Моя Дорогая Эва

Глава 4

С кухни, допивая третий стакан чая, я увидел, как эта девчонка — Эва — снова вышла из своей комнаты. Вышла не как раньше, сонная и неуклюжая, а какая-то скованная, будто натянутая струна. Она прошлась взглядом по кухне, встретилась глазами с Софией, но та что-то весело говорила, и направилась к входной двери. Её лицо было бледным, а губы плотно сжаты. Лёха в этот момент разглагольствовал перед Стасом, размахивая руками, рассказывая какую-то нелепую историю про недавнюю пьянку. София, расставив по столу чашки, периодически вставляла реплики, то подтверждая, то с возмущением опровергая его рассказ. Всё было шумно, по-домашнему, и я, сидя в углу, чувствовал себя тут инородным телом. Эта квартира, эта компания, эта вся обстановка — всё было из другой, параллельной, более хаотичной и бедной жизни.

Подруга Софии — Эва — была её полной, разительной противоположностью. И дело не только во внешности, хотя и тут контраст бросался в глаза. София излучала энергию, даже когда просто наливала чай. Она одевалась ярко, сочно, как будто боролась с окружающей серостью. Эта же, Эва (что за странное имя, в самом деле?), казалось, нарочно стремилась к этой серости, растворялась в ней. Одежда — невзрачные джинсы, простенькая кофта, никакого макияжа, волосы, собранные в небрежный хвост. Даже движения у неё были какими-то приглушёнными, будто она боялась занять лишнее пространство. Ей хоть восемнадцать есть? На вид — студентка, но какая-то… выжатая. Я видел, как она меня разглядывала за завтраком. Взгляд был не любопытствующий, не заигрывающий, а скорее аналитический, пытающийся что-то вспомнить или сопоставить. Смутило ли это меня? Ни капельки. Я привык к тому, что на меня смотрят. По-разному: с завистью, с интересом, с подобострастием. Её взгляд был из разряда безобидных. Просто фон.

Я уже внутренне отсчитывал минуты, когда Лёха закончит свой бесконечный рассказ и мы наконец поедем. Договорились, что подброшу его и Стаса, раз у Лёхи своей машины сейчас нет — сдал на техосмотр. Сидение в этой тесной, прокуренной кухне начинало действовать на нервы. Я встал и пошёл в сторону ванной — умоюсь прохладной водой, освежусь и скажу Лёхе прямо, что всё, ждать больше не намерен.

Подойдя к двери ванной, я получил неожиданный обзор на часть коридора. И замер. Эва стояла напротив входной двери. Напротив неё, втиснувшись в узкое пространство между дверью и косяком, стоял высокий светловолосый парень. Очень на неё похожий — та же бледность кожи, схожий разрез глаз, но во взгляде было что-то жёсткое, колючее. Он был одет в дорогое, но как-то безвкусно сшитое пальто, его волосы были идеально уложены. От него веяло холодом улицы, и каким-то внутренним напряжением.

До меня долетели обрывки фраз, произнесенные негромко, но с такой интонацией, от которой по спине пробежал холодок.

— …Ты снова хочешь оказаться в больнице? — говорил парень настойчивым, сдавленным шёпотом, в котором не было вопроса, а было утверждение. — Думаешь, я шучу? Никого не волнует, чего ты хочешь. Ты должна. Точка.

Взгляд Эвы был прикован к полу, к капелькам талого снега, которые падали с ботинок парня на облезлый линолеум. Она тихо, почти невнятно, ответила:

— Ты говоришь прямо как он… — её голос дрожал, срывался на шёпот, и в этом шёпоте была не детская обида, а что-то более глубокое и взрослое — отчаяние, смешанное с усталостью. Эва делала маленькие шаги назад, вглубь коридора, будто физически пытаясь увеличить дистанцию между ними.

«Вот только истерики или сцены тут не хватает», — с раздражением подумал я, останавливаясь в дверном проеме ванной. Вся эта ситуация — моё вынужденное присутствие здесь, этот ремонт, теперь вот эта семейная (я уже понял, что это, скорее всего, брат) разборка на пороге — бесили меня. Я оказался втянут в чужую драму, в которой не желал участвовать.

В этот момент парень резко шагнул вперёд, схватил Эву за запястье и притянул ближе к себе. Движение было резким, властным, без тени сомнения в своём праве. Он наклонился и что-то прошипел ей в ухо — я не разобрал слов, но интонация была унижающей, полной презрения. Затем его взгляд, скользнув по её лицу, остановился на руке, которую он сжимал. Его пальцы впились в тонкое запястье так, что даже с моего расстояния было видно, как побелела кожа. И вдруг — он резко отпустил её, отдернул руку, словно обжёгся о раскалённый металл. На его лице мелькнуло что-то вроде растерянности или даже… страха? Но оно тут же сменилось привычной жесткостью.

И в этот самый момент его глаза, оторвавшись от Эвы, встретились с моими. Я стоял в полутьме коридора, наблюдая за этой сценой, и не сделал ни малейшей попытки скрыться.

— А это ещё кто? — прорычал парень, уже не шёпотом, глядя прямо на меня. Его голос стал громче, в нём зазвучали ноты агрессии, направленной уже на новый объект. — Что за швейцар тут у тебя стоит?

Эва резко обернулась, увидела меня, и в её глазах вспыхнула паника, смешанная со стыдом. Она затараторила, заслоняя собой парня, словно пытаясь смягчить ситуацию:

— Игорь, это… это просто… У нас в гостях друзья Софии! Тут Лёша и Стас, Стаса ты помнишь, вот… — она мотнула головой в мою сторону, — а это Денис! Они помогали обои клеить… Лёша позвал…

Парень — Игорь — не отводил от меня взгляда. Его глаза, холодные и оценивающие, скользнули по моей фигуре, по лицу, и в них на долю секунды мелькнула та самая искорка узнавания, которую я уже ловил сегодня на себе. «Где-то видел». Но тут же она погасла, будто её и не было, задавленная более насущными эмоциями — злостью и раздражением. Он что-то тихо, но очень резко и отрывисто сказал Эве, не сводя с меня глаз, развернулся и вышел, хлопнув дверью с такой силой, что задребезжала фурнитура. В принципе, он мог видеть меня где угодно — в деловых сводках, на фото в статьях про молодых предпринимателей, чёрт возьми, я пару месяцев назад был на одном из городских бизнес-форумов, и фото висело на баннере в центре. Но вряд ли он связал бы того ухоженного парня в костюме с тем, кто стоял сейчас в спортивных штанах в захолустной квартире, пахнущей обойным клеем.

Эва ещё несколько секунд стояла у двери, не двигаясь, будто заворожённая, глядя на деревянную панель. Плечи её были напряжены, спина прямая. Потом она медленно развернулась. И посмотрела на меня. В её широко распахнутых, серо-голубых глазах стояли слёзы. Они не текли, а просто стояли, делая её совсем беззащитной. Но Эва не плакала. Она смотрела прямо, и в этом взгляде была не просьба о жалости, а что-то другое — стыд, может быть. И усталость. Бесконечная усталость.

«Ну, как я и думал. Начинается. Сейчас будет поток оправданий, слёз или что-то в этом роде», — промелькнуло у меня в голове с привычным цинизмом. Я приготовился к неловкости.

Но она ничего не сказала. Просто опустила взгляд, сделала глубокий, неровный вдох и пошла мимо меняв свою комнату. Когда она проходила на расстоянии вытянутой руки, я невольно обратил внимание на детали. Да, она в самом деле миловидна. Неброска, но симпатична. Чистые линии лица, прямой нос, губы, которые сейчас были плотно сжаты. «Симпатичное личико, как у многих таких тихонь, — с долей высокомерия и облегчения заключил я про себя. — Вот почему она показалась знакомой. Она просто серая мышка, а они все чем-то похожи. Одним лекалом штампованы — робкие, неуверенные, вечно чего-то боящиеся».

— Мерцов, чё, поехали? — окликнул меня с кухни Лёха, направляясь ко мне. Он, видимо, ничего не слышал, увлечённый своим рассказом.

— Да, — коротко ответил я, выходя из оцепенения. — Наконец-то. Я тебя у подъезда ждать буду, спустись через пять минут.

Я вышел первым, не оглядываясь. Мне нужно было вдохнуть холодного воздуха и стряхнуть с себя липкое ощущение этой сцены. Чужое горе, чужие проблемы — всё это было для меня просто шумом, помехой, отвлекающей от действительно важных вещей.

Находиться в спортивном зале, пахнущем потом, кожей, дезинфекцией и старыми, натруженными перчатками, было моей главной отдушиной. Здесь, в этом полуподвальном помещении с потрескавшейся краской на стенах и зеркалами, заляпанными брызгами, царил простой, примитивный и честный мир. Здесь не было места двусмысленностям, тонким намекам, подковёрным играм. Здесь был только ты, снаряд или спарринг-партнёр, и чёткие, железные законы физики. Ритмичный, глухой стук кулаков по тяжелой груше, свист канатов, на которых висели мешки, приглушённые, хриплые крики тренера Василича, скрип обуви по резиновому покрытию — это была моя симфония. Симфония контроля.

Здесь не нужно было думать ни о чём, кроме техники дыхания, постановки ног, точности и скорости удара. Мысли, роем копошившиеся в голове весь день, сами собой стихали, вытесняемые чистой, животной концентрацией. Ты идёшь на пределе, выжимаешь из мышц последнее, и в этот момент все проблемы — несостоявшиеся сделки, давление отца, инфантилизм брата, даже вчерашний абсурд с обоями и этой девчонкой — тают, превращаются в далёкий, несущественный фон. Выходишь из зала насквозь промокший, с дрожащими от напряжения руками, с огнём в мышцах, но при этом чувствуешь невероятный, почти эйфорический прилив сил. Не физических — тех как раз и нет, они на нуле. А сил ментальных. Будто выжег из себя калёным железом всю накопившуюся грязь, всю усталость, раздражение, сомнения. И внутри осталась только чистая, холодная, закалённая сталь. Ясность. Решимость.

Я никогда не стремился стать мастером спорта по боксу, завоёвывать титулы или медали. Мне не нужны были лавры на этом поприще. С детства, с того самого момента, как я начал понимать, в какой семье родился и какое бремя мне предстоит нести, я знал, что мне отведена другая роль. Куда более жёсткая, требовательная, опасная и… грязная. Бокс был не целью, а инструментом. Подготовкой. Тренировкой тела и духа к тому, чтобы держать удар — в самом прямом и переносном смысле. Но любить его я от этого не перестал. Напротив, эта суровая практичность только усиливала мое уважение к дисциплине. Почти каждый день после работы или между важными встречами я приезжал в этот непритязательный зал и выкладывался на полную. Иногда — просто разминка, отработка комбинаций на лапах у Василича. А иногда, как сегодня, когда внутри всё кипело, я надевал наушники, ставил агрессивный трек на повтор и бежал на дорожке до тех пор, пока в лёгких не начинало резать, а в висках не стучать кровью. Что-что, а физическую форму я всегда держал в идеальном состоянии. Это был базовый, не подлежащий обсуждению пункт моей личной программы. Мне ещё в детстве, старым, белёсым шрамом на руке отца и его немногословными, отрывистыми историями, дали понять одну простую истину: в нашем мире выживает не самый умный или богатый, а сильнейший. Тот, кто может выстоять. И «держать удар» — это не красивая метафора из мотивационных книжек, а насущная необходимость, вопрос личной безопасности. Но это уже немного другая, более мрачная история, которую я предпочитал не вспоминать без нужды.

Я прошёл в почти пустующую раздевалку — было уже поздно, основная масса занимающихся разошлась. Скинул мокрые насквозь перчатки, отдышался, стоя под холодным душем, который бил жесткими струями по затёкшим плечам. Переоделся в чистую, простую одежду — тёмные джинсы, чёрную водолазку, мягкую куртку. Посмотрел на время на телефоне. 16:42. За окном зала уже давно стемнело, фонари отбрасывали на мокрый асфальт парковки длинные, дрожащие тени. План на вечер был прост и притягателен: домой, долгий, горячий душ, может быть, что-то поесть (хотя аппетита не было), и тишина. Полная, абсолютная тишина. Ни звонков, ни сообщений, ни необходимости что-то кому-то доказывать или решать. Сегодня воскресенье, остальное — завтра.

Сев в машину, я включил обогреватель и завёл двигатель. Тёплый воздух начал медленно наполнять салон, растворяя остатки спортивной ознобы. В этой почти осязаемой, благословенной тишине резко, как выстрел, прозвучало уведомление на телефоне. Вибрация отозвалась где-то в районе солнечного сплетения, вызывая знакомое, неприятное сжатие. Я взглянул на экран, лежавший на пассажирском сиденье. Имя отправителя: «Андрей». Я нервно, беззвучно ухмыльнулся, уже предчувствуя содержание. Не удивляясь прочитанному, я открыл сообщение.

«Отец говорит, ты должен взять меня на практику в фирму. Или найти какую-то стажировку «по профилю». Придумай что-нибудь».

Ну да, конечно, братишка. Классика. Сбрось свою проблему на чужие плечи. Сделай вид, что тебе сложно, что ты не знаешь как, и жди, пока кто-то другой — старший, ответственный, взрослый — придумает, решит, организует. Лишь бы не ты. Лишь бы не пачкать руки, не нести ответственность, не сталкиваться с реальными трудностями. Сиди в своей съемной квартирке, пиши какие-то текстики, верстай сайты, живи в иллюзии, что «креатив» и «поиск себя» — это полноценная работа. А когда наступает момент истины и надо предъявить реальные навыки, реальную пользу — беги к старшему брату с криком «спасай!»

Я резко, почти яростно, набрал ответ. Пальцы стучали по стеклу экрана с такой силой, что он мог треснуть.

«Андрей, «придумай что-нибудь» — это не план. Когда придумаешь сам, чем конкретно ты сможешь быть полезен фирме своими «знаниями» в рекламе — приходи, обсудим. Тогда подумаю».

Я увидел почти мгновенный статус «Прочитано». И всё. Ответа, как и всегда в таких случаях, не последовало. Ни возражений, ни попыток доказать свою точку зрения. Молчаливое, обиженное согласие с поражением. Такое поведение бесило меня даже больше, чем прямые претензии. Эта пассивная агрессия, это ожидание, что мир должен под него подстраиваться.

По пути домой, медленно продвигаясь в вечерних пробках, я не мог выбросить из головы эту абсурдную ситуацию, которая, по сути, была лишь частным проявлением общего порядка вещей. Меня правда, до глубины души, бесили такие, как Андрей. И как многие другие. «Придумай», «Реши», «Помоги», «Дай», «Организуй». Весь мир для них — это сервис по исполнению желаний, а они — вечные клиенты, которые вечно чем-то недовольны. Они не понимают, не хотят понимать, что каждое моё достижение, каждая копейка в нашей фирме, каждое уважение в наших кругах — всё это выгрызено зубами, оплачено бессонными ночами, риском, постоянным напряжением и готовностью в любой момент дать сдачи. Я не тружусь для того, чтобы потом раздавать плоды своих трудов как милостыню или как обузу содержать тех, кто не желает трудиться. Я тружусь, чтобы выстроить систему, крепость, которая не рухнет от первого же дуновения ветра или от первой же просьбы «придумай что-нибудь».

С этими же гнетущими, циклически возвращающимися мыслями я въехал в подземный паркинг своего дома. Тишина здесь была гулкой, нарушаемой лишь эхом моих шагов. Я вошёл в лифт, пахнущий холодным металлом и моющими средствами, и нажал кнопку одиннадцатого этажа.

Лифт плавно поехал и плавно остановился. Я вышел в тихий, освещённый мягким светом коридор. Подошёл к своей двери, вставил ключ. И в момент, когда ключ должен был провернуться, я замер. Что-то было не так. Дверь не была заперта на второй, более сложный замок. Я отчетливо помнил, что, уходя утром, защёлкнул оба. Я открыл дверь на сантиметр. Щель была тёмной, но из глубины квартиры, из гостиной, доносился приглушённый, тёплый свет торшера. Его я тоже не оставлял включенным.

Адреналин, горький и знакомый, резко вбросило в кровь. Все мысли о брате мгновенно испарились. Сознание сузилось до тонкого луча, до единственной цели — оценка угрозы. Тихо, почти бесшумно, я поставил спортивный рюкзак на пол у стены и скользнул внутрь прихожей, прикрыв за собой дверь, но не запирая её — путь к отступлению должен быть открыт. Рука привычным, отработанным до автоматизма движением легла на пояс, под куртку. Пальцы обхватили шершавую, рифлёную рукоять пистолета, ещё не вытащив его из кобуры, а лишь отстегнув предохранительную кнопку и приготовившись к молниеносному выхватыванию. Холод металла был знакомым, почти успокаивающим. Он означал действие, контроль, ответ.

Я, медленно ступая с носка на пятку, чтобы не скрипнул паркет, двинулся по короткому коридору, ведущему в гостиную. Прислушивался к каждому шороху, к каждому звуку. Ничего. Только тиканье настенных часов в кабинете и далёкий, приглушённый гул города за окнами. Сердце билось ровно, сильно, снабжая мышцы кислородом.

Из прихожей я увидел край гостиной. И силуэт. Кто-то стоял спиной ко мне у панорамного окна, глядя на бесконечное море огней ночной Москвы. Я резко, но без суеты, вошёл в комнату, уже почти начиная выхватывать оружие из кобуры, палец лег на спусковую скобу...

И замер. Спина мне была более чем знакома. Это была та самая спина, которую я видел с детства за обеденным столом, в кабинете, на деловых встречах. Прямая, широкая, несущая на себе груз невероятной ответственности. Я выдохнул, опуская руку с пистолетом, но в кобуру его не убрал. Это был мой отец. Сергей Мерцов.

Он стоял, заложив руки за спину, и в его обычно монолитной, непоколебимой позе читалась несвойственная ему напряжённость, почти сутулость. Он не просто смотрел на город — он всматривался, будто ища в этой карте огней какую-то конкретную, опасную точку. Услышав мои осторожные шаги, он не вздрогнул. Он медленно, как будто через силу, обернулся. Его лицо, обычно скрытое маской уверенности и жесткости, сейчас было просто серьёзным. Но в глазах, в этих пронзительных, голубых, почти ледяных глазах, которые я унаследовал, я увидел не привычную твёрдость или расчёт, а тревогу. Настоящую, глубокую, немую тревогу. Эту эмоцию я видел у него крайне редко.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд в полной тишине. Отец оценивал моё состояние, мою готовность. И во взгляде отца мелькнуло что-то вроде… одобрения? Но оно тут же утонуло в общей озабоченности.

— Ну что, Денис, — произнёс он тихо, но очень чётко, без предисловий, без «как дела». Его голос был низким, густым как сырая земля. — У нас проблемы. Серьёзные. Нас заметили.

Глава 5

Я лежала в кровати, уставившись в потолок, где в темноте проступали знакомые трещины, складывающиеся в причудливые, бессмысленные узоры. Не торопилась вставать, хотя внутренний счётчик уже отсчитывал последние минуты до звонка будильника. Первый рабочий день на новом месте. Не просто подработка, а какая-то ответственная, взрослая должность — «помощница». Звучало солидно, но в моей голове это слово вызывало лишь тревогу.