Жизнь в ярких красках

Спасло меня, как ни странно, детское тщеславие: привычка заплетать косы туго, до последнего волоска, чтобы казались длиннее, и вплетать в них двухметровые банты, тянущиеся за мной почти как хвост кометы.

Я видела, как опускаюсь всё ниже, видела расплывчатые ноги плывущих наверху людей, и что-то похожее на обросшие илом скелеты на дне. Но не делала ничего: не сопротивлялась, не пыталась подняться. Словно зачарованная голубоватой мглой речной глубины, я просто медленно тонула, позволяла воде нести меня вниз.

Но вдруг что-то резко дёрнуло в гору – хватка, вырвавшая меня из оцепенения. Отец, нырнув за мной, заметил исчезающий в мутной пучине кончик моего банта и ухватился за него в последний момент. Так меня и спасли.

После этого случая в моей жизни было ещё множество встреч со стихией, каждая из которых могла стать последней. В бассейне я снова пошла ко дну. Потом утягивало на речке – на этот раз в ластах. На Чёрном море, в Магнетити, меня накрыла двухметровая волна, когда мы отдыхали там с матерью. И было ещё бесчисленное множество мелких эпизодов, когда вода вдруг оказывалась сильнее меня, и я захлёбывалась, терялась, паниковала.

Каждый раз рядом случайно оказывался кто-то, кто помогал. Случайность – единственная причина, по которой я всё ещё здесь.

И да, я до сих пор боюсь воды. Очередная фобия, подаренная жизнью навсегда.

Но беда подстерегала меня не только в воде. Однажды я едва не задохнулась дымом – тихим, коварным врагом, что выбирает ночь, чтобы ударить.

У сестры болели колени, и родители купили электрическую грелку, чтобы она прогревала их перед сном. Я попросила её: когда она закончит, пусть отдаст грелку мне – я хотела согреть ноги, которые всегда мёрзли. Сестра протянула её, уже клонясь ко сну, и предупредила:

– Ты только не усни. И выключи, если я первая задремлю.

Ну конечно… Я включила грелку на полную мощность – хотелось ускорить согревание, быстро получить желанное тепло и сразу же отключить. Казалось, что всё под контролем. Только казалось.

Проснулась я от отсутствия воздуха. Не от дыма – от пустоты. Будто кто-то вычерпал кислород из комнаты до дна. Я попыталась вдохнуть, но горло сжалось, а лёгкие разрывались от бесплодных рывков, ища хоть глоток спасения.

Я попыталась открыть глаза. Пыталась – но они не слушались, слезились, пекли будто огнём. В голове вспыхнула единственная мысль: «Грелка!»

Я рывком поднялась, на ощупь прорвалась сквозь горячий, плотный дым к окну, распахнула его и, дрожа, с жадностью глотала свежий воздух. Потом, почти вслепую, бросилась к двери, выдернув грелку из розетки.

Родители сидели в своей комнате – каждый со своей книгой, с открытым настежь балконом, где гулял прохладный воздух. Всё было спокойно, словно в другом мире, где ничего страшного не происходит.

Я влетела к ним, судорожно вдохнула и закричала:

– Горим!!!

– Кто горит? Где горит? – удивлённо, почти невозмутимо спросили они.

Но я уже неслась обратно – в комнату, спасать сестру. Папа вынес её из дымящегося помещения на руках, а мать, побледнев, долго поила её водой, пытаясь привести в чувство.

Грелка сгорела полностью. Половина матраса превратилась в чёрное, обугленное пятно, и кусок линолеума под кроватью тоже ушёл в дым, расплавившись до основания.

Вот так я «погрела ножки». Цена тепла оказалась слишком высокой – почти смертельной.

***

В каждом нашем девятиэтажном доме был подвал. Не просто помещение для труб и старых банок – а катакомбы, тёмные, вязкие, как ночной воздух перед грозой. Казалось, они уходят в бесконечность, пролегают под всеми домами сразу, соединённые тайными лазами, как швы на теле огромного подземного зверя.

Даже если наверху находилось десять подъездов – внизу это был один-единственный, общий, пугающий подземный мир. Мир, в котором ютился сброд, ночевали бездомные, прятались наркоманы и убийцы. Мир, куда нормальный человек не спускался без крайней нужды.

Подвалы дышали. Они были живыми.

Иногда оттуда поднимались странные звуки: хриплые шорохи, приглушённые голоса, словно спорили те, кто давно забыл человеческую речь, и шаги – тяжёлые, вязкие, словно по грязи. Кто там бродил? Человек? Зверь? Или что-то третье, вылепленное из тьмы, терпеливо выжидавшее, когда кто-нибудь рискнёт спуститься слишком глубоко?

Ходили слухи о пропавших детях – тех, кто убежал играть и не вернулся. О кошках и собаках, исчезавших без следа: будто земля под домами их заглатывала. Помню, как сосед с первого этажа зарезал жену и двое суток скрывался именно там, в наших катакомбах. Я представляла, как он сидит неподвижно, в слепой темноте, прислушивается к шагам в подъезде, к голосам наверху. Люди входят, выходят, хлопают дверями – и никто не знает, что убийца всего в нескольких метрах, за бетонной стеной, за тонкой решёткой вентиляции.

Иногда, заходя в подъезд, сразу за вторыми дверями, я встречала тех, кто жил там, внизу. Они сидели на ступеньках ведущие вниз в подвал, мрачные, потрёпанные, как будто пришли из самой глубины этого мира. Стоило мне появиться, их разговоры смолкали. Они поднимали головы медленно, почти синхронно, и смотрели – пристально, хищно, так, что холод прокатывался по позвоночнику.

В тот момент, когда их тяжёлые, липкие взгляды впивались мне в затылок, что-то внутри меня срывало стоп-кран. Я пулей взлетала по лестнице не бегом – рывком, отчаянным прыжком вверх, как зверёк, спасающийся от хищника. Сердце грохотало так громко, будто хотело вырваться наружу, выскочить грудной костью и унестись прочь быстрее меня самой.

Я неслась до третьего, до четвёртого этажа, не чувствуя ни ног, ни воздуха в лёгких. Казалось, за мной по ступенькам гонится стая волков – их горячее дыхание уже щекотало мои лопатки. И лишь добравшись до площадки, где свет становился ярче, а тьма не доставала, я решалась остановиться.

Только тогда, оглянувшись, дрожа, убедившись, что никто не преследует, я могла продолжить путь наверх – к нашей квартире на восьмом этаже, где было безопасно. Или казалось безопасным.

Этот страх засел во мне навсегда.

В каждой клетке.

В каждом нерве.

В каждом шаге вниз по лестнице – там, где начиналась тьма.

Подъезд. Две двери. Первая открывалась легко, но за ней оставалась вторая – внутренняя. За ней могло быть что угодно и кто угодно. Иногда, очень редко, в глубине подвала горел слабый свет, мерцающий, будто вот-вот потухнет. Но даже тогда я неслась вверх, не смея обернуться.

А если света не было – если лампочка перегорела или её выкрутили хулиганы, – всё становилось ещё страшнее. Намного. До дрожи в коленях, до судорог в пальцах, до панической атаки, которую я тогда ещё не умела обьяснить словами.

Ты открываешь дверь – и перед тобой абсолютная тьма.

Не просто отсутствие света, а густая, живая масса, в которой растворяется всё: стены, перила, воздух.

Тьма, которая будто делает вдох, готовясь проглотить тебя целиком.

В такие мгновения страх накрывал меня ледяной волной, от которой перехватывало дыхание. Сердце билось так яростно, что казалось – сейчас пробьёт грудную клетку и упадёт на бетонные ступеньки. Ноги сами уносили меня вверх по лестнице, по памяти, вслепую, спотыкаясь о края ступеней, скользя по холодным перилам.

На втором этаже окна были закрашены тёмной краской – кто и зачем это сделал, я не знала. Эта чёрная плёнка превращала нижнюю часть дома в настоящий подземный отсек, в котором не было ни отблеска, ни намёка на свет.

Я всегда пролетала этот этаж – мне казалось, что из этой тьмы кто-то наблюдает. Кто-то тянет руки, прислушивается, готовится шагнуть следом.

Только на третьем этаже я наконец могла остановиться.

Уткнуться ладонями в холодные перила.

Судорожно вдохнуть, потом ещё раз – уже со свистом, дрожащими губами.

И, затаив дыхание, долго смотреть в тёмный лестничный пролёт снизу вверх, пытаясь рассмотреть просвет между этажами, чтобы убедиться:

никто не идёт за мной.

никто не поднимается.

никто не вышел из мрака.

Лишь после этого я позволяла себе идти дальше – наверх, туда, где ждали свет и жизнь. Но тьма внизу никогда меня не отпускала. Она дышала мне в спину даже тогда, когда дверь восьмого этажа уже тихо закрывалась за мной.

Но лифт… лифт был ещё хуже. Их я боялась сильнее всех подвалов, всех лестничных пролётов, всей тьмы, что жила внизу.

Лифт был словно вмурован в дом, спрятан внутри бетонного тела здания. Снаружи – всего две тонкие металлические дверцы, сдвигающиеся в стороны. А внутри – узкое, душное нутро, куда едва помещались четверо. Стены, обшитые коричневыми панелями “под дерево”, казались тёплыми от человеческих рук, но это тепло было не живым – оно казалось липким, чужим. По углам – металлические уголки, холодные наощупь, будто рёбра.

Панель кнопок мерцала приглушённым светом: ровный ряд цифр, и внизу две самые зловещие – «Стоп» и «Вызов мастера». Последняя была особенно страшной: её существование будто заранее предупреждало, что помощи придётся ждать долго. И что ждать будешь в одиночестве, в запертом ящике.

Сколько раз я застревала в этом железном гробу?

Я уже не помню счёта.

Сначала – короткий толчок.

Потом – глухая, удушливая тишина.

Двери не открываются. Лифт дрожит, будто вздыхает. И вдруг стопорится окончательно – между этажами, в зазоре бетонной шахты, где нет ни верха, ни низа, только сдавливающая пустота.

Паника подступает не волной – цунами. Накрывает с головой.

Горло сжимается, пальцы раз за разом вдавливают кнопки. Иногда кабина подпрыгивает на несколько сантиметров – как будто вырывает тебя из одного ужаса, чтобы бросить в другой – и застывает снова. И тогда, в тонкой щели между дверями, мерцает жуткий разлом: тёмное, бесконечное Ничто, шахта, уходящая в глубину дома, как чёрная пасть.

Помощи в поломанном лифте приходилось ждать долго.

Иногда – слишком долго.

Почти всегда в лифте было нагажено, стены прожжены сигаретами, исцарапаны ножами, разрисованы непонятными символами. Однажды он был так прокурен, что, когда двери распахнулись на восьмом этаже, я буквально выползла на четвереньках наружу – задыхаясь, кашляя, еле держась на ногах, ползком выбираясь из этой задушливой ловушки.

Бывало, доезжаешь до первого этажа – и сердце проваливается в пятки: подвал совсем рядом. Двери вот-вот откроются, и кто знает, кто или что стоит перед ними, слушая гул кабины, чувствуя вибрацию твоего страха. Поэтому почти всегда я и спускалась и поднималась пешком по лестнице. Тихо, с опаской.

Этот страх остался во мне навсегда.

Он въелся, как ржавчина, как сырость, как запах старого подъезда.

И теперь, даже во сне, я снова оказываюсь в этом лифте. Он стремительно мчится без остановок – вверх или вниз, я уже не понимаю. Кабина дрожит, стены сужаются, воздух становится тяжелее, вязче. Я слышу ржавый скрежет тросов, чувствую, как темнота заполняет пространство вокруг… А он всё едет и едет. Далеко за пределы дома. В бесконечную гладь пространства.

И знаю: однажды двери действительно не откроются.

Никогда.

Помню, как в детстве, возвращаясь домой, я всегда бежала к двери квартиры, будто спасалась от чего-то неведомого. Тогда ключи были огромные – длинные, тяжёлые, как тюремные связки. Пока я возилась с замком, пытаясь попасть ключом в узкое отверстие, руки дрожали, а сердце колотилось так громко, что казалось – его слышно на весь подъезд.

Сначала металлическая дверь.

Потом вторая – обитая мягким дерматином, тугая и неохотно поддающаяся.

И всё это время меня раздирал один и тот же страх:

а если в этот момент кто-то выйдет из-за угла?

если чья-то рука вдруг схватит меня за плечо?

если тьма, притаившаяся внизу, доберётся и сюда?

От стены до моей двери – всего несколько шагов.

Но для меня это был коридор пыток.

Сплошной, выматывающий стресс, повторяющийся каждый день.

Мы жили на восьмом этаже. Но над девятым была ещё одна лестница – узкая, железная, ведущая под самую крышу. Там наверху тоже был свой мир. Мир, о котором редко говорили вслух. Там скрывались такие же ходы, как в подвалах: тёмные, пустые, соединяющие один дом с другим. Тайные пути, о существовании которых знали только те, кто никогда не должен был их увидеть.

За маленькой квадратной, железной дверью чердака был сплошной бетон, но в нём, в одной из стен – неприметный, скрытый лаз, ведущий куда-то дальше, в туманную неизвестность, на территорию соседнего дома.

И каждый раз, когда я поднималась по лестнице, взгляд невольно тянулся наверх. Мне казалось, что сверху, из чердака, кто-то тихо спускается вниз.

Ждёт.

Выбирает момент чтоб напасть.

Поэтому входя в подъезд, я никогда не чувствовала себя в безопасности.

Не было ни одного места, где можно было бы расслабиться.

Подвал.

Лифты.

Чердачные лазы.

Это была целая система страхов, сросшаяся с моим детским сознанием как вторая кожа. Панический ужас, от которого не скрыться ни в светлой комнате, ни за закрытой дверью.

Этот страх живёт во мне до сих пор.

Он не ушёл, не растворился – просто спрятался глубже, в самый тёмный угол сознания, где эхо прошлого шепчет по ночам.

И сейчас, в кошмарах, я снова захожу в подъезд.

Слышу, как за мной закрывается железная дверь.

Тянусь к кнопке лифта или к ступенькам – и вдруг вижу перед собой ту же самую черноту, от которой бежала всё детство.

Тьму, из которой вот-вот что-то шагнёт мне навстречу.

***

Каждое лето родители сажали нас с сестрой на поезд, и два долгих дня мы ехали одни, под присмотром проводницы, на Украину – к бабушке. Для меня это было возвращение домой. В мой маленький рай, где время текло иначе, мягко и лениво, словно тёплый мёд; где можно было наконец дышать полной грудью, отдыхая и душой, и телом.

Сестра же терпеть не могла эти поездки. Для неё дом был там, где родители. Она почти не знала бабушку, не чувствовала той невидимой, но крепкой нити, что с самого детства связывала меня с этим домом, с этим двором, с этой землёй.

У бабушки я сразу попадала под её неусыпный присмотр. Здесь сестра больше не могла меня ударить – разве что огрызнуться, да и то без особого эффекта: бабушкино спокойствие как будто гасило любые попытки ссор. Да и мне было не до неё. В соседний двор переехали новые семьи, и теперь у меня была настоящая компания: Анжела – на два года младше, и два мальчишки – Серёга Прима и Димка Лысенко, оба на два года старше. Мы переписывались весь год, аккуратно выводя буквы в тетрадных листах, вкладывая их в конверты, которые пахли домом и бабушкиной кухней. И когда наконец встречались – радость переполняла, как будто возвращалась какая-то утраченная часть меня.

Каждое утро, пока мы ещё спали, бабушка уходила на базар. Возвращалась нагруженная так, будто кормила не двух внучек, а целый лагерь: огромные липкие арбузы, сладкие дыни, абрикосы, персики, горы всего вкусного и летнего. Кукурузные палочки занимали все батареи в квартире – их было так много, что казалось, будто мы живём на складе детского счастья.

Мы просыпались под запах жареной картошки или пирожков. На кухне шкворчало масло, бабушка двигалась мягко и уверенно, и всё вокруг становилось нежным, домашним.

Вечерами мы валялись на диване, утопая в прохладных ситцевых наволочках, смотрели фильмы по маленькому чёрно-белому телевизору с тремя программами. Бабушка дремала на дедушкином пуфике – тот скрипел под ней едва слышно. Она опускала голову, клевала носом, а мы тихонько подсмеивались.

Иногда кто-то из местных пацанов подглядывал за нами в окно. В тёмном стекле вдруг появлялась чья-то голова – ровно настолько, чтобы виднелись глаза. Как только мы замечали шпиона, по комнате катился дружный визг ужаса. Бабушка вздрагивала, просыпалась и ругала нас, хотя было видно – пугается она больше нашего.

По субботам мы с сестрой ходили мыться в общественные бани. Две маленькие девочки, болтающие ногами на деревянных скамейках, ждущие свою очередь. До бань было минут двадцать пешком – улицы казались огромными, почти бесконечными. И никого тогда не удивляло, что детей отпускали одних. В те годы никто не думал про опасность: мир казался простым, пусть и не всегда добрым, но понятным.

И всё же именно те дороги, те бани, те дразнящие мальчишеские головы в окне, бабушкины рассветные базары и запах картошки делали лето настоящим. Полным жизни. Полным меня.

Этим летом сестра впервые решилась на нечто особенное. Вместе с двумя подругами они спустились в подвал – сырой, пахнущий ржавчиной и старым домовым мхом. Там, среди поломанных ящиков и облупленных стен, они пытались вызвать нечистую силу. Меня с собой не взяли. Сказали: ещё маленькая. Я кипела от злости, ходила за ними хвостом, но они были непреклонны.

Когда же девчонки вернулись – бледные, как побеленная известью стена, с глазами, в которых ещё дрожали тёмные всполохи, – я впервые не пожалела, что осталась за дверью. Они говорили шёпотом, сбивчиво, путаясь в словах, будто боялись, что то, что увидели, может просочиться наружу, если рассказать слишком ясно. И в их страхе было что-то настоящее, неигранное, тяжёлое.

Но самым странным открытием того лета стала вовсе не их история.

Самой странной оказалась я.

Иногда, оставаясь в полутёмном подъезде один на один – с кем угодно: мальчиком, девочкой, не важно – я вдруг чувствовала внутри себя что-то жуткое. Словно дикая, рвущаяся наружу сила пробуждалась в глубине груди. Я ощущала превосходство. Власть. Непонятное, липкое желание сделать что-то плохое, пусть я и не знала, что именно.

Меня завораживало, как в глазах других детей поднимается страх. Как он разгорается, как будто кто-то подносит к их душам невидимую спичку. И этот страх… приносил мне странную радость. Горячую, пульсирующую.

Что это было? Почему во мне просыпался монстр? Я не знала. Только чувствовала, как внутри поднимается волна ярости – мгновенная, как вспышка, – и накрывает меня целиком.

С годами этот порыв случался всё реже. Я училась его прятать, уговаривать, заглушать, словно капризного зверя, который требует выхода. Но он не исчезал полностью. Просто затаился.

Лето, как всегда, закончилось слишком быстро. Сестра вернулась домой.

А я – в ту ненавистную, чужую семью, где за меня давно уже кто-то расписал жизнь по полкам.

И всё, что произошло тем летом, уходило за мной, как тень – тихая, длинная, беспокойная.