Роман без проникновения. Жизнь на безопасном расстоянии от любви. Книга-терапия

Перед вами – первая часть моей истории. Воспоминания и живые эмоции, сохраненные в том виде, в каком они остались в памяти. Эта часть книги похожа на старый фотоальбом: в ней запечатлены лица, места, поворотные моменты, смех и слезы – всё то, из чего сложилась моя жизнь. Давайте познакомимся. Позвольте мне рассказать вам, как всё было.

Глава 1. Когда мама берет меня за руку

Выходной день – суббота или воскресенье, неважно, я не любила выходные. За окном сгущались сумерки. Дома были я, бабушка, дед и мамин брат. Я бродила по квартире – это моя обычная вечерняя суета. В комнате, где жили мы с мамой, работал телевизор, и дядя его смотрел, показывали вечерние новости. «Смотреть новости скучно», – подумала я и пошла на кухню. Там пахло куриными шейками, бабушка готовила суп. Я невольно вздрогнула: «Брр, опять суп! Опять дед будет клацать вставными зубами, высасывая мясо и обгладывая косточки».

Аромат еды распространялся по всей квартире, отчего становилось невыносимо душно. Пытаясь спрятаться от запахов, я убежала в комнату бабушки и деда. «Почему у них всегда так тесно?» – думала я, оглядывая знакомые предметы. От большого количества вещей в комнате как будто всё перемешалось: две больших старых кровати, кресло, стул, шкаф-пенал, холодильник, еще один огромный шкаф с кладовкой внутри.

Я подошла к окну, прилипла к нему носом и лбом, чтобы ощутить холодное стекло перед собой (это была у меня такая привычка), и, повернув голову, посмотрела четко влево. Если к стеклу прислониться правой щекой и смотреть влево, то можно увидеть начало дома. «Мне нужно видеть начало дома, там тропинка, по которой придет мама», – думала я, вглядываясь в темноту и пытаясь разглядеть прохожих.

Вот показалось несколько отдельно идущих друг от друга людей. Они шли по дорожке навстречу моим окнам. «Среди них точно есть мама», – обрадовалась я, всё плотнее прижимаясь к холодному стеклу. Но ее там не оказалось. Расстроившись, я снова вернулась на кухню, и, немного потоптавшись около бабушки, пошла обратно на свой пост к окошку смотреть на прохожих и выискивать среди них маму.

Почему я в детстве не любила выходные?! Каждый мой вечер субботы или воскресенья проходил в бесконечных движениях: я курсировала между своей комнатой, кухней и комнатой бабушки с дедом, ожидая прихода мамы. Когда она задерживалась, у меня начиналась паника. Мне казалось, что с ней что-то случилось и я ее больше никогда не увижу. От этих мыслей всё внутри замирало и становилось трудно дышать.

Наконец послышался шум открывшейся входной двери, и я помчалась в коридор. Мама обняла меня, и, успокоенная ее присутствием, я вернулась в свою комнату.

Иногда мама задерживалась допоздна: или на работе, что реже, или уходила за продуктами в магазины на РТИ (это спальный район Екатеринбурга), расположенными достаточно далеко от нашего дома. В такие дни страх окутывал меня так плотно, что, когда мама приходила, я пряталась у себя в комнате, обижаясь и злясь.

Мама всегда возвращалась с работы усталая, молча ужинала на кухне приготовленным бабушкой супом и приходила в нашу с ней комнату. Она почти никогда со мной не играла. Не было сил. Немного отдохнув, шла мыть ванную, чтобы я могла искупаться.

Купал меня дед, а затем, завернув распаренную и раскрасневшуюся в огромное полотенце, относил в кровать и укладывал спать. Присутствие деда меня успокаивало. Он всегда напевал песню: «Шел солдат по бережку, шел издалека. Шел под красным знаменем командир полка».

Мне нравилось, что он или мама сидели возле меня, ожидая, когда я засну. Чаще всего укладывал именно дед, ведь маму я просила держать меня за руку и, бывало, долго не засыпала, поэтому эта миссия почетно доставалась деду. Ему было некуда спешить, и он пел, а я спала.

Если это была суббота, то воскресенье вновь начиналось с утренней суеты. Не всегда, но чаще всего мама куда-то уходила, а я оставалась с бабушкой и дедом. Я без дела слонялась по квартире: играла или просто сидела в комнате. Рисовать я не умела, у меня плохо получалось, а читать не любила.

Вечером всё повторялось. Как только за окном темнело, я начинала движение по привычному маршруту: из своей комнаты на кухню, оттуда в комнату бабушки с дедом, чтобы посмотреть, идет мама или нет, затем опять к себе, до тех пор, пока не открывалась дверь и домой не заходила мама. Я выбегала навстречу, мы вместе разбирали сумки, доставая гостинцы, которые она принесла, и потом возвращалась в комнату.

С понедельника по пятницу я ходила в садик. Мама будила меня рано, заплетала косы, пока я, сидя на стуле, смотрела мультик или утреннюю зарядку. Завтракать я не любила, ни дома, ни в садике, поэтому шла в сад, с трудом проглотив кашу или прожевав оладьи. Путь в сад короткий, но мне он казался вечностью. Наконец мы заходили внутрь – и мама сразу становилась заведующей детского сада. Она никогда не отводила меня в группу, на второй этаж я бежала самостоятельно. Но во время завтрака мама всегда приходила на обход в группы детского сада. Заходила и в мою. И вот тут-то я и гордилась моей самой важной частью жизни – МАМОЙ. Все взрослые относились к ней с уважением, а все дети с восхищением. А я ее дочь, и значит, часть уважения и восхищения доставались и мне.

В садике каждый новый день был похож на предыдущий: занятия, прогулка, обед, сон-час. На прогулке я могла забежать к маме, и тогда она хлопала меня по попе и отправляла обратно, говоря, чтобы я не мешала ей работать. В отличие от нее, нянечка Алевтина Николаевна сидела со мной в сон-час и ждала, когда я засну, иначе своей болтовней я могла всех разбудить.

Несмотря на однообразие, в садике мне нравилось больше, чем дома. Другая обстановка, игрушки, другие люди. Я чувствовала, что меня там все любят и уважительно ко мне относятся, а Алевтина Николаевна ставила разные пластинки и занималась, бывало, только мной.

Дома я скукоживалась, как изюм, стараясь быть незаметной. Словно в этой захламленной квартире для меня не было места. Каждый жил своей жизнью, не обращая внимания на маленькую девочку. Я чувствовала, что им со мной неинтересно. Хотя мне всегда отдавали лучшие конфеты, которые были в доме, но это ведь конфеты, это не внимание.

Лучших подруг у меня не было, я могла спокойно общаться со всеми ребятами из нашего двора. Вот только гулять одну меня не отпускали, а если такое случалось, то под присмотром кого-то из взрослых, обычно бабушки. Она сидела на скамейке, расположенной в березах между двух домов, а я тихонько играла на площадке или находилась поблизости. И как только видела маму, идущую по дорожке к дому, бежала ей навстречу.

В один из дней мы с мамой шли через лес возле школы. Я высматривала в траве первые весенние цветы. Был май, яркое солнце ласково припекало макушку, деревья стояли в зеленой дымке, в воздухе разливалось тепло. Вдруг тишину нарушил мамин голос:

– Маша, я хочу тебе кое-что сказать. Там пришел твой папа, и сейчас ты его увидишь, – негромко произнесла она.

Я удивленно посмотрела на нее снизу вверх. «Интересно, а какой он, мой папа?» – подумала я, втайне мечтая о том, чтобы он был похож на папу Лены Абловой, которого я считала идеалом. Он занимался спортом, красивый, статный мужчина, с большими усами, похожий на актера Михаила Боярского.

Мы повернули к проходной военного городка, вышли за нее, и я увидела своего отца – высокого худощавого мужчину с лицом, покрытым ямками и бугорками. Джинсы, джинсовая рубашка, джинсовая куртка и темные туфли. Мои мечты о статном красавце с лицом Михаила Боярского тут же улетучились. Отец был похож скорее на крокодила Гену, чем на отца Лены. Разглядывая его, я почувствовала отвращение.

Вспомнилось, как в один из дней я крутилась на кухне, где бабушка что-то готовила и разговаривала с дедом. В их беседе прозвучало странное слово – «потюремщик». Бабушка говорила о моем отце, и сейчас я подумала, что это его она тогда так презрительно обозвала. Дед в тот момент ничего не ответил. Он вообще хорошо относился к моим родителям, а бабушка считала маму излишне доверчивой и неразборчивой в жизни, раз она родила меня от «потюремщика». По ее мнению, мама «не смогла найти нормального мужчину». Вот мамины сестры – Люся, Нина и Рая – это пример хороших детей.

Когда мы вернулись домой, мама сказала родным, что мы переезжаем жить к отцу на Посадскую улицу. Бабушка поджала губы, вновь проскрипев это странное слово «потюремщик». Дед промолчал. Мы собрали вещи и втроем отправились к отцу. Он проживал в большой трехкомнатной квартире вместе с братом и своей мамой – бабушкой Машей.

Моя жизнь у папы ничем особо не отличалась от жизни в прежней квартире. Разве что свободы побольше, да бабушка Маша иногда общалась со мной. А еще мне купили кота, и он поселился в коробке из-под обуви. Правда, от животного вскоре избавились, объяснив тем, что у меня аллергия на кошек.

Наша жизнь вместе с отцом продлилась недолго. К осени мы с мамой переехали обратно к бабушке с дедом, чему я только обрадовалась. Всё же мне не понравилось жить с папой. В садик приходилось ездить на автобусе, а в доме все были какими-то чужими. От папы иногда неприятно пахло. Как-то мы играли в прятки, и отец предложил мне схорониться у него на груди под покрывалом. Я забралась, накрылась и тут же почувствовала такое же отвращение, как в первый день, когда увидела его. Я молча вылезла из-под одеяла и убежала в другую комнату.

Моя жизнь у бабушки с дедом, в девятнадцатом военном городке1, шла своим чередом. Для них я была маленьким божком, они отдавали мне всё самое лучшее, как я уже говорила: конфеты, игрушки иногда покупали, еду самую вкусную для Машеньки оставляли.

Мама рассказывала, что бабушка с дедом переехали в город Екатеринбург из деревни, бросив дом и продав скотину. Они собирались как бегущие пленники, оставив в старом доме часть вещей, даже кухонную утварь. Дом так никто и не купил, и спустя десятилетия он всё еще стоял, только уже ветхой развалиной. Бабушка с дедом вынуждены были переехать, потому что мама ждала моего рождения и ей надо было помочь.

Я помню бабушку грузной женщиной с длинной, тощей, белесой косой, которую она заплетала в кулю и скрепляла на затылке гребешками. А деда – поджарым, амбициозным, интересным стариком. Он ни минуты на месте не сидел: то они с мамой картошку сажали, то за овощами на рынок ехали, то осенью шли ягоды собирать. Бабушка, в отличие от деда, была менее деятельна – сварливая, всегда у плиты. Она говорила, что ее задача приглядывать за мной.

До пенсии дед работал уездным бухгалтером. Он был малоразговорчивым и физически сильным мужчиной, хотя и невысоким. Когда Леня, мамин брат, буянил пьяный, дед мог легко его завалить и связать, несмотря на то что тот был выше, сильнее и моложе.

Дед – тишайший уравновешенный человек, он никогда ни на кого не злился и всегда насвистывал. Помню, лежит на кровати, ногу на ногу поставит и насвистывает. Бабушка ему что-то говорит, пилит его, пилит, а он свистит. После его контузии на войне поведение деда воспринималось окружающими как само собой разумеющееся. Позже я предположила, что дед свистит просто потому, что ничего не хочет в этой жизни менять. Бабушка старенькая, и все ее недовольства он воспринимал как данность, проявляя уважение к ее неуравновешенному, но любимому характеру.

Дед всегда ходил в одном и том же, новых вещей не любил покупать, кроме тапок. Они регулярно обновлялись, и лучшим подарком для него были тапки. Дома дед носил теплую жилетку и валенки. Они вместе с бабушкой ходили в валенках по квартире, потому что «на первом этаже дуло». А я смотрела на них и не понимала: «Как можно ходить в валенках, ведь колет же все?»

Оба они – всегда причитающая домашняя бабушка и вечно активный дед – делали всё для внучки. Даже переехали из родной деревни и дома в город в маленькую квартиру. На первый взгляд старики меня обожали, но если посмотреть глубже, то они интересовались мной, только когда я болела. Вернее, не болела, а постоянно чесалась, но мама говорила, что болею, хотя сама я этого не чувствовала. Интерес ко мне со стороны взрослых просыпался, когда кожу покрывали красные пятна. Они боялись, что с «божеством» что-то случится. А когда у меня всё было хорошо, я становилась для них непонятным существом, бегающим под столом, суетящимся и вечно просящимся гулять.

«Чесотка» временами слабела, а временами меня мазали какой-то вонючей мазью и накладывали бинты. В эти дни я оставалась дома и в сад не ходила, даже на праздники. Когда чесалась сильнее, меня возили по врачам. Однажды я даже какое-то время лежала в больнице. Это было летом. Я закончила первый класс, начались каникулы, и меня положили в стационар. Мама навещала каждый вечер, привозила шоколадные сырки, но быстро уходила. Я оставалась одна, ожидая следующего вечера и переживая несправедливость судьбы.

Хотя чесаться и неприятно, но мне нравились периоды болезни, потому что тогда все начинали интересоваться мной. Я становилась важной и нужной, даже мама в рабочее время забывала про свои обязанности заведующей и ходила со мной куда-нибудь. В моей жизни появлялся хоть какой-то интерес и игра. Мама брала меня за руку, и мы шли на прием в больницу и после заходили в магазин за чем-нибудь. Она переключалась со своих финансовых забот, и в этот момент я чувствовала, что нужна ей по-настоящему.

Вся наша жизнь была обычная и обыденная. Мне всегда казалось, что мама живет без радости. Она редко улыбалась, всегда была серьезная и усталая. Зато меня называла Марья Разгульная, потому что мне постоянно хотелось куда-то ехать и что-то праздновать. Вот только поводов особо не было.

Веселыми моментами были лишь дни рождения: мой и мамин. На кухне в детском саду из купленных мамой продуктов повара делали медовик, даже два. Я всегда с нетерпением ждала, когда их испекут. Это были самые вкусные торты в моей жизни. Один мы съедали в кабинете методиста с мамиными близкими коллегами, а другой несли домой, и к нам приходили мамины родственники. Всегда, кстати, только мамины. Папа и его родня никогда не появлялись на семейных событиях.

Иногда мама готовила торт сама или пекла пирожные «Персики». Я их очень любила: румяные, в сахаре, с джемом или сгущенкой, они были невероятно вкусными. Мама готовила от души, полностью вкладываясь в процесс, а я помогала. Такие моменты становились нашей общей радостью: месить руками тесто в кастрюле или слеплять половинки «Персика», наполняя их сгущенкой. Печь что-то сладкое – было наше единство. Ведь так здорово приготовить вместе торт и съесть его. «Разве у мамы не так же?» – думала я, глядя на ее уставшее и нерадостное лицо и не понимая, как так получалось, что наши с мамой радости никогда не совпадали.

На свое первое – самое первое – сентября я мечтала, что мама попросит поваров в садике испечь медовик или сама приготовит «Персики». Я с нетерпением ждала вечера, но ни того, ни другого на столе не оказалось. Ощущения радости опять не было. «Может, всё дело в моем костюме?» – думала я, разглядывая пустой стол.