- -
- 100%
- +
— «Список наемных рабочих завода Рейвенкрофт. Месяц…» — она машинально пробормотала заголовок. — Два года назад!
Пальцы ее пробежались по строчкам и вдруг замерли.
— Теодор… — прошептала девушка. — Теодор Лоран.
Я так и думал, что он там будет. Сейчас я его смог вспомнить во всех подробностях. Парень с горящими глазами, цепкими руками и странной склонностью задавать вопросы про «зачем так, если можно еще лучше?» Отец ему тогда и выдал тот самый медальон. Сангрия села на край стола, лист бумаги дрожал в ее пальцах.
— Значит, ты правда работал здесь, Тео, — выдохнула экономка. — И начальник… был тем самым «хорошим человеком»?
Ну, по бумагам я, действительно, тогда был его начальником. Хоть и пару лет назад я больше предпочитал сидеть в своем кабинете, подготавливать схемы для создания автоматонов, и никак более не контактировать с работниками завода. Эта честь в основном лежала на плечах моих родителей.
Сангрия медленно опустила лист на стол.
— Если вы правда были хорошим, мсье Рейвенкрофт… — сказала она куда-то в пространство, — Тогда помогите мне.
Я замер. Это последнее, что я ожидал сегодня услышать.
— Помогите мне понять, что с ним сделали и кто его убил. И кто… — девушка быстро пробежалась взглядом по бурым следам на полу. — Довел вас до такого.
В комнате стало ощутимо холоднее даже для меня. Таких просьб в моей жизни еще не было. А слыхал я их немало — о деньгах, о заказах, о скидках. Эта же просьба звучала совсем иначе. Еще и с учетом того, что обращалась девушка, в теории, к тому, кто не сможет исполнить ее. Но я ведь… мог?
— Вот и момент истины, — произнес за моей спиной знакомый голос. Конечно, я ожидал этого явления. Мортье стоял у стены, сложив руки на груди. Лицо его было спокойным, но глаза внимательно изучали меня. — Вам нужен был союзник с головой на плечах и, по совместительству, «чистая душа». Вот же она. И она сама просит вашей помощи в решении ваших общих вопросов.
— Она просит о помощи меня, — грубо отрезал я. — Не какого-то там демона, а меня. Колдри Рейвенкрофта.
— Считайте, что «демон», это всего лишь ваша новая должность, — отозвался Жнец. — Человек под ней никуда не девается. Но все же придется придумать, кем вы будете, когда придет время… предъявлять визитку. Если уж вы так не хотите открывать ей все карты.
Сангрия тем временем сидела неподвижно, сжав кулаки. Свечение вокруг нее колыхалось. Свет, изредка перекрываемый тенью настойчивости. Ни одной явной злобы, жажды мести, только боль и решимость.
— Вы можете дать мадемуазель Лоран знак, — негромко произнес Жнец, оказавшись по правое плечо от меня. — Небольшой. Не такой, чтобы она слетела с катушек и побежала к священнику, но достаточный, чтобы она поняла: дом ее слушает.
— Именно этим я и занимаюсь.
— Не тем вы занимаетесь, Колдри, — вздохнул Мортье, переводя взгляд на маленького автоматона на столе. — Сами же сказали, что эта девушка ждет знака от вас.
Я проследил за взглядом Жнеца. И действительно, кто еще может подать самый очевидный знак, как не дело всей жизни бывшего владельца этого дома. Практически единственное, что всегда покорно подчинялось мне. Я сосредоточил внимание на автоматоне — эта довольно примитивная фигурка рабочего с молоточком была сделана мной еще в юности. В обычном режиме он ритмично стучал по невидимой наковальне, сопровождая мое письмо характерным «тинь-тинь». Заводил я его машинально, когда размышлял над чем-то. Сейчас он стоял без движения уже недели две, а то и три.
На боку автоматона был крошечный заводной ключ. Я ярко представил, что касаюсь его, поворачиваю. Хотя бы самую малость, чего бы хватило на несколько стуков его крошечного молоточка. Сначала реакции было ноль. А потом я почувствовал, как будто нашел тот самый зубец, из-за которого все время перескакивала шестеренка, и ключ дрогнул. По невидимой оси прошел крошечный толчок, автоматон неуклюже качнулся в сторону. А потом медленно, натужно, будто через века пыли, поднял молоточек и стукнул по воображаемому металлу. «Тинь». Звук был тихим, но в гробовой тишине кабинета прозвучал, как выстрел. Ну да, так себе сравнение. Но все же, Сангрия отреагировала на этот звук, резко подняв голову. Автоматон снова поднял руку. «Тинь». И еще раз. «Тинь». Девушка медленно повернулась, ее взгляд остановился на фигурке.
Я затаил дыхание. Абсолютно бессмысленный жест, но ничего не могу с собой поделать. Я заставил автоматона стукнуть еще раз. Трижды! Словно пытался что-то донести азбукой Морзе, хотя я и абсолютно ее не знаю. Сангрия поднялась и подошла к столу.
— Кто здесь?
Девушка протянула руку, очень аккуратно, будто боялась спугнуть… что? Воспоминание? Призрака? Собственный здравый смысл? Пальцы Сангрии коснулись холодного металла, и автоматон тут же остановился. Пружина, которой больше не хватало моего призрачного присутствия, дохнула остатком силы и замерла. Несколько секунд в кабинете царила тишина.
— Я… отчетливо видела это, — прошептала экономка, словно пыталась в чем-то убедить саму себя. Ее взгляд снова упал на лист со списком персонала, потом на механическую фигурку, а затем на подсохшие следы от крови. — Если вы правда здесь, мсье Рейвенкрофт…
От таких выводов я опешил. Неужели девчушка верит в привидений и все в этом роде? Я не сдержал усмешку, ведь не в моем положении было ее осуждать. Но случилось очевидное — девушка резко помотала головой, даже ее взгляд, как мне показалось, изменился.
— Ох, я совсем схожу с ума, — вполголоса произнесла Сангрия, после чего ее глаза тревожно забегали по столу. Глубоко вдохнув, она аккуратно собрала бумаги в одну стопку: долги отдельно, счета отдельно, список рабочих отдельно. И, к моему тихому удовлетворению, письма Делорма положила в самый низ. — С этим всем я разберусь потом. Сначала ты.
И взгляд ее снова упал на документ со списком персонала, не ошибусь, если именно на строчку, где значился «Теодор Лоран». Сангрия аккуратно сложила листок и спрятала его… нет, не в ящик стола (за что я мысленно похвалил ее), а в подкладку собственного платья, где был пришит заранее подготовленный потайной кармашек.
— Практичная, — одобрительно заметил я. — Вороватость во благо — почти добродетель.
— Вам бы поучиться, — отозвался из тени голос Мортье. — Некоторые люди рождаются сразу с потайными карманами.
Сангрия поднялась. Прежде чем выйти, она задержалась на мгновение у двери, чуть наклонила голову, как будто кивнула кому-то невидимому. Этот жест был вежливей, чем все, что я слышал от половины лионской знати при жизни. Дверь за девушкой мягко прикрылась. В кабинете снова остались только я, Жнец и разрозненные тени моих былых амбиций.
— Ну? — спросил Мортье, отлипая от стены, как тесто от разделочной доски. — Удовлетворены?
Я посмотрел на застывшего автоматона, на пустой сейф, на следы прежних прожектов, захлебнувшихся в векселях…
— Скорее, удивлен. Почему она обратилась за помощью ко мне. Не к юрисконсультам или высшим силам. А ко мне, человеку, угробившему собственную жизнь и фамильный завод, — я болезненно скривился. — Не самая разумная ставка.
— Зато честная, — заметил Жнец. — Люди далеко не всегда готовы слепо доверять тем, кого считают непогрешимыми. Им проще говорить с теми, кто уже рухнул. Как и они сами.
Я усмехнулся.
— То есть вы хотите сказать, что я становлюсь покровителем неудачников?
— Я хочу сказать, что у вас может появиться настоящий мотив, который не сводится к «отомстить Делорму» или «заставить Валкура пожалеть». Это редкое событие, и я бы на вашем месте оберегал его.
Откланявшись, словно в нашем разговоре была поставлена точка, Мортье направился к двери.
— Куда вы? — спросил я.
— На пост. Вечер — лучшее время для неожиданных визитов, Колдри. Кредиторы любят приходить в сумерках, когда совесть уже почти спит, а приличия еще бодрствуют.
— Что ж, если к нам вдруг заявится Делорм, дайте мне знать. Я хотя бы постараюсь испортить ему прическу порывом ветра, отточу свои новые навыки.
Жнец хмыкнул и исчез за дверью. Я тоже не спешил здесь задерживаться, но, едва я двинулся навстречу стене, услышал какой-то шорох со стола. Это мой автоматон, нашел в себе последние силы, чтобы, тихо скрипя, занести молоточек над головой. Но завода в нем даже на такое действие уже едва хватало. По итогу, автоматон несколько раз подергал рукой, и она в итоге обессиленно и беззвучно рухнула. Я грустно улыбнулся этому зрелищу. Весь в создателя.
Вечером в столовой поместья было шумнее, чем я ожидал от дома, где недавно схоронили хозяина. Шум, конечно, был относительный. Никто не пел, не смеялся во весь голос, не стучал кружками по столу, но гул голосов, звяканье посуды, шепот и редкие смешки выстраивали тот фон, которого три дня моему дому ужасно не хватало. Сангрия сидела на своем новом месте, не с прислугой низшего ранга, но и не в чести. Край стола, ближе к двери на кухню. Ее тарелка выглядела скромнее, чем у Огюста, но приличнее, чем у посудомоек.
— Положение «над всеми кастрюлями, подо всеми гербами», — иронично усмехнувшись, отметил я. — Почетная середина.
— Самое удобное место, чтобы слушать всех и не быть замеченной, — ответил Мортье, прогуливаясь за спинами слуг. Сейчас он выглядел просто еще одним неприметным работником. Кивни ему кто-нибудь, и тут же забудет, как он выглядит.
— …и говорю я ему, мсье Делорм, — возмущался повар, разливая похлебку, — что цену на мясо он завысил! А он мне: «Рынок, мсье Патрик, рынок!» Да у нас, кроме него, нет рынка на этой улице!
— Мсье Делорм лучше знает, как устроен рынок, — хмыкнул Пьер. — Главное, чтобы он был устроен в его пользу.
Кто-то из посудомоек сдавленно хихикнул. Огюст грозно покосился — тишина восстановилась примерно на полсекунды.
— А взрыв-то помните? — подал голос старый садовник, у которого язык был подвижнее его ног. — На заводе, то есть. Как грохнуло, у меня в огороде все куры снеслись где стояли!
— Луи, — устало выдохнул Огюст, — куры у тебя всегда сносятся где попало, не валяй все на завод.
— А я скажу, на что валять, — упрямо продолжал садовник. — С тех пор ведь люди шепчутся, мол, не просто так то все. Мол, кто-то помог.
Я наклонился ближе. Проследив за Сангрией, убедился, что та тоже навострила уши, хоть и делала весьма отстраненный вид.
— Кто шепчется? — невинно спросила она, зачерпывая похлебку. Луи оживился, он любил благодарную аудиторию.
— Люди в городе, мадемуазель! — заговорщицки зашептал он. — Говорят, что мсье и мадам Рейвенкрофт… ну, царство им небесное… мешали большим людям. Что не хотели продавать свои чудеса техники всяким там шишкам.
Он кивнул куда-то в сторону, где в воображении каждого присутствующего располагались «они»: министры, генералы, знатные господа и прочие воплощения абстрактной власти.
— Вот они и помогли несчастью случиться.
— Чушь, — отрезал Огюст. Но прозвучало это крайне неуверенно.
— А что? — влез Пьер, которому из-за недопитой кружки вина требовалось компенсировать недостаток впечатлений языком. — Говорят, у завода были враги покруче нашего Делорма. Что маркиз…
— Пьер, — холодно произнес Огюст, — в приличных домах фамилии больших людей не произносят между супом и десертом.
— …один некий маркиз, — тут же поправил себя лакей, — очень хотел получить эти… как их… сердец-машины.
— Сердцевинные механизмы, — машинально вырвалось у меня. — Не мог же ты запомнить такое слово, Пьер, не обижай мою память.
— Сердечники что ли? — переспросил садовник. — Ну да, такие, что вместо души у автоматонов. Я про эти чудеса техники и разговор веду!
— Вы много говорите, Луи, — устало заметил Огюст. — Мадемуазель Лоран, прошу прощения. Не слушайте их, взрыв был несчастным случаем.
— А откуда вы знаете, мсье Огюст? — мягко спросила Сангрия.
— Как это откуда? Так в отчете написано. И мсье Гиро подтвердил.
— Вы были там? — уточнила девушка. — Видели экспериментальный цех после происшествия?
— Нет, мадемуазель, — признал дворецкий. — Нас туда не пускали. Но это же завод Рейвенкрофтов, там все было под тщательным контролем.
Я коротко хмыкнул.
— Под контролем были только шестеренки механизмов. Все остальное жило своей жизнью.
— Простите, — не отставала Сангрия, поправляя прядь рыжих волос. — а кто еще тогда получил доступ в тот цех? Кто расследовал?
— Пожарные, — отозвался повар, которому нравились сплетни не меньше садовника. — Полиция. И еще кто-то «сверху». Я тогда в лавке у брата был, слышал. Говорили, приезжал кто-то из Парижа.
— Из Парижа? — переспросила девушка.
— Ну да, — кивнул он. — Кто-то с королевской печатью. Вроде как хотел признать завод опасным объектом и забрать под корону. Но потом все как-то затихло.
— Зато Делорм-то как оживился, — мрачно вмешался Пьер. — Начал бумаги таскать чаще, чем повара хлеб.
— Хватит уже сплетен, — жестко отрезал Огюст. — У нас тут дом, а не кабак.
Голоса стихли, но полученная информация сделала свое дело. Сангрия опустила глаза в тарелку, а мысленно явно смотрела совсем в другую сторону. Впрочем, как и я. Приезжали из Парижа, повторил я про себя, сразу после взрыва. А потом все замяли. Знакомый почерк! Мсье Мортье, прислонившись к дверному косяку, преимущественно смотрел на нас троих: на садовника, несущего чушь с крупицами правды, на девушку с заводским медальоном, и на меня, висящего чернильным пятном в воздухе.
— Видите, Колдри? — мягко сказал Жнец. — Дом уже дает вам больше улик, чем полиция.
— Он, скорее, дает слухи, — возразил я. — Уликами я бы мог назвать документы, подписи и печати.
— И их у вас тоже достаточно, — кивнул мужчина в сторону кабинета. — Нужно лишь время, чтобы их перелопатить. А еще есть человек, который умеет читать между строк не хуже, чем между пятен на скатертях.
Я смотрел на Сангрию. Девушка ела машинально, взгляд ее слегка растерялся в пустоте. Она уже составляла в голове свой список вопросов. Я и сам когда-то жил подобными списками, и знал, к чему они приводят.
Не знаю, обостряются ли у таких форм жизни, как я, чувства, но мой слух за эти дни словно стал более острым. Я заметил, что каждое время суток в моем поместье сейчас имело свой собственный звук. Днем дом скрипит, ворчит, эхом отбивает шаги. Вечером перестукивается с ветром и шепчет через щели. Ночью же он слушает. В буквальном смысле тишина становится такой плотной, что каждый шепот кажется ударом молотка по наковальне. Я стоял у окна в коридоре восточного крыла, наблюдая, как в одном из окон вспыхивает и гаснет свеча — это была комната Сангрии.
— Не собираетесь ли вы и сегодня подглядывать? — ехидно поинтересовался Мортье, возникая рядом, на что я театрально закатил глаза.
— В отличие от вас, у меня хотя бы есть оправдание: это мой дом.
— До тех пор, пока Делорм не пересчитает здесь каждую черепицу, — важно кивнув, заметил Жнец. — Тогда чего же мы ждем?
Мы просочились сквозь стену. На столе в крошечной комнате едва светил огарок свечи, рядом стояла чернильница, по листу бумаги спешно пробегало перо. Сангрия сидела, склонившись над ним, губы ее были слегка поджаты, а брови сведены к переносице. Я заглянул через ее плечо. При жизни за такое меня сочли бы невоспитанным паршивцем, но теперь у меня был официальный статус бесплотного нарушителя личного пространства. Похоже, Сангрия писала письмо своей больной матушке.
«Мама,
добралась я благополучно. Дом тут большой, старый, с тяжелым воздухом, но очень уютный. Люди, кажется, порядочные. Старый дворецкий Огюст часто ворчит, но, по-моему, сердце у него доброе. Нашла работу экономкой, как и собиралась. Платить будут немного, но жить можно в самом доме, так что на еду и лекарства тебе и Жанетты хватит. Обещаю слать каждую лишнюю монету.
Ты спрашивала, не страшно ли мне будет в доме, где недавно умер хозяин. Страшно было бы в любом месте, где нет работы. Здесь же, наоборот, много работы. Пыль, беспорядок, люди, которые давно не слышали твердого слова. Если честно, мне даже легче, когда руки заняты. Тогда меньше времени думать.
О Тео я узнала нечто важное. Он действительно работал здесь, на заводе Рейвенкрофт, его имя есть в списках. Для меня это было очень важно знать. Мама, я знаю, ты не любишь, когда я говорю такое, но я не могу иначе: то, как он погиб, все еще кажется мне неправдой. Слишком много совпадений, слишком много людей, которым было бы выгодно, чтобы он исчез. И чтобы исчезли те, кто работал с ним. Я обещаю тебе, что не буду делать глупостей. Не буду ссориться ни с кем из сильных мира. Я просто хочу понять, кто виноват и зачем это сделал.
Иногда мне кажется, что сам дом здесь что-то знает. Звучит глупо, но сегодня в кабинете покойного мсье Рейвенкрофта… один из его механических человечков вдруг ожил. Как будто хотел сказать, что меня услышали. Возможно, это просто старая пружина соскочила. Но мне от этих мыслей почему-то… спокойнее.
Молись за меня, мама. А я буду молиться за тебя.
Твоя любимая дочь, С.»
Сангрия остановилась, подула на строчки, чтобы чернила подсохли, аккуратно сложила письмо и спрятала в маленькую тканевую сумку у кровати.
— Видите? — шепнул Мортье. — Уже делится с вами. Через мать, правда, но ведь с чего-то надо начинать.
— Она считает, что я — это дом, — поджав губы, сказал я. — Или соскочившая пружина.
— А вы хотели сразу стать «адским искусителем?» — утробно рассмеялся он. — Репутация наращивается постепенно, Колдри.
Сангрия погасила свечу, но не легла сразу. Села на край кровати, сняла медальон и снова зажала его в ладони.
— Завтра я пойду в город, — тихо сказала она в темноту. — К заводу. Если меня возьмут хотя бы смотреть со стороны, я что-нибудь, да найду. А если не возьмут… все равно найду!
Я почувствовал, как во мне шевельнулось одновременно два чувства: благоговейное уважение и чисто человеческое беспокойство.
— Собирается идти одна, — пробормотал я. — В руки к тем, кто мог быть причастен к убийству ее брата. Прекрасный план.
— Как будто вы сами не шлялись по подобным местам при жизни, — сухо заметил Мортье.
— Не сравнивайте. Но я рад, что она хотя бы понимает, куда лезет. И, надеюсь, будет осторожна.
Сангрия наконец легла, подтянула на себя грубое одеяло и, обняв кулак со сжатым в нем медальоном, закрыла глаза. Дыхание ее постепенно выровнялось. Я смотрел на девушку из затемненного угла и чувствовал, как где-то внизу, там, где город спал под легкой дымкой, тихо гудит невидимая сеть: чужие долги, интересы, старые преступления и новые планы. Среди всего этого безобразия — мой спящий завод и люди, которые считают, что он принадлежит им.
— Вы же понимаете, мсье Мортье, — сказал я негромко, — что я не дам ей идти туда одной.
— А что вы сможете сделать? — напомнил Жнец. — Вас все еще держат эти стены, перемещаться можете только по территории поместья и чуть дальше аллеи. До завода вам, в нынешнем виде, как до ворот рая.
— Прекрасно. Значит, мне нужно либо научиться растягиваться, как резиновая кукла, либо наконец заключить с ней договор.
— Вы так легко произносите это, — с интересом заметил он. — А понимаете ли вы, что именно попросите взамен?
— Пока нет, — честно признался я. — Но знаю, что просить «душу за гроши» не собираюсь.
Я посмотрел на спящую девочку с медальоном, на свет вокруг нее.
— И если уж я стану демоном, то, по крайней мере, с собственным уставом.
Мортье хмыкнул.
— Демоны с принципами — моя любимая категория, — с улыбкой произнес он. — Они делают мир гораздо интереснее, и, к слову, гораздо опаснее для самих себя.
Жнец сделал несколько шагов к двери.
— Завтра я, как ваш скромный привратник, прослежу, чтобы мадемуазель Лоран беспрепятственно вышла за ворота. А вот вопрос, вернется ли она, это уже ваша забота.
Дом тихо поскрипывал вокруг, словно старый корабль, ожидающий, когда же его снова выведут в море. Семь дней до собрания кредиторов. Один день до похода Сангрии на завод. И неопределенное количество времени до того момента, когда я окончательно перестану быть просто бесполезным сквозняком.
— Ладно, — уверенно сказал я в темноту, где узнавался силуэт спящей девушки. — Утром мы пойдем к заводу. Ты ногами, а я… как-нибудь иначе.
Глава третья
В которой я пытаюсь выйти из дома и натыкаюсь на еще одну форму долговой ямы
У меня всегда были сложные отношения с утром. При жизни это выражалось в том, что я приходил в кабинет с опозданием на час, цепляясь за чашку кофе как за последнюю опору цивилизации, и начинал день не с подвигов, а с созерцания векселей. Теперь кофе был больше недоступен, векселя, к счастью, тоже, но утро все равно ухитряется меня раздражать. Разбудило меня не солнце (а его я теперь воспринимал как обиженный кот воспринимает ванну), а скрип кровати в комнате Сангрии. Я уже научился различать звуки дома: гул старых балок, шаги Огюста, шарканье Пьера… Звуки новой экономки отличались особой целеустремленностью.
Если бы кто-нибудь из заводских рабочих рассказал мне год назад, что я окажусь в таком положении, я бы велел ему проверить автоматон на скрытые дефекты на фоне его разгулявшейся фантазии. Я для приличия некоторое время подождал под дверью Сангрии, после чего привычно пролетел сквозь нее. Экономка к этому времени уже полностью собралась — никаких кружев, минимум рюшек и максимум карманов. Я внезапно осознал, что у нее слишком много карманов для девушки из приличного дома. Это был не гардероб, а просто ходячий склад!
— Умница, — буркнул я себе под нос, наблюдая, как она проверяет, на месте ли кошелек, иголки, нитки и что-то обернутое в тряпицу (неужели, нож?). — Лион любит людей с планами про запас.
На шее, как и обычно, висел медальон, шестеренка с буквой «R». Сегодня она повесