Закон трех отрицаний

А кстати, как это в принципе могло произойти? Ежедневник большой, такой в сумке не носят, его держат дома. Значит, листок могла вырвать или сама Аничкова, или ее племянник-алкаш, или кто-то из визитеров. У Аничковой теперь не спросишь, у племянника без предварительной подработки вопроса тоже спрашивать бесполезно, он будет все отрицать, если не запастись заранее аргументами. А вот визитеры…

Селуянов сорвал телефонную трубку, надеясь, что оперативник Витя еще не уехал к следователю. Ему повезло, Витя оказался на месте.

– Виктор, сделай ксерокопию со всех страниц. Не за десять дней до и после, а со всех, ты понял?

– Ага, – пробасила трубка.

Ладно, Витек сделает все как надо. А дальше? Осталось уговорить Рокфеллера.

Нет, не зря Настя не любила дачи и выезды на природу. Уже в первые часы пребывания в загородном домике Дюжина ее охватила такая тоска, что вешаться впору. Дождь, лес за окном серо-черный, мокрый, печальный, и никакого «очей очарования», никаких в багрец и золото одетых деревьев, все лгал поэт, обманывал, а может, про другое время осени писал, про сентябрь.

Утром все как-то быстро и удачно организовалось, к десяти часам в госпиталь приехал не только Павел Дюжин, но и Чистяков, и Юра Коротков. Все вместе они доехали до поселка с весьма романтическим и многообещающим названием Болотники, выгрузили Настю с палкой и Чистякова с тремя сумками, в одной из которых были книги, собранные по составленному заранее списку, в другой – видеокассеты, в третьей – Настины вещи. Дом оказался просторным, двухэтажным, со всеми удобствами и даже с отдельной ванной для гостей. Он ничем не напоминал те деревянные домики, которые в Настином сознании были связаны с понятием «дача».

Павел съездил в магазин и привез на дачу его хозяина для личного знакомства с госпожой Каменской. Хозяин был весел и любезен, оставил свой телефон и заверил Настю, что она может звонить в любое время, и все будет доставляться ей в течение получаса. Потом Настю на машине отвезли в местное лечебное учреждение, на инвалидном кресле довезли до кабинета главврача и решили все вопросы с процедурами, которые, разумеется, будут проводиться на дому.

Потом ели вкусные бутерброды и пили чай, много шутили, веселились. А потом стали разъезжаться – рабочий день, всем надо на службу.

– Ну что, мать, дорогу я теперь знаю, так что не заскучаешь, – бодро говорил Юра Коротков. – Буду тебя навещать, докладывать криминальную обстановку в городе.

– Я тоже буду приезжать, – пообещал Павел. – Но в любом случае ты сразу же звони, если что.

Чистяков уезжал последним, минут через десять после Дюжина и Короткова.

– Асенька, продержишься до вечера? – Он с тревогой всматривался в ее бледное лицо. – Я после работы приеду.

– Не нужно, Лешик. Тебе добираться придется часа два.

– Смотря где и какие пробки, – философски заметил муж, – может статься, что и все три. В пятницу вечером Кольцевая дорога забита, и через город тоже не проедешь. Но я все равно приеду, потому что ты никогда в жизни не ночевала одна в пустом доме за городом. А вдруг ты начнешь бояться?

– Не начну.

Она старательно строила из себя мужественную и спокойную подполковника милиции Каменскую, хотя на самом деле ее с каждой минутой все сильнее охватывала паника. Какая здесь тоска! Как здесь страшно! Она не выдержит и двух дней, куда там месяц!

– Я приеду, – мягко, но непререкаемо закончил дискуссию Алексей. – Завтра суббота, я пробуду с тобой до вечера воскресенья, а там решим. По крайней мере две ночи ты проспишь под моим чутким руководством, а дальше видно будет.

До вечера воскресенья Настя крепилась изо всех сил. Приступы панического страха охватывали ее по каждому поводу, начиная от незнакомого звука и кончая незнакомыми запахами. Ей, всю жизнь прожившей в городе, невдомек было, что жилье в многоквартирном доме и отдельно стоящий дом за городом звучат и пахнут совершенно по-разному, она не была к этому готова, во всем ей мерещились признаки подступающей опасности, она вздрагивала, обливалась холодным потом, роняла палку и с трудом унимала сердцебиение. Она не привыкла к просторам, к тому, что из окна видно бесконечное серое небо и бездонный мрачный лес, эта бесконечность и бездонность давили на нее невыносимой тяжестью.

Но Чистякову не нужно было знать об этом. Ему действительно далеко добираться, и Настя не хотела, чтобы он приезжал к ней ночевать каждый день и по утрам вскакивал ни свет ни заря, проводя ежедневно за рулем по пять-шесть часов. Ни к чему это. От их квартиры на «Щелковской» дорога на работу занимала у Алексея куда меньше времени, чем отсюда, из Болотников, и, когда они жили в Москве, проблема ежедневных поездок Чистякова в институт в Жуковском стояла не так остро, как она встала бы, если бы он решил жить на дюжинской даче вместе с женой. Настя жалела мужа и ни за что на свете не призналась бы, что не хочет жить на этой даче одна. Она вообще не хочет здесь жить. Но, к сожалению, пока больше негде.

В субботу и воскресенье Алексей, несмотря на Настино нытье, заставил ее выйти на прогулку и походить хотя бы пятнадцать минут. Оба раза она возвращалась в дом ослабевшая и потная от боли.

– Я не могу ходить так долго, – жаловалась она, – если нужно набирать объем тренировок, то пусть это будет пять раз по три минуты. Три минуты я еще могу вытерпеть.

– Асенька, доктор сказал – прогулка не менее пятнадцати минут подряд, и с каждым днем надо минуты прибавлять. Иначе ты не поправишься.

Ей хотелось закричать, зашвырнуть палку куда-нибудь подальше, лечь на кровать и не вставать больше никогда. Ей хотелось разрыдаться от боли и тоскливого страха. Но – нельзя. Пока Леша здесь, надо держать себя в руках.

В воскресенье вечером они попрощались до следующей пятницы. Настя храбрилась и говорила, что ей здесь нравится и она с удовольствием поживет в покое и тишине наедине с собой. Чистяков глядел на нее недоверчиво и повторял, что, если только услышит в ее голосе что-нибудь не то, немедленно приедет, и пропади она пропадом, эта работа.

Вот за ним закрылась дверь. Вот заворчал двигатель машины, зажглись фары. Вот и звук и свет стали удаляться.

И тут Настя дала себе волю. Она рыдала громко, отчаянно, захлебываясь и задыхаясь, сморкаясь и кашляя. Она стучала палкой по полу, била кулачками по мягкой кровати, она отдавалась истерике самозабвенно, не сдерживая себя и не пытаясь успокоиться.

А потом внезапно уснула.

Зоя Петровна Кабалкина чувствовала себя абсолютно счастливой женщиной. Понимание того, что она счастлива, пришло к ней более трех десятков лет назад и с тех пор не покидало ни на один день. Она обожала своего мужа и твердо знала, что он отвечает ей такой же сильной и глубокой любовью. Они вырастили чудесную дочь Любочку, добрую, веселую, неунывающую, подарившую им двух очаровательных внучат. Правда, было время, когда старшая дочь Зои Петровны, Анита, отдалилась от нее и вроде как оторвалась от семьи, но и эта трещина к настоящему времени давно заросла. Анита с годами стала мудрее и терпимее, сдружилась с Любочкой, и теперь недели не проходит, чтобы не навестила Зою Петровну, ее мужа и своих деда с бабушкой – Зоиных стареньких родителей, которые, благодарение судьбе, все еще живы и вполне бодры, несмотря на весьма преклонные года: бабушке Прасковье как раз сегодня исполняется девяносто, а деду Петру и вовсе девяносто три стукнуло.

В первый раз Зоя Петровна вышла замуж в девятнадцать лет. Была она в ту пору студенткой Института кинематографии, которая удачно попалась на глаза кинорежиссеру, подыскивавшему юную актрису для своего нового фильма. Зоя была сказочно хороша собой и не лишена таланта, кинопробы прошла успешно и снялась у именитого режиссера в главной роли. Слава обрушилась на ее прелестную головку с мощностью Ниагарского водопада и со столь же сокрушительными последствиями. Ее фотографии печатались на обложках журналов и во всех газетах, ее узнавали прохожие на улицах, ее окружали толпы поклонников, просивших автографы. И у нее, конечно же, мгновенно сложилось твердое убеждение в том, что ей отныне уготована блестящая жизнь, полная праздников и удовольствий.

В эту схему как нельзя лучше вписался известный художник, дважды лауреат Сталинских премий Станислав Оттович Риттер, с которым Зоя познакомилась в Кремле на приеме по случаю десятой годовщины Победы в Великой Отечественной войне. Риттер был на семнадцать лет старше и к тому же женат, но это ничему не помешало. Развод с первой женой он оформил в рекордно короткие сроки, после чего сделал официальное предложение молодой кинозвезде, которая к тому времени снялась еще в одном фильме, не менее ярком и успешном, чем предыдущий.

Станислав Оттович вел свою родословную от тех самых немцев, которые приехали в Россию еще во времена Петра Великого, и давно уже Риттеры превратились в самых настоящих русских, хотя знание немецкого языка передавалось из поколения в поколение и считалось в семье обязательным. В глазах Зои знаменитый художник был окружен ореолом «заграничности», и это существенно прибавляло ему привлекательности наряду с такими немаловажными факторами, как слава, наличие огромной квартиры в «высотке», автомобиля и дачи. В «высотках» жили в те времена только «самые-самые», да и автомобили в личной собственности встречались куда как нечасто. Вдобавок ко всему Риттер был статным элегантным мужчиной, умел красиво ухаживать и ввел свою юную возлюбленную в круг самых известных людей страны – писателей, музыкантов, художников, крупных ученых.

Одним словом, Зоенька ни секунды не сомневалась в том, что более подходящего мужа для нее просто быть не может.

И разумеется, во время Всемирного фестиваля молодежи и студентов знаменитая молодая актриса Зоя Риттер принимала самое активное участие во множестве мероприятий. На одном из концертов она познакомилась со студенткой из Испании, дочерью пламенного борца с франкистским режимом, Хуанитой Геррера. Хуанита довольно прилично говорила по-русски, и девушки быстро сдружились. Узнав, что Зоя на четвертом месяце беременности, Хуанита радостно заявила:

– Мы с тобой теперь сестры, и давай договоримся, что я буду крестной матерью твоего ребенка.

– Но ведь ребенок родится, когда тебя не будет в Москве, – возразила Зоя. – И потом, у нас крестить нельзя, за это могут из комсомола исключить.

– Да? – Испанка призадумалась, потом решительно тряхнула головой. – Ну и что? Пусть это будет нашей тайной. Мы сейчас придумаем имена для мальчика и для девочки, и ты дашь мне слово, что назовешь ребенка именно так, как мы придумаем. А я буду всегда молиться за своего крестника.

На том и порешили. Имена выбирали долго и вдумчиво, обеим хотелось, чтобы имя Зоиного малыша было хоть как-то связано с испанской крестной. Мальчика решили назвать Иваном, поскольку сочли, что Иван аналогичен Хуану, для девочки же выбрали имя Анита.

Родилась девочка. Уже лет в шесть, узнав историю происхождения своего имени, она буквально заболела Испанией. К десяти годам Анита прочла огромное количество книг, где был хотя бы один абзац, посвященный истории или культуре этой страны. Она упросила мать найти педагога по танцам, чтобы научиться танцевать фламенко. Она училась в музыкальной школе по классу гитары и ходила три раза в неделю на уроки испанского языка.

Педагог по танцам преподавал в театральном вузе, и когда для какого-то фильма понадобилось найти девочку-подростка, танцующую фламенко, имя Аниты Риттер всплыло самым естественным образом. Красивая, умненькая не по годам, не только танцующая, но и играющая на гитаре (а это значит, что можно снимать не только крупные планы лица, но и общие планы, на которых видны руки) девочка оказалась для создателей фильма настоящей находкой. Под нее даже сценарий был переписан, чтобы из крошечного тридцатисекундного эпизодика получилась роль минут на пять со словами.

С ролью Анита справилась более чем удовлетворительно, и Зоя Риттер с полным правом с этого момента считала, что жизнь ее удалась. Мало того, что собственная карьера в кино состоялась, так еще и муж всем на зависть, и дочка – матери на радость.

Однако очень скоро ей пришлось свои взгляды пересмотреть. И причиной стал веселый и обаятельный мастер станции техобслуживания, который чинил Зоину «Победу». И что уж в нем было такого необыкновенного, Зоя поначалу даже не поняла. Ну парень, лет на пять моложе ее самой, ну глаза яркие, ну зубы белые, ну смех заразительный да улыбка веселая. И что? Разве это может перевесить все достоинства, которыми обладает Станислав Оттович? Конечно, не может. А то, что рядом с Гришей Кабалкиным Зою охватывают какие-то ранее неведомые ощущения не то тяжести в ногах, не то легкости в голове, так это сущая ерунда, это так… Как «так», она додумать не могла, потому что действительно ничего похожего никогда не испытывала.

Тем не менее после знакомства с Григорием Зоя стала вдруг необыкновенно остро ощущать тяжесть бремени быть женой самого Риттера. Она и раньше замечала свое несоответствие уровню образованности мужа и его друзей и старалась побольше молчать и не высовываться, чтобы не ляпнуть что-нибудь эдакое, из-за чего Станиславу Оттовичу придется ее стесняться. Муж постоянно давал ей понять, что у нее провинциальные замашки и плебейские вкусы, Зоя же принимала критику как должное, внимала супругу с открытым ртом, одевалась только так, как ему нравилось, и делала только то, что он велел. Необходимость соответствовать «самому Риттеру» превратилась в тяжкий ежедневный труд, но Зоя считала его неизбежным элементом той красивой жизни, для которой, как она полагала, была создана, и безропотно меняла наряды и следила за каждым своим словом, повинуясь указаниям мужа.

И вдруг оказалось, что можно болтать часами на любые темы, не боясь показаться глупой и необразованной, можно носить кофточки с рюшечками, которые ей так нравятся и которые вызывают у Риттера гримасу брезгливости, и при этом слышать, что она самая нарядная, самая чудесная, самая красивая, что с ней легко и радостно.

Зое понадобилось несколько месяцев, чтобы осознать, что происходит. Истина открылась ей в тот момент, когда она поняла, что беременна. Разумеется, не от мужа. Ни о каком аборте даже речь идти не могла, она была счастлива, она хотела этого ребенка. Она больше не хотела блистать рядом со светским мужем, она хотела только одного: выйти замуж за Гришу Кабалкина, варить ему борщи, стирать носки и рубашки, родить ребенка и воспитывать его. Зоя поняла, что волею судьбы попала не в свою колею и живет не своей жизнью, что кино и богема, светская жизнь и светские интриги – для других, а ее призвание – быть женой и матерью. Причем женой именно Григория Кабалкина, а не кого-то другого, и матерью именно его ребенка, а не чьего-то еще.

Хорошее воспитание Станислава Оттовича позволило обойтись без грандиозного скандала. Зоя быстро собрала вещи и вместе с Анитой переселилась к Грише в однокомнатную квартирку в хрущевском доме. Через месяц был оформлен развод, еще через месяц сыграли свадьбу, Зоя сменила фамилию и из Риттер превратилась в Кабалкину, а вскоре родилась Любаша.

После родов Зоя сильно располнела, но не предпринимала ни малейших усилий, чтобы привести фигуру в порядок. Пару раз ее приглашали на кинопробы, но, увидев вместо стройной красавицы бесформенную тушу, даже не пытались скрыть разочарование. Очень скоро о ней как об актрисе все забыли, но ни Зою, ни ее нового мужа это не расстроило. Гриша манипулировал запчастями и очень прилично зарабатывал, сама же Зоя, отсидев положенный срок в декретном отпуске, устроилась в Дом пионеров руководить театральным кружком. Станислав Оттович исправно платил солидные алименты на Аниту, пока той не исполнилось восемнадцать. Одним словом, семья отнюдь не бедствовала.

Анита, правда, так и не сумела полюбить веселого и обаятельного Гришу, хотя виду не показывала, была вежливой и послушной девочкой. Закончила школу с золотой медалью, легко поступила в инженерно-физический институт, рано вышла замуж (по стопам матери пошла) и от семьи оторвалась. В двадцать пять лет стала кандидатом наук, в двадцать девять – доктором, и Зоя гордилась своей необыкновенной дочерью, такой умной и талантливой. А то, что они редко видятся, – ну что ж, у Аниты своя жизнь, своя наука, свои друзья. Да и характер у нее такой… холодноватый. Металлический характер. Будь он другим, разве сумела бы Анита так много и упорно учиться с самого детства, и в общеобразовательной школе, и в музыкальной, да на одни пятерки, да вдобавок танцы и испанский язык, и еще кружки какие-то.

Зато младшая дочь, Любочка, характером пошла в Зою и Григория, теплая, родная, любящая. В школе училась спустя рукава, никаких дополнительных знаний приобрести не стремилась, зато всегда была окружена друзьями, которых неизменно приводила домой, знакомила с родителями и угощала мамиными пирогами. После школы поступила в какой-то непрестижный институт (в престижный с ее знаниями даже и пытаться было бы глупо), училась на бухгалтера, а в 1990 году, когда получила диплом, устроилась при помощи тогдашнего своего кавалера на частное предприятие. И, к немалому удивлению Зои, стала получать хорошую зарплату, о какой в прежние времена бухгалтеры и не мечтали.

Дальше события стали развиваться с той же скоростью, с какой менялась экономическая ситуация. В ходе приватизации Григорию Кабалкину удалось стать владельцем станции техобслуживания, Любочка же, освоив бухгалтерские премудрости и набравшись опыта, быстро пошла в гору и добралась до должности финансового директора крупной фирмы. Замуж, правда, так и не вышла, зато двоих детишек родила от мужчин, которых любила, а это, по мнению Зои Петровны, дорогого стоило. Гриша заработал достаточно, чтобы купить новую большую квартиру, и они забрали из провинции престарелых родителей Зои Петровны, которым уже трудно стало жить без посторонней помощи.

Одним словом, жизнь свою Зоя Петровна Кабалкина считала удавшейся и счастливой, и даже Анита в последние годы словно приблизилась к семье, стала часто бывать у них, а звонит так и вовсе каждый день. И к Грише хорошо относится, и с Любочкой дружит. Старшей дочери уже сорок пять, к этому возрасту мудрость приходит и понимание того, что дороже любви и теплого отношения ничего на свете нет. Наверное, и Анита это поняла.

Первой, как обычно, прибежала Любочка с ребятишками, мальчиками пяти и трех лет. Расцеловала родителей и пошла поздравлять бабушку с девяностолетием. Следом за ней к матери зашла и Зоя, держа внуков за руки. Бабка Прасковья сидела в кресле нарядная и сияющая, морщинистые щеки порозовели, спрятанные в складках глаза блестели, она с удовольствием разглядывала Любочкины подарки: красивую вязаную кофту, меховые тапочки и высокую стопку любовных романов и детективов. Зоя Петровна наугад раскрыла две-три книги – шрифт крупный, молодец, девочка, знает, какие бабке подарки выбирать. Прасковья – заядлый книгочей, только зрение уже не то, мелкий шрифт ей читать трудно.

– А Нюточка когда придет? – спросила Прасковья, усаживая к себе на колени младшего правнука.

– Скоро, мама, скоро, не волнуйся, – ответила Зоя. – Придет твоя Нюточка.

– И опять одна? – продолжала допрос мать.

– Наверное.

– Господи, что ж она замуж-то не выйдет никак! Ребеночка бы родила, что ли, вот как Любаша, а то так бобылкой и помрет.

– Мама, Анита уже была замужем, ты что, забыла? – засмеялась Зоя.

– Была-то была, а только раз детей нет, так и не замужество это, а так, баловство одно, плотские утехи. Ох, жалко мне девку, неудалая она какая-то у вас получилась.

– Да что ты, бабуля, – Любаша горячо встала на защиту сестры, – ну какая же Анита неудалая? Умница, красавица, доктор наук. И не смей ее жалеть, она в полном порядке. Знаешь, как сейчас говорят? «В полном шоколаде».

– В шоколаде? – недоверчиво повторила старуха вслед за внучкой и усмехнулась: – Ну ладно, коли так.

И тут же снова вздохнула:

– Все равно жалко ее. Вот хоть и умница, и доктор наук, а бабьего счастья у нее нет. Мужика бы ей хорошего надо.

– Да есть у нее мужик, бабуля, что ж ты так переживаешь!

– Ой, Любка, разве ж это мужик? Драчун-прыгун, одно слово.

Тренькнул дверной звонок. Зоя Петровна метнулась в коридор и тут же снова заглянула в комнату.

– Анита идет. Мама, я тебя умоляю, не заводи при ней этих разговоров. Ты же знаешь, она обижается.

– А чего ей на меня обижаться? – резонно возразила Прасковья. – Я ведь правду говорю, ничего не выдумываю. Бобылка и есть.

– Мама!

Но Зоя Петровна опоздала с предупреждениями. Муж успел открыть дверь, и вошедшая Анита услышала окончание разговора.

– Это кто бобылка? Опять я? – весело спросила она прямо с порога. – Привет, мамуся. Привет, дядя Гриша. Снова бабушка завела свою шарманку?

– Ой, да не обращай ты внимания, – засуетилась Зоя Петровна, принимая у дочери объемистый пакет с подарками для именинницы. – Мелет сама не понимает что.

Анита повесила на вешалку дорогое элегантное пальто, поправила перед зеркалом прическу, которая и без того была идеальной – гладкой, без единого выбившегося волоска, с тяжелым узлом на затылке. Такую прическу она носила с пятнадцати лет и ни разу не меняла.

– Как я выгляжу, мамуся?

– Прекрасно, – улыбнулась Зоя Петровна. – Ты молодеешь с каждым годом. Как тебе это удается?

Анита молча пожала плечами и улыбнулась:

– Тайны природы, наверное. Ну, где наша юбилярша? Пойду поздравлю ее. Заодно выслушаю очередную порцию вздохов о моей неудавшейся жизни. Да ладно, мамуся, – Анита рассмеялась, заметив, как мгновенно помрачнела Зоя Петровна, – не волнуйся, я не обижаюсь на бабушку. У нее свои представления, у меня – свои. Не ссориться же из-за этого с родными, правда? Что бы она ни говорила, она остается моей бабушкой, то есть твоей мамой, а если бы она не родила тебя, то не было бы и меня, поэтому я всегда буду ей благодарна, что бы она ни вытворяла.

Зоя Петровна проводила глазами старшую дочь, скрывшуюся в комнате родителей, и в очередной раз мысленно возблагодарила судьбу за то, что Анита стала такой мудрой и доброй.

Через полчаса вся семья сидела за обильно накрытым столом. Зоя Петровна зорко следила за тем, чтобы тарелки у всех были полны, и краем уха прислушивалась к разговору между дочерьми.

– Ты Валерку давно не видела? – спросила Любочка у Аниты.

– Недели две, наверное. Он в командировку уезжал, недавно только вернулся. А что?

– Я вчера с ним встречалась, – Люба понизила голос. – По-моему, с ним что-то не то. Ты не замечала?

– Да нет вроде бы. С женой у него не то, это точно. А с ним самим все в порядке.

– Нет, Анита, он вчера странный был какой-то… напряженный. Разговаривает со мной, а сам о чем-то другом думает, отвечает невпопад.

– Значит, на работе проблемы, обычное дело, – беззаботно ответила Анита. – Хотя…

– Что? – встрепенулась Люба, даже вилку положила.

– Нет, ничего, Любаша. Ничего, – Анита покровительственно похлопала сестру по руке. – Не беспокойся. У Валеры бизнес, а там в любой момент могут возникнуть неприятности.

Зоя Петровна тихо радовалась. Мало того, что Анита вернулась в семью, мало того, что с Любочкой подружилась, так она и с Валерой общается, и Любочку с ним познакомила. Станислав Оттович был в шоке от того, что молодая кинозвезда променяла его на мастера из автосервиса, да еще на несколько лет моложе себя, и единственным способом выхода из шокового состояния ему виделась новая женитьба. Женился он, как и в первые два раза, на девушке девятнадцати лет от роду. Он еще Зое в свое время объяснял, что девятнадцать лет для него возраст магический. Восемнадцать – слишком близко к несовершеннолетию, а двадцать – это уже двадцать, это уже не то. Только девятнадцатилетняя девушка имела шанс стать женой Риттера.

Станислав Оттович женился очень быстро, и сын в новом браке появился меньше чем через год после рождения Любочки. Риттер никогда не делал попыток познакомить Аниту с единокровным братом, он вообще словно забыл о существовании дочери. Конечно, Аните было обидно, но она сумела переступить через свои детские чувства и после смерти отца познакомилась наконец с Валерием и его матерью и женой. А потом и Любочку с ними познакомила. Они стали хорошими друзьями. Ведь как это неправильно, когда на свете живут родные люди и не видятся друг с другом. Анита росла одна, на маленькую сестренку внимания не обращала, да и некогда ей было, все училась, занималась, а когда к мужу переехала, Любаша только-только в школу пошла. Так что и младшая девочка, считай, без сестры выросла. И Валерик всю жизнь был один. Зато как хорошо, что они теперь все вместе – две сестры и брат! И пусть Любочка с Валериком не родные, все равно они брат и сестра, настоящие друзья. Какая же Анита молодец, какая же умница!

Зажужжал мобильный телефон, висящий у Любы на поясе джинсов.

– Да, слушаю, – по-деловому порывисто ответила она на звонок и тут же залилась краской, занервничала.