг, но его прервал звук сирен. Скорлупа идеального мира «Соснового рая» треснула, впуская внутрь вой сирен и суровую реальность в лице двух машин: реанимобиля и полицейского «Форда».

Дальше всё снова превратилось в хаос. Врачи, которые через три минуты безуспешных попыток реанимации констатировали смерть. Полицейские, которые начали оцеплять место происшествия, выставляя всех — меня, Берга, Ингу и появившегося откуда-то бледного садовника — в гостиную. Обыски. Вопросы. Я сидела на краешке огромного белого дивана, боясь испачкать его своим платьем, и смотрела на свои руки. Они дрожали.

А потом приехал он. Майор Демидов.

Я сразу поняла, что это он, хотя он не представился. Просто атмосфера в доме сгустилась еще на пару атмосфер. Он вошел в гостиную, и казалось, что вместе с ним в комнату вполз холодный, сырой ветер с подмосковных болот, который начисто выдул весь этот приторный запах благополучия и лавандовых свечей. На вид ему было около сорока пяти. Высокий, сутуловатый, в мятом сером плаще, который он не снял даже в доме. Лицо у него было уставшее, с глубокими складками у рта и на переносице. Темные волосы с проседью были взлохмачены, будто он только что проснулся и забыл причесаться. Но глаза... Глаза у него были цепкие, холодные, цвета мокрого асфальта, которые, казалось, видели всё и всех насквозь и уже давно ничему не удивлялись. Он остановился посреди гостиной, засунул руки в карманы плаща и обвел нас долгим, оценивающим взглядом, от которого мне захотелось стать маленькой и незаметной, как Пончик под диваном.

— Майор Демидов, — произнес он низким, прокуренным голосом, который совершенно не вязался с роскошным интерьером. — Уголовный розыск. Итак, кто здесь у нас самый разговорчивый?

Он выслушал сбивчивые, рыдающие показания Инги о больном сердце и диетах. Выслушал сухие, чеканные фразы Берга о том, что его жена была «абсолютно здорова» и «это какая-то ужасная, трагическая случайность». Все это время он стоял, чуть покачиваясь с пятки на носок, и лицо его не выражало ровным счетом ничего. Затем его взгляд упал на меня. Я сжималась на диване, сцепив пальцы в замок.

— А это что за рыжая нимфа? — спросил он, не обращаясь ни к кому конкретно, кивнув в мою сторону. — Тоже из домашнего персонала?

— Это повар, — сквозь зубы процедил Берг. — Она пришла обсудить меню. И она что-то несла про какой-то нелепый запах. Утверждает, что мою жену отравили.

Демидов на мгновение замер. Его брови чуть приподнялись, но это было единственное изменение в его скучающей физиономии. Он медленно, словно хищник, подошел ко мне. Я почувствовала запах табака, дешевого одеколона и еще чего-то неуловимого. Запах усталости? Опасности? Он остановился прямо передо мной, глядя сверху вниз.

— Травили, значит? — протянул он с непередаваемой иронией в голосе. — И какой же яд, позвольте полюбопытствовать, вы учуяли своим очаровательным носиком? Мышьяк? Цианид? Яд кураре, от которого папуасы Новой Гвинеи концы отдают?

Он откровенно издевался. Я чувствовала, как краска заливает мои щеки. Я подняла на него глаза и постаралась ответить как можно тверже, хотя голос предательски дрожал.

— Цианид, — сказала я. — Он пахнет горьким миндалем.

В комнате кто-то нервно хмыкнул. Кажется, Инга. Демидов склонил голову набок, разглядывая меня, как диковинное насекомое.

— Горьким миндалем, — повторил он за мной по слогам, смакуя каждое слово. — Вы только послушайте. Горьким миндалем! А вы знаете, гражданка... э-э-э... как вас там?

— Жирафова, — пролепетала я. — Алиса Львовна.

Демидов моргнул. Ему показалось, что он ослышался.

— Как-как? — переспросил он.

— Жи-ра-фо-ва, — раздельно, чуть громче, чем нужно, повторила я, чувствуя, как начинают гореть кончики моих и без того оттопыренных ушей. — Ну, как животное.

Он смотрел на меня секунду, другую, и вдруг уголок его рта дернулся в подобии кривой усмешки.

— Алиса Львовна Жирафова, — протянул он, смакуя это имя как дорогой коньяк. — Специалист по ядам с уникальным нюхом. Ну, просто мисс Марпл из Подмосковья. Так вот, Алиса Львовна, позвольте вам сообщить пренеприятнейшее известие. Во-первых, цианистый калий пахнет миндалем далеко не для всех. Это генетическая особенность. Примерно сорок процентов населения этого запаха не чувствуют. Так что ваш аргумент — это рулетка. Во-вторых, даже если вы и относитесь к этим счастливчикам, в смузи из сельдерея, петрушки и еще черт-те-знает-какой дряни, которую, как мне доложили, пила покойная, запах миндаля мог дать десяток других ингредиентов. Вы знали, что некоторые сорта яблочных семечек пахнут при измельчении точно так же? Или, например, косточки абрикоса, которые так любят добавлять в эти вот органические смеси? Это, девушка, называется наука. А вы мне тут детектив Агаты Кристи разыгрываете.