После измены. В объятиях главного хирурга

Пришлось заново написать испорченную строку. Ручка скрипела. Владов больше не смотрел на меня, и я упрямо продолжала заполнять карту, хотя под столом так стиснула колени, что они заболели.

***

В столовой я выбрала стол с пустым местом напротив. Надеялась поесть без разговора о вчерашнем. Лена, интерн, сама подошла и села. Раньше мы вместе обсуждали наркозы за кофе; сейчас она сначала посмотрела через плечо, кто может нас услышать.

— Ева, — шепнула она, придвигаясь ближе. Она жевала мятную жвачку; шептала, едва размыкая губы. — Ты слышала, что говорят?

— Что именно? — я помешивала остывший суп.

— Что ты подсыпала ему успокоительное. Чтобы он не уходил к Нике. Что это не измена, а твоя истерика. И что ты опасна для пациентов, потому что можешь «случайно» ошибиться с дозой.

Я оставила ложку в супе. Разговор про измену теперь превращали в разговор про дозы. Если люди поверят, что я могу подмешать препарат мужу, на ближайшую операцию меня просто не позовут. Нужно понять, от кого Лена услышала это первой.

— Кто ещё знает? — спросила я ровным голосом, хотя сердце колотилось в висках.

— Весь этаж, — Лена отвела взгляд. — Извини. Я не могу... мне нельзя иметь с тобой дело.

Она встала и ушла. Я осталась одна среди шума столовой. Я перестала различать в супе вкус.

***

Детская комната при госпитале была тихой. Полумрак, запах детской присыпки и мокрого песка. Я пришла забрать Агату. Няня, женщина лет пятидесяти с добрыми глазами, встретила меня виновато.

— Папина знакомая заходила час назад, — сказала она, перебирая кубики. — Принесла игрушки. Сказала, что мама задержится на сложной операции и не сможет забрать вовремя. Агата очень расстроилась.

Я посмотрела на часы. До оговорённого времени ещё оставалось; Ника не могла не знать, когда у меня заканчивается смена. Няне она назвала другое время, а плакала из-за этого моя дочь. Я спросила, где Агата, не дожидаясь объяснений.

Агата сидела на полу, уткнувшись подбородком в колени. Я позвала её, она подняла опухшие глаза. Всё ещё плакала, уже без звука: похоже, успела устать даже от слёз.

— Мама? — её голос был хриплым.

Опустилась рядом и взяла её в руки. Дочь так крепко прижалась, что я почувствовала каждое ребрышко. От волос пахло ромашковым шампунем, который мы купили вместе. Я задержала лицо у её макушки, чтобы она не увидела моих слёз.

— Я здесь, котенок. Я здесь.

До квартиры сейчас всё равно не добраться: Ярослав сменил замки. В госпитале хотя бы была няня, которой можно сказать, где я. Я подняла Агату и пошла искать комнату на ночь.

На выходе из игровой зоны я чуть не столкнулась нос к носу с широкой грудью. Он придержал дверь локтем, оставляя меня возле порога.

Пришлось поднять голову: Владов стоял совсем близко. Он уже переоделся в тёмный свитер. Я заметила его плечи и тут же разозлилась на себя — дочь сопела у меня на шее, а я смотрела, как сидит на нём свитер.

— Объясни мне слухи, Самарина, — он не повысил голоса, но я остановилась. Значит, слух о «подсыпании» дошёл и до него.

Удержала Агату повыше: сползала с моего плеча, и от этого просьба о комнате становилась ещё срочнее. Лишь бы он не начал опять расспрашивать про слухи.

— Слухи не имеют отношения к фактам, — сухо ответила я. — Моя дочь голодна и напугана. Мне нужна безопасная зона. Разрешите остаться в служебном корпусе на ночь.

Он помолчал, посмотрел на Агату. Я ждала отказа, заранее перебирая места, где можно переночевать. Держать дочь становилось тяжело, но опустить её между нами на пол я не могла.

— Если ты хочешь играть в эту игру, Ева, научись не плакать на людях, — сказал он наконец. — Иди в 402-ю. Там чисто.

