Жизнь в ярких красках

Спали мы с бабушкой на одной кровати. Кровать была старая, послевоенная, набитая соломой, которая огромными пучками торчала снизу и наводила на меня ужас. Она была такой высокой, что даже со стула я с трудом на неё взбиралась. Щель у стены была заткнута какими-то платками и тряпками – мне было противно к ним прикасаться. Так же, как и к выцветшему, исхудалому коврику с оленями в лесу, висевшему на стене. К нему мне приходилось прижиматься, потому что матрас был выпуклый, и я всё время скатывалась – то к бабушке, то к стене.

Почти каждый вечер перед сном бабушка лускала мне жменю семечек. Я тайком набивала ими полный рот и так засыпала. Утреннее пробуждение было особенно вкусным – медленно пережёвывать эти семечки, не вставая с постели. Иногда они рассыпались, и тогда и без того не слишком чистая постель оказывалась усыпанной ещё и моими семечками.

Бабушка вздыхала, но ничего не говорила.

Дедушкина постель стояла напротив – низкая, с обвисшим матрасом. Я обожала на ней прыгать: она пружинила, вздыхала, принимала меня, как живая. Перед сном дедушка всегда рассказывал мне истории – придумывал их на ходу. Мне нравились все, но особенно та, про лисичку, которая спряталась в дупле от охотника. Он рассказывал, рассказывал – и незаметно засыпал. Я ещё какое-то время тормошила его, надеясь на продолжение, но дедушка уже крепко спал. И только на следующий вечер, усаживаясь удобнее, спрашивал:

– Так… на чём мы остановились?

И история продолжалась, словно никуда и не исчезала.

Та дальняя комната, спальня, где мы спали, всегда наводила на меня ужас. Не просто страх – густой, липкий, безымянный. Окна были наглухо закрыты, а стёкла почему-то покрашены серой краской, так что даже днём в комнате стояла кромешная тьма. Лишь одна крошечная форточка всегда оставалась приоткрытой, и тоненький, слабый лучик света пробивался сквозь шторы, не освещая, а только подчёркивая темноту. Даже лампа – три грязных цветка каллы с ржавыми, согнутыми к середине стеблями – светила так тускло, что и днём спальня тонула в полумраке.

В углу стоял страшный трёхдверный шкаф из светлого дерева. Его старое зеркало было покрыто мутными пятнами и бликами, местами вовсе облезло, оставляя тёмные проплешины, похожие на язвы. Одна скрипучая дверца всегда была приоткрыта, а другая – испачканная засохшими пятнами красной краски, словно запёкшейся крови, – жутко выделялась в этом сумрачном пространстве. Маленькие выдвижные ящички, боковые и нижние, были забиты одеждой вперемешку с нафталином; тряпьё свисало с полок бесформенной массой. Средние дверцы – громко и жутко скрипучие – были сломаны и не закрывались от количества одежды на вешалках и полиэтиленовых мешков, набитых чем-то неведомым.

Днём в эту комнату не было нужды заходить, и она почти всегда оставалась закрытой. Я боялась её. Не только из-за темноты. Из-за гномов.

Говорят, маленькие дети видят нечистую силу, а потом, повзрослев, забывают. Но это не мой случай. Я до сих пор их помню. Это длилось, наверное, до трёх лет.

Гномы… уродливые существа с длинными, заострёнными носами. Ниже меня, но от этого не менее страшные. Я не решалась смотреть на них – закрывала глаза руками, но всё равно слышала их визгливый смех. Они окружали меня, прыгали, держась за руки, водили хороводы, толкали из стороны в сторону. Говорили все сразу, требовали повиновения и заливались хохотом, когда я подчинялась и делала то, что они хотели. Это происходило всегда. Стоило мне хотя бы на минуту оказаться в этой комнате днём, в её глухой темноте, – они приходили.

Но среди них был и слабый свет. У нескольких гномов в руках мерцали крошечные, тусклые фонарики. Я украдкой подсматривала за ними сквозь щели между пальцами. Когда за дверью раздавались шаги, гномы замирали, стихали и начинали шептать – все сразу, наперебой, умоляя меня не выдавать их.

А как их выдать?

Кто поверит маленькой девочке, что её мучают гномы, что она их ужасно боится, и что её нельзя, нельзя закрывать в наказание в тёмной спальне?

Вот я и молчала.

Целыми днями я была предоставлена самой себе. Могла часами сидеть за рисованием или возиться со своими игрушками, не замечая времени. Друзей и подруг у меня не было: в ближайших домах не оказалось детей моего возраста, и моё общество составляли бабульки и дедульки из соседних квартир и из соседнего дома нашего двора. Меня таскали повсюду, куда бы ни шли: в гости, на базар, на похороны.

Я до сих пор помню человека, лежащего в гробу, и приторный запах сельдерея, которым был усыпан пол в доме покойного. Помню, как у него вдруг съехала с живота рука – и все разом ахнули. Я стояла и смотрела, не понимая, почему мёртвые тоже могут шевелиться, и почему взрослые пугаются именно этого.

Ходила я почти всегда с бабушкой, крепко держась за её руку, боясь потеряться. Однажды, стоя с ней в длинной очереди у магазина, я на секунду отпустила её ладонь – и тут же снова ухватилась. Но вдруг увидела, что держу за руку чужую тётю. Со мной случилась истерика. Очередь засмеялась, а я, уже снова держась за бабушку, всё равно заливалась слезами – не от страха, а от того, что надо мной смеялись все сразу.

По вечерам и в выходные почти все жильцы нашего двора – двух двухэтажных домов по шесть квартир в каждом – выходили на улицу. Они усаживались за небольшой квадратный, самодельный, кривой стол со скамейкой вокруг него. С каждой стороны помещались по три человека, и все дружно играли в карты. Карты шлёпались о стол, слышался смех, иногда ругань – и всё это было частью привычного дворового ритуала.

Я в такие вечера бродила по двору со своей подругой ртутью или сидела дома. Двери у всех были открыты – у некоторых настежь. Иногда бабушка ставила на огонь огромную кастрюлю, например с мясом или кукурузой, и через кухонные окна густые, тёплые запахи еды наполняли весь двор. Они смешивались с табачным дымом, вечерней сыростью и голосами – и мне казалось, что двор дышит вместе со всеми, а я внутри этого дыхания, тихо и незаметно.

Однажды бабушка поставила варить печёнку – огромную кастрюлю, тяжёлую, как сама жизнь. Я, как обычно, слонялась без дела по двору, когда мимо пробежала стая беспризорных собак. Они, видно, учуяли запах и свернули к нашему дворику, настороженные и голодные.

Я побежала на кухню, придвинула к плите стул, вооружилась половником и выловила из кастрюли первый кусок печёнки. Потом выскочила на улицу – радостная от того, что собаки меня ждут, – и начала приманивать их в дом. Они боялись, дёргались, отскакивали от каждого моего движения. А картёжники за столом были так увлечены своей игрой, что не заметили ни меня, ни стаю собак, ни того, как всё это постепенно перемещается внутрь квартиры.

Голод не тётка. Собаки всё-таки зашли – сначала в прихожую, потом за мной на кухню. Я снова забралась на стул и начала вылавливать и бросать им печёнку. Я хотела накормить всех. Так увлеклась, что скормила им всё, что было в кастрюле, оставив лишь несколько упрямых кусочков, которые никак не удавалось выловить – я гоняла их половником по дну, пока не устала.

Собаки подождали ещё немного. Поняв, что больше ничего не будет, они разбрелись по большой комнате: кто запрыгнул на диван, кто – на дедушкин пуфик. Я схватила веник и пыталась их выгнать. Гнала с дивана – они перескакивали на пуфик, с пуфика – обратно на диван. Мы метались друг за другом в этом странном, отчаянном круге, полном лая, шороха лап и моего тяжёлого дыхания.

В этой суматохе нас и застала бабушка. Она шла помешать печёнку.

Меня никогда не били и не наказывали. Только вычитывали. И закрывали в спальне – в той самой комнате, с темнотой, шкафом и моими знакомыми гномами.

Раз в два года приезжал папа – навестить меня. Несколько дней я жила только им: радовалась, впитывала его присутствие, ловила каждый взгляд и каждое слово. А потом мы с бабушкой плакали вдвоём, в унисон, когда он уезжал. Я – потому что он уходил. Она – потому что знала, как это бывает.

У меня были двоюродные братья – Игорь и Сергей, и сестра Ирина, дети дяди Лёни и тёти Оли. Видела я их редко, только когда они приходили в гости к бабушке с дедушкой. Для них я была слишком маленькой, с ними было неинтересно играть. Они либо не обращали на меня внимания, либо играли мной, как мячиком: брали на руки и бросали друг другу. Иногда не удерживали.

Иногда мы с Ириной играли в доктора и лечили друг друга. Или наряжались в невест – укутывались в простыни, снимали с подушек кружевные накидки и делали из них фату. Эти игры были тихими и короткими, как передышка.

Иногда меня оставляли в доме у дяди Лёни с Игорем. Он пугал меня мышкой, которая будто бы сидит под кроватью, и я боялась слезть с дивана. А он тем временем закрывался в своей комнате с приглашённой девочкой. Я плакала, стараясь обратить на себя внимание, но мой плач оставался за дверью.

На какое-то время меня записали в детский сад – он находился в пятнадцати минутах от дома. Это было мучение. По утрам меня водил дедушка, и я еле тащилась за ним. Он волочил меня за руку, а я придумывала, что у меня болит животик, что я хочу домой. Иногда мой обман срабатывал, и дедушка нёс меня обратно на руках. Уже дома я забывала про боль и начинала резвиться от радости, что я здесь, а не в садике. Тогда дедушка спрашивал:

– Так что, ты меня обманула?

И я тут же снова скрючивалась от мнимых болей.

Но чаще обман не проходил. И тогда, в садике я мучила всех: воспитателей, детей, саму себя. Я плакала без остановки, могла прореветь весь день, не давая детям спать в тихий час. Меня никто не мог успокоить, никто не мог со мной справиться. И только когда я видела бабушку, пришедшую за мной, всё заканчивалось. Я радостно, ликуя, мчалась впереди неё домой, будто спасённая.

Очень скоро я всем надоела в садике. И меня туда больше не водили.

***

Когда мне исполнилось три года, приехал папа и забрал меня с собой – в Казахстан. Впервые в жизни я познакомилась с мамой и сестрой. Это был другой мир: незнакомый, чужой, слишком большой. Мама тогда училась на экономиста, а папа работал на фабрике, где делали красную и чёрную икру. Запах рыбы, соли и чужого дома долго не выветривался из моей памяти.

Жили они в многоэтажном доме, кажется, на шестом этаже. Я впервые в жизни оказалась так высоко над землёй – и меня охватил панический страх. Стоило взглянуть вниз с балконов в длинных коридорах многоэтажки, как подкашивались ноги и я падала в приступах паники. Ночами мне начали сниться кошмары. Я стою на этом балконе, а внизу лежит гигантская куриная лапа – неподвижная, страшная, как знак. Иногда папа снился с копытами и хвостом, словно превращался во что-то чужое и опасное.

А однажды мне приснился сон, который я помню до сих пор. Я вхожу в кинотеатр. Там темно, идёт фильм. Все места в зале заняты – но сидят там черти. Они хохочут, катаются от смеха и тычут корявыми пальцами с длинными когтями в экран. Я смотрю, над чем они так смеются, и понимаю: фильм – обо мне. О моей жизни. И я там – уже повзрослевшая.

Только сейчас я понимаю, как же они были правы, смеясь. Это действительно была трагикомедия. Только я узнала об этом гораздо позже.

В один из дней моих коротких каникул с родителями и сестрой нас повели в парк – на аттракционы. Меня и сестру посадили в железную клетку, похожую на вольер для мартышек. Она раскачивалась из стороны в сторону, а потом должна была начать вращаться по кругу и взмывать высоко вверх.

До этого дня меня никогда не водили в парк. Я не знала, что такое аттракционы, и мне было страшно. Я не хотела лезть в эту клетку – цеплялась за их одежду, сопротивлялась, тянула назад. Но на меня никто не обращал внимания. Потому что старшей сестре это нравилось.

Когда клетка начала раскачиваться, я вцепилась в прутья обеими руками и завопила. Не заплакала – именно завопила, истерически, не своим голосом, на весь парк. Люди сбежались со всех сторон, кто-то закричал, клетку остановили. После этого, к моей большой радости, мне больше не предлагали «покататься». Я только смотрела. Смотреть было безопаснее.

Город Шевченко стоял в невыносимой жаре. Родители покупали нам газировку из автоматов, где для всех был один стеклянный стакан. Его нужно было перевернуть, чтобы сполоснуть. Кидаешь копейку – пьёшь просто воду. Кидаешь три – с сиропом.

Возле одного такого автомата я впервые в жизни увидела негра.

Моему страху не было предела. Я закричала, расплакалась, начала топать ногами, закрывать глаза и прятаться за родителей. Этот человек показался мне фиолетово-чёрным, будто обгоревшим. Потом он ещё долго снился мне в кошмарах. Наверное, так и развивается расизм – не из злобы, а из ужаса, с которым никто не стал разбираться.

Моя сестра уже ходила в школу, в первый класс. А я не знала толком даже алфавит – моим развитием никто не занимался. Помню, как однажды сестру провожала учительница и сказала ей фразу, загадочную для меня:

– Дают – бери. Бьют – беги.

Почему-то мне тогда показалось, что это сказано не только ей. Что это намёк. На что-то важное в моей жизни.

В квартире у родителей я постоянно умудрялась набивать шишки. Натыкалась на углы, шкафы. Однажды так сильно врезалась в шкаф, что разбила лоб до крови. Мать бесилась. Кричала, что я нарушаю мирную идиллию их существования.

Особенно её раздражало, что я всё время путалась в декоративных трубочках. Папа смастерил их из мягких пластмассовых капельниц, прибитых к дощечкам сверху и снизу. Мама украсила конструкцию пластмассовыми веточками с зелёными листиками. Всё это висело возле кровати, где мы с сестрой спали, и служило, по их замыслу, украшением комнаты.

Меня постоянно выпутывали из этих трубочек, ругали, ставили в угол. Однажды я запуталась так, что не смогла выбраться сама. Мать кричала в бешенстве – называла меня тупой дрянью, говорила, что ненавидит, что я её достала, что папа должен отвезти меня обратно и больше никогда не привозить. Она рвала эти трубочки, дёргала меня, била – я была запутана в них, как рыба в сетях. В итоге конструкцию сломали. На время моего пребывания украшение решили убрать.

Сестра тем временем находила всё новые способы издеваться надо мной.

Однажды, когда мы гуляли возле дома, она приказала мне снять сандалии и отдать ей. Я послушалась. Асфальт был раскалённый. Пока я добежала до подъезда, я опалила подошвы ног. В углу мы стояли вдвоём.

В другой раз она подошла ко мне, держа руки за спиной, и сказала, что принесла мне подарок. Я обрадовалась, подпрыгивала, хлопала в ладоши. Она закричала:

– Змея!!!

И сунула мне под нос ужа, пойманного на улице. Я завопила, обделалась по-большому и бросилась бежать. В углу мы стояли опять вместе.

А потом она заплела мне на голове сто косичек, вплетая бантики. Моя голова стала похожа на огромный шар. Родители, увидев это, не стали себя утруждать расплетанием. Меня просто обстригли почти наголо.

Я помню, как они переехали в новую квартиру. Мама по трафарету рисовала в одной из комнат кленовые листья – медленно, по нескольку часов в день. Краска была масляная, блестящая, долго сохнущая. Запах – едкий, густой, такой, что у матери начинала болеть голова, и она не выдерживала там долго находиться.

Когда меня наказывали – а наказывать меня, по правде говоря, было не за что, я была тихим и спокойным ребёнком, – меня закрывали именно в этой комнате. Мать говорила: «Пусть там стоит», – и захлопывала дверь. Я часами стояла среди кленовых листьев, рассматривала их прожилки, блеск краски, и с удовольствием вдыхала этот тяжёлый запах. Мне нравились одиночество и тишина. Там было безопасно.

Я вообще мешала всем. Особенно матери. Она говорила, что я всё время верчусь у неё под ногами. Она отшвыривала меня, причитала, обзывала, кричала и била – просто потому, что я была неразговорчивая и медлительная. Я не умела быть удобной.

Сестра всегда чувствовала своё превосходство надо мной. Она жила в семье, была любимицей родителей. А я для неё была как дикий котёнок, которого принесли ненадолго – посмотреть, поиграть, потыкать, а потом выбросить и забыть.

Иногда она хотела показаться доброй. Кормила меня с ложечки и специально вымазывала всё лицо, а потом громко смеялась. Когда мне нужно было в туалет, она пугала меня, что там сидит чёрная пантера и как только я открою дверь – она меня съест. В итоге я описывалась. По ночам сестра рассказывала мне про ведьм, мертвецов, летающие гробы и про горелую манную кашу-убийцу. Я помню все эти истории до сих пор.

Вообще она придумывала бесконечное количество издевательств – лишь бы напугать и посмеяться. Я с рёвом неслась к родителям, а они меня только ругали, били и ставили в угол.

Единственное, что меня радовало, – здесь не было тёмных комнат с гномами.

Родители называли меня «пенёк». Когда они меня ругали, я надувала щёки, опускала голову и вся скукоживалась, так что с места меня было не сдвинуть и слова не вытащить. В такой позе я могла простоять часами. Они не понимали, что такой я была только с ними. Я просто не знала, как выжить в этой семье, где всё казалось враждебным.

Там, у бабушки, я даже не знала, что умею быть «пеньком». А родители не знали, какая я на самом деле, – они видели только затравленного, пугливого, дикого зверька. Для меня они всегда были чужими и злыми людьми.

К сестре я видела совсем другое отношение – бережное, наполненное любовью. И всеми своими фибрами чувствовала неприязнь матери ко мне. Я завидовала сестре во всём – даже игрушкам. С ними мне разрешали играть только с разрешения и под присмотром матери. В таком количестве и такой красоты игрушек у меня никогда не было.

Помню шоколадные фигурки из мультфильма «Ну, погоди!» – зайца и волка. Сестра научила меня надкусывать верхушку, заливать внутрь папино пиво из холодильника, а в бутылку с пивом доливать воду, чтобы папа не догадался. Мы так думали. Папа, конечно, догадывался. И ругал нас.

Ещё я была косолапой. Ноги у меня смотрели каждая в свою сторону, и это считалось недостатком, который нужно было немедленно исправлять. Меня били по ногам – чтобы ставила правильно. Я старалась. Очень старалась. Но тело не понимало, за что его наказывают.

Помню, как однажды вечером папа повёл нас с сестрой к морю – он решил искупаться. Было тепло, пахло солью и водорослями, и вдруг из ниоткуда появилась большая белая собака. Она вцепилась в папины брюки и с радостным рывком бросилась прочь, таща их за собой. Папа кричал, сестра смеялась, люди оборачивались. А я смотрела и думала, что мир состоит из таких вот внезапных вещей: ты идёшь к морю, а тебя утаскивают за штаны. Я запоминала подобные мелочи – для меня они были всем.

Когда мой короткий отпуск у родителей заканчивался, я с радостью возвращалась к бабушке. Там было тихо. Там не кричали и не били. Там жизнь текла медленно и ровно, как река без порогов. Моё сердце замирало от счастья, когда я снова оказывалась у бабушки и дедушки. Всё плохое оставалось позади – хотя бы на время. Я снова могла дышать.

За шесть лет я всего дважды была у родителей в Казахстане: в три года и в пять. А когда мне исполнилось шесть, они все вместе приехали ко мне – на несколько дней, на зимние каникулы. Привезли подарок: зимнюю шапку из искусственного меха с тигровым узором, с верёвочками спереди. Почти такую же, как у сестры, только моя была блеклее. Но я ужасно гордилась этой шапкой. Я специально выпускала по бокам на щёки свои коротенькие волосики и думала, что так выгляжу лучше. Хоть немного – не лишней.

За полгода до школы бабушка записала меня в подготовительную группу. Я проходила туда всего две недели – и заболела. Не простыла, не подхватила инфекцию – заболела от страха. Я знала, что скоро приедет папа и заберёт меня навсегда из моего рая. Моё тело ослабло раньше, чем я сама это поняла. Меня положили в больницу.

Была у меня и другая бабушка – мамина мама, Валентина. Она жила на Соцгороде, в своём доме с высоким забором и закрытым двором. Это место всегда казалось мне чужим, холодным, застывшим во времени. У бабушки Вали я была всего несколько раз, и эти визиты запомнились мне скорее как испытания, чем как встречи с близким человеком.

Её дом был строгим, почти стерильным. Там ничего нельзя было трогать. Там не было игрушек. Не было тепла. И сама бабушка казалась такой же – холодной, жёсткой. Она со мной почти не разговаривала, словно меня не существовало. А если и замечала – то лишь затем, чтобы одёрнуть или напомнить, как нужно себя вести.

Единственным развлечением были кролики. Я кормила их травинками, копошилась в цветах или садилась на педальную железную лошадку. Белая, с нарисованной уздечкой и седлом, с красным сиденьем, на трёх колёсах, с педалями, как у велосипеда. Лошадка была старая, ржавая, тяжёлая. Чтобы сдвинуть её с места, нужно было приложить много сил, и я быстро уставала.

Иногда мне разрешали выезжать на этой лошадке за территорию дома, по микрорайону. Мне было пять лет. Никто никогда не задавался вопросом, что может случиться с ребёнком, который один бродит далеко от дома. Но радости это всё равно не приносило. Часы тянулись бесконечно, а одиночество было таким гнетущим, что даже солнце там светило как-то иначе – холодно и безучастно.

Однажды меня оставили у бабушки Вали на два дня. Я что-то съела и сильно отравилась. Утром я не смогла встать с постели. Бабушка поставила возле кровати ведро – и это была вся её помощь. Ни лекарств, ни воды, ни еды. Весь день я провела, обнимая это ведро, в рвотных судорогах. Иногда она заглядывала в комнату – просто чтобы проверить, жива ли я. Её лицо оставалось таким же суровым и равнодушным.

К вечеру она принесла тарелку с чёрствым куском хлеба и варёным яйцом. Сухая еда – от такого же сухого сердца.

На следующее утро за мной приехала моя первая бабушка. Слабая, измученная, я чувствовала себя так, будто вырвалась из тёмного, липкого сна. После этого – к моей огромной радости – меня там больше не оставляли.

Тем временем мои родители переехали в город Кингисепп Ленинградской области. Они обменяли квартиру в городе Шевченко на безобразный деревянный, старый дом в Кингисеппе. В конце лета, перед школой, они забрали меня.

И на этом моё счастливое, беззаботное детство закончилось навсегда.

Начался новый этап моей жизни.