Нежить. Дитя из леса

О его судьбе никто ничего не знал вплоть до ноября 1992 года, когда он вновь появился в родном селе – исхудавший, больной, контуженный. В документах его было написано, что он побывал в плену у моджахедов, но сам Любим ничего о том никому не рассказывал.

Валентина Голубева сына не дождалась: скончалась от рака желудка в районной больнице. Жена, Регина, не дождалась тоже: не выдержав трудной деревенской жизни, уехала вместе с дочерью в район, к родителям, а оттуда подалась за лучшей долей в столицу, и там следы ее затерялись.

Только в 2000 году Любиму пришло письмо из нотариальной конторы Владивостока – запрос на разрешение выезда в Китай несовершеннолетней Екатерины Любимовны Голубевой в сопровождении матери, Регины Алексеевны Шаровой в период с 15 мая 1999 года по 15 августа 1999 года.

Письмо нотариуса опоздало на год. За время, пока оно блуждало по просторам самой большой страны мира, Регина Алексеевна успела заочно развестись с мужем, выйти замуж за гражданина КНР Ли Сунлиня и отбыть на родину нового супруга вместе с дочерью, несовершеннолетней Ка Дзя Ли, усыновленной Сунлинем.

Жизнь для Любима Голубева стала совсем другой. И он стал другим.

– Не Любим ты, а Нелюдим! – сказал ему с обидой Егор Матвеевич – тот самый председатель колхоза, который за своего сына, Леонида Голубева, военкому взятку давал. В Гусевке половина села носит фамилию Голубевы, но родственность между некоторыми семьями была настолько дальней, что большинство Голубевых Егор Матвеевич давно считал лишь однофамильцами. Оно так и удобнее было.

Однако за разрушенную жизнь Любима Голубева Егор Матвеевич все же испытывал некоторое свербение в душе. Потому и пришел как-то раз в опустевший дом Любима – навестить. Поговорить с человеком, пообщаться. Бутылку водки принес.

А Любим взглянул на председателя светлыми лучистыми глазами, поморгал и будто не понял, чего от него хотят. Руками развел: не пью. На вопросы и уговоры улыбался только, да отмалчивался.

Егор Матвеевич неловко потоптался на пороге, потыркался… И ушел, не солоно хлебавши. Свербение в нем только усилилось.

Когда колхоз развалился, для большинства жителей села работы совсем не стало – перебивались, кто чем мог. Один Егор Матвеевич устроился хорошо: убыл на пенсию, прихватизировав энное количество земли, колхозной недвижимости и часть парка МТС. Однако последним перед уходом деянием Егора Матвеевича стало трудоустройство Любима Голубева на единственную ставку в Старицком лесничестве. Зарились на нее одиннадцать мужиков из местных, но Егор Матвеевич похлопотал – и Любим Голубев неожиданно для самого себя получил «тепленькое» место лесника. Он так и не узнал, кто был его таинственным благодетелем. Да это его и не интересовало.

Дела новой службы поглотили все его время и силы.

Хотя и повел он эти дела вовсе не так, как предполагали те, кто его на это место поставил.

***

Старый УАЗ-452 болотного цвета, покрытый ржавчиной, как жираф пятнами, ревел мотором, преодолевая последний снежный занос на пути к цели. Рыхлая снежная каша, искрясь, летела из-под колес, расстреливая многострадальное днище «буханки» ледышками, песком и мелкой галькой.

– Спокойнее, спокойнее, – посоветовал доктор Киржач, сидя рядом с водителем, – акселератор посадите!

Человек за рулем даже головы не повернул, яростно выжимая педаль газа. Доктор покашлял и вкрадчиво осведомился:

– Куда-то торопимся?

– Это вы тут сидите, как клопы в ковре, – ответил водитель. – А мне рассусоливать некогда…

– Тем не менее, акселератор советую поберечь, – сухо сказал доктор. И примирительным тоном добавил:

– Пойдемте лучше пешком. Осталось всего метров триста. Так и для здоровья полезнее…

Водитель уставился на доктора испытующим взглядом. Тот рассмеялся:

– Идем, идем! Где наша не пропадала?.. Аха-ха! Шутка.

Хихикая, доктор выбрался на дорогу и зашагал, по-журавлиному вскидывая ноги, перепрыгивая через покрытые тонкой коркой льда лужи в глубоких колеях.

Водитель заглушил мотор, что-то бурча себе под нос, аккуратно подхватил за лямки рюкзачок с заднего сиденья УАЗа, закрыл машину и поспешил за доктором.

– Имейте в виду – вы гарантировали мою безопасность! – нервно оглядываясь по сторонам, сказал он. – В моей организации…

– Послушайте, если не доверяете мне, зачем поехали? – скучающим тоном откликнулся доктор. – Если страшно, к чему тогда…

– Можно подумать, вам не страшно! – огрызнулся собеседник. – Не мелите шелухи! У меня есть свои резоны. И, кроме того, обязательства.

– Чепухи.

– Что?!

– По-русски говорят: не мелите чепухи. Шелуха – неправильно. И мы, кстати, почти пришли, – сказал доктор, свернув с дороги на малоприметную утоптанную тропинку, ведущую к заваленной снегом избушке.

– Демагог, – прошипел в спину доктору его спутник. Подкинул плечом рюкзак (внутри тонко звякнуло стекло), поправил лямку и зашагал по следам медика, стараясь не отстать и не ухнуть в ноздреватый, проваливающийся под ногами подтаявший снег.

– Люба! Встречай! Гости на пороге! – подойдя к двери избушки, доктор постучал по ней кулаком. Никто не откликнулся. – Нет его здесь. В сарае, должно быть. Постойте, я схожу… Секундочку!

Киржач сбросил на крыльцо черную спортивную сумку, висевшую на плече, и направился в обход избы на задний двор, не обратив внимания на то, как побледнел пришедший с ним человек, и как рука его нырнула за пазуху, во внутренний карман пуховой куртки с круглой нашивкой «Canada Goose».

– Я быстро! – крикнул доктор.

Дощатый сарай позади дома стоял с распахнутой дверью. Утоптанный перед входом снег алел свежими пятнами крови. Прежде, чем подойти ближе, доктор прислушался.

Из сарая доносилось жадное чавканье, всхлипы, тихий смех.

– Люба, ты здесь? – позвал доктор. Правую руку он сунул в карман. – Выходи! Я тебе гостя привез!

– Зачем?

На порог сарая вышел одетый в тельняшку и камуфляж невысокий мужик с лицом деда Мороза – добрым и румяным, с глазами светлыми, как весенние льдинки.

Обтерев ладони ветошью, он кивнул доктору, и мужчины пожали друг другу руки.

– Ну, как твои подопечные? – поинтересовался Киржач.

– Ничего. Покушали, – сказал Голубев, улыбаясь и часто помаргивая белесыми ресницами. – Кушают хорошо.

– Заметил, – коротко бросил доктор, разглядывая брызги крови вокруг сарая. Любим Голубев стеснительно улыбнулся.

– Анализы надо взять, – сказал Киржач.

– Опять?! Зачем?

– Надо, Любим. Ничего не поделаешь. Наука требует. Генрих Францевич, идите сюда! – позвал доктор. Из-за угла избы показался Генрих Францевич. Вытянутая лысая голова его торчала из белого пуховика марки «Канадский гусь» как березовый чурбачок в прогалине сугроба.

– Смелее, Генрих Францевич!

– Я ничего не боюсь, Игорь Ефремович, не выдумывайте, – прошипел гость, направляясь к сараю со своим рюкзачком. Правую руку он продолжал держать близко к пазухе.

– Я ж только что покормил, – растерянно сказал Любим. – Вот только-только…

– Вот и хорошо. Смирнее будут, – успокоил доктор. – Все в порядке, Любим, не напрягайся! Солдат ребенка не обидит. Клетку закрыл?

– Да.

Улыбаясь, доктор хлопнул Любима по плечу и вместе с Генрихом Францевичем вошел в сарай.

Спустя пару минут из сарая раздался визг, полетели вопли, крики и жалобное верещание. Любим скрипнул зубами, зажмурил глаза, зажал уши ладонями. Крепкие мускулистые пальцы, сами собой стиснувшись в кулаки, побелели.

– Держи, черт, крепче! Голову держи!

– Ах, ты сука…

– Шокером его, давай!

– Сейчас я тебе покусаюсь, тварь!..

– Нет!

Любим бросился в сарай, схватил за руки доктора, рассвирипевшего Генриха Францевича.

– Оставьте! Не трогайте! Не надо, пожалуйста!

Поднялась возня. Его оттолкнули, впопыхах задев чем-то тяжелым по лбу.

Любим Голубев упал, прикрыл голову руками и заплакал.

– Зачем?! Живые же души…

Больше он не пытался помешать своим гостям: лежал и, прижав руки к груди, тоненько поскуливал. Слезы текли по круглым розовым щекам.

Закончив работу, доктор Киржач опустился на корточки рядом с плачущим Любимом Голубевым. Вздохнул.

– Дурачок ты, Люба, дурачок. Горе луковое. И что с тобой делать?! Нашел «живых». Нашел «души».

Генрих Францевич, хищно вздрагивая ноздрями, как породистая лошадь, выигравшая скачку, упаковывал обратно в рюкзачок принесенные с собой инструменты и склянки с образцами.

Любим Голубев лежал, скрючившись, на полу сарая и рыдал, тяжело вздрагивая спиной. Доктор сидел рядом и гладил его по голове.