Он посторонился. Я прошла мимо, чувствуя, как его взгляд сверлит мне спину. Я хотела оглянуться, спросить, кто даст ключ от комнаты. Но он уже подозвал администратора. Я услышала номер — четыреста два — и не остановилась.

———

Палата 402 в служебном корпусе была пустой и стерильной. Белые стены, металлическая кровать, тумбочка. Я положила Агату на кровать, она уснула почти мгновенно, свернувшись калачиком.

Я повернулась к тумбочке и замерла.

Там лежал пакет. Аккуратно завязанный. Внутри — бутерброды с сыром, яблоко, йогурт. И новая книжка. Яркая, с твердой обложкой. «Сказки о маленьких героях». Почерк на этикетке пакета был строгим, угловатым. Хирургическим.

На этикетке был номер комнаты и его фамилия. Я положила пакет на кровать и расстегнула дочери сандалии. Владов слушал меня у игровой: голодна, напугана, негде ночевать. Я думала, он слышит только оправдания. А здесь были ужин, кровать и сказка, которую можно прочесть перед сном.

Я достала йогурт и поставила поближе к кровати. Утром дочь поест до того, как меня вызовут. На пакете не было просьбы, за которую пришлось бы расплачиваться; я всё равно несколько раз проверила этикетку.

От еды и книжки становилось легче, и я никак не решалась этому поверить. Владов ничего не попросил, даже спасибо не дождался. Я всё равно искала условие, как привыкла искать его в подарках Ярослава. Пока находила только номер комнаты на этикетке.

Я прижала книжку к груди, вдыхая запах типографской краски. Впервые за день я почувствовала, что могу дышать.

Свет в палате я гасила медленно, стараясь не потревожить сон Агаты. После коридорного шума в комнате можно было услышать, как дышит Агата. И вдруг — скрип двери.

Шаги в коридоре были тяжелыми, уверенными. Не Владова. Тот ходил бесшумно.

Дверь открылась. На пороге стоял Ярослав. Экран его телефона светился в полутьме, отражаясь в его глазах. На фото была Ника с ребенком. Улыбающиеся. Счастливые.

— Мы должны поговорить о твоей матери, Ева, — его голос был ледяным. — Она звонила мне. Ты не имеешь права забирать Агату без моего согласия.

Он сделал шаг внутрь, закрывая за собой дверь.

Глава 4

После ночного разговора с Ярославом я так и не уснула. Он ушёл лишь после того, как я потребовала не пугать Агату; согласия на возвращение домой от меня не получил. К утру меня вызвали в реанимацию. Там пахло железом и свежей кровью. Здесь нужно было смотреть на каталку, не на лица коллег. После разговоров с Ярославом я почти радовалась этому простому требованию: есть пациент, надо работать. Никто пока не спрашивал про семью.

На каталке лежал мужчина лет тридцати. Он пытался вдохнуть, но грудная клетка двигалась неровно. Множественные переломы рёбер, открытый пневмоторакс, внутреннее кровотечение. Монитор подавал тревогу, и я первым делом проверила кислород. Давление продолжало падать. Я проверила монитор ещё раз: на ошибку датчика надеяться не приходилось.

Анестезиолог моей смены застрял в другой операционной, где делали трепанацию. У каталки уже работали медсёстры, но врача у головы пациента не было. Я заняла его место.

На разъёме капельницы пальцы чуть подрагивали. Я была привычна к таким травмам, знала, что делать сначала. Но стоило вспомнить голос Ярослава — и хотелось перепроверить даже простейшее соединение. «Ты никогда не была хороша». Я выдохнула и всё-таки подключила линию.

Прикусила щёку, до боли. Это помогло перестать вслушиваться в голос мужа, которого здесь не было. Проверила лоток: трубка на месте, ларингоскоп исправен. Можно начинать.

— Интубация! — крикнула я сама себе, чтобы заглушить панику.

Взяла ларингоскоп и проверила свет. Обычно этого движения даже не замечаю; сейчас держалась за знакомую последовательность, чтобы не начать всё проверять по третьему разу.

— Стой!

Медбрат шагнул перед каталкой и потянулся к ларингоскопу. Я отвела инструмент: больше минуты на этот спор у нас не было. Он же смотрел на меня, а не на пациента.

— Тебя же отстранят за халатность, если ты сейчас полезешь без допуска! — прошипел он мне прямо в ухо. Его дыхание пахло луком и дешевым кофе. — Ника сказала... она сказала, что тебя нельзя подпускать к тяжелым. Ты можешь всё испортить!

Медбрат расставил руки перед каталкой. Пришлось остановиться с ларингоскопом, хотя пациенту становилось хуже. За дверью кто-то обсуждал Нику. Может, никто и не ждал моего обморока, но мне слышалось именно это: сейчас Самарина сорвётся и подтвердит всё, что о ней говорят.

Я посмотрела ему в глаза. Медленно. Подняла голову, чувствуя, как напрягаются мышцы шеи.

— У него брадикардия, — я показала медбрату цифры и не дала повернуться обратно ко мне. — Сорок ударов в минуту. Если он умрет, пока ты думаешь о моей карьере и сплетнях Ники, умрешь ты вместе с ним. Потом объяснишь, почему не дал врачу подойти к пациенту. Отойди.

Он моргнул, посмотрел на монитор. Затем наконец убрал руки и отступил, зацепившись ботинком за собственную ногу. Я прошла к голове пациента, не давая ему начать новый спор.

Я нырнула к столу. Открыла рот пациента, ввела клинок ларингоскопа. Глотка была узкой, отекшей. Нужно было поймать момент, увидеть голосовые связки.

В этот миг в реанимацию вошел Владов.

Я заметила Владова лишь когда он оказался у двери. Он остановился в дверях, скрестив руки на груди. Белоснежный халат контрастировал с красными пятнами на полу. Он сразу подошёл к каталке с другой стороны и коротко вызвал свою бригаду. На меня взглянул лишь раз — проверил, что я у головы пациента. От этого кивка стало легче удержать ларингоскоп.

Владов уже вызывал бригаду; мне оставались дыхательные пути. Ввела трубку, проверила вентиляцию и подключила аппарат. Пока руки делали знакомую работу, я могла не думать о его оценке.

Пациент начал стабилизироваться, но давление все еще оставалось критическим. Кровотечение не останавливалось. Нужно было срочно вскрывать грудную клетку, но бригада Владова еще не готова была к операции. Мне нужно было удержать давление, пока готовят вмешательство. Я смотрела на монитор и называла бригаде изменения.

Пульс исчез. Я сообщила об остановке и начала компрессии; медсестра придвинула дефибриллятор. Владов уже раздавал команды бригаде. Теперь можно было не слушать шёпот у дверей — только его голос и монитор.

И тут случилось худшее.

Регургитация. Заброс содержимого желудка.

На перчатки и поле выплеснулось содержимое желудка. От кислого запаха меня тоже замутило. Одна сестра отвернулась; я окликнула другую, стоявшую у головы пациента. Она была достаточно близко, чтобы сразу подать отсос.

Очень хотелось убрать испачканные руки. Я удержала их на месте до смены: сначала пусть другой человек примет компрессии.

Но я не отодвинулась.

— Отсос! — потребовала я. Медсестра у головы пациента освободила рот; компрессии принял медбрат. На короткой смене я стянула загрязнённые перчатки и надела новые. Меня ещё мутило от запаха, но руки уже делали нужное. За дверью могли ждать чего угодно. Здесь нужно было вернуть пульс.

Монитор запищал иначе. Аритмия. Фибрилляция желудочков.

Сердце пациента забилось хаотично, бесполезно. Дефибриллятор уже был заряжен. Нужен был разряд. Медбрат убрал руки по моей команде; я проверила, что никто не касается каталки.

Я уже приготовилась нажать кнопку и вдруг вспомнила его слова: всегда боялась ответственности. Господи, почему сейчас? Передо мной пациент, а я всё ещё спорю с отсутствующим мужем. Владов заметил, что я задержалась.

Рука зависла над кнопкой.

Владов сделал шаг вперед. Он не коснулся меня. Не взял мою руку. Он просто стоял совсем близко, так что я чувствовала тепло его тела через ткань халата.

— Смотри на сердце, Ева, — сказал он тихо. Он стоял достаточно близко, чтобы я расслышала это за аппаратами. — Не на прошлое.

Владов произнёс это спокойно, как обычное требование в операционной. Мне не пришлось просить повторить. Я услышала его поверх аппаратов, поверх Ярослава, которого здесь вообще не было.

Я ещё раз проверила монитор и предупредила бригаду о разряде.

Нажала кнопку.

Пациент дёрнулся от разряда. Медбрат стоял у ножного конца каталки, убрав ладони за спину. Я смотрела на монитор; боковым зрением замечала только красные перчатки Владова и медсестру, ожидавшую моей следующей команды.

Секунда. Две. Три.

На мониторе появился ритм. Медсестра подтвердила пульс. Давление начало медленно расти.

Мы вытащили его.

Отойдя от каталки, поняла, как болят ноги. Сесть было негде — все стулья оказались за людьми у дверей. Я прислонилась к краю стола и переждала дрожь; ещё минуту назад не замечала ни пола, ни собственной усталости.

— Самарина!

Администратор отделения, тот самый сухощавый мужчина с бегающими глазами, который собирал бумаги для проверки моей работы, подошел ко мне. Он держал в руках планшет и выглядел победителем.

— Нарушение протокола, — начал он, и его голос звенел торжеством. — Самовольное подключение к экстренной процедуре без санкционирования главного врача смены. Вы можете считаться уволенной немедленно. Ваша ошибка могла стоить нам лицензии...

Он не договорил.

Владов оказался рядом со мной быстрее, чем я успела моргнуть. Он положил руку мне на плечо. Тяжелую, горячую, властную. Плечо под его ладонью перестало дрожать. Он повернулся к администратору.

Администратор попытался обойти его плечо, чтобы снова обратиться ко мне. Владов повернулся следом и не дал подойти. Я впервые за весь разговор смогла не смотреть на планшет, который мне подсовывали.

— Она спасла жизнь, — сказал Владов. Громко. Так, чтобы слышал весь персонал. — Протокол нарушен? Нет. Протокол был бы нарушен, если бы мы ждали тебя и твои бумаги. Иди.

Администратор попробовал возразить, но Владов не дал отодвинуть себя от меня. Мужчина прижал планшет к груди и ушёл, оглядываясь на персонал у дверей. Мне не пришлось подписывать ещё одну бумагу прямо здесь.

Я всё ещё стояла возле него. Ладонь на плече удерживала от желания немедленно искать стул; когда дрожь стала слабее, Владов отпустил меня. Могла идти в ординаторскую сама.

— Ординаторская. Чай. Сейчас, — это был не вопрос. Это было следующее задание.

Глава 5

Ординаторская пахла крепким чаем и старой бумагой. Здесь было тихо. Только гул вентиляции и тиканье часов на стене. Я сидела напротив Владова, обхватив руками кружку. Кружка была горячей; я держала её обеими руками, не позволяя себе сразу обжечь рот первым глотком.

Владов молчал. Он сидел, сцепив большие пальцы рук на столе, и изучал мои руки. Пальцы ещё дрожали после компрессий; я прятала их за кружкой. Я передвинула пальцы по кружке. Он заметил, как они дрожат, а прятать их дальше стало неловко.

Я готова была начать оправдываться. Объяснять, почему полезла в операцию. Почему нарушила субординацию. Почему дрожат пальцы. Почему я вообще здесь сижу, а не дома, где меня ждут вещи, которые я не успела собрать.

— Я... — начала я, и голос сорвался.

Владов поднял руку, останавливая меня. Мне хватило этого движения, чтобы замолчать.

Он не хвалил меня за героизм. Не говорил, что я молодец. Ярослав сказал бы, что мне просто повезло. Я ждала похожей оговорки и от Владова.

— Руки у тебя не предательские, Самарина, — сказал он. Его тон был ровным, без эмоций, но я перестала прятать от него дрожащие пальцы. — Они честные. Работаем.

Я замерла.

Честные руки.

Он приглашал меня работать. После всех намёков на дозы, после разговоров у шкафчика — в свою бригаду. Я подняла кружку обеими руками, чтобы не расплескать чай. Спросить, уверен ли он, хотелось до боли. Но повторять за Ярославом его сомнения я больше не собиралась.

Я посмотрела на свои руки. Кожа была сухой, немного порванной на костяшках от грубого обращения с оборудованием. Костяшки щипало после мытья и антисептика. Я провела большим пальцем по трещинке и отдёрнула его.

Впервые за эти сутки я не чувствовала себя грязной. Я чувствовала себя живой.

На столе, рядом с моей кружкой, лежал мой телефон. Ярослав только что переслал мне сообщение Ники — даже здесь не оставлял в покое. Экран светился мягким голубоватым светом уведомления.

Я знала, кто там пишет. Не нужно было смотреть имя. На экране ещё светилось уведомление с его именем и пересланным текстом.

«Он спит? Я могу прийти?»

Ника.

Ярославу мало было знать, что я прочту. Он хотел моего ответа, хотя бы одного злого слова. Я придвинула кружку, закрыв ею часть экрана. Чай ещё оставался горячим.

Я не взяла телефон. Не смахнула уведомление. Не заблокировала номер.

Чай был слишком крепким для конца смены. Я всё равно допила его: хотелось закончить хоть что-то без объяснения причин.

Владов дождался, пока я поставлю пустую кружку, и придвинул ко мне расписание. Утренние операции. Моя фамилия напротив его.

— Завтра в восемь, — сказал Владов, вставая. Его стул скрипнул по линолеуму. — Бригада собирается. Агата будет в детской комнате при госпитале. Я прослежу, чтобы туда пускали только своих.

Он вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.

Я задержалась с пустой кружкой. На расписании оставалась моя фамилия. Пересланное сообщение Ники никуда не исчезло, но сейчас мне важнее было это расписание, которое можно прочесть без тошноты.

Я посмотрела на светящийся экран моего телефона. На эти слова, написанные его любовницей, которая теперь считала себя хозяйкой нашей общей квартиры, моего места рядом с Ярославом, нашего общего будущего.

Поймала себя на улыбке и не убрала её. Ника могла писать что угодно, но следующая смена была в моей карте, а не в её сообщении.

Я ещё не представляла, как выйду из этих разговоров с Ярославом. Зато знала, куда прийти завтра: в восемь, на первую операцию Владова.

Я встала, убрала телефон в карман и направилась к выходу. Мне нужно было домой. К дочери. К Агате, которая ждала меня не с папой-предателем, а с мамой-анестезиологом.

За окном начинался рассвет. Серый, холодный, но настоящий. Завтра я снова встану у операционного стола. Я задержалась у расписания, чтобы прочитать свою фамилию ещё раз.

В восемь я прихожу в ординаторскую с карточкой первой пациентки. Кофе ещё не успел остыть, а Ярослав уже здесь — хотя в расписании бригады его нет. Ярослав стоит у окна, спиной ко мне, в оконном стекле вижу, как он следит за мной, не поворачивая головы. Он даже не обернулся, когда бросил на стол заявление на отпуск, которое приготовил для меня. «Эмоционально нестабильна», — сказал он секретарю, повышая голос так, чтобы слышали все. «Такие руки опасны для пациентов. Уволим мягко».

Ручка оставила синее пятнышко у ногтя. Стираю его большим пальцем, чтобы не протянуть руку к заявлению. Мне хочется швырнуть бумагу обратно Ярославу. Вместо этого держу перед собой карту: пациента он мне ещё не отменил.

— Самарина ведёт, — говорит Владов от двери. Ярослав оборачивается, а я продолжаю сжимать карту.

Владов забирает карту и раскрывает назначения. Я узнаю своё время индукции. Он расписывается под планом: «В бригаду. Контроль лично». Ярослав стоит возле окна и видит эту подпись вместе со мной.

Муж оборачивается к Владову. Пока тот ставит подпись, говорить он не решается. — Тихон Сергеевич, это же... личное дело. Она сейчас не в ресурсе. — Ресурс измеряется в спасённых жизнях, Ярослав Андреевич, а не в твоём настроении. Владов возвращает мне карту. Его пальцы касаются моего халата, и я успеваю заметить запах антисептика и сигарет. — Работаем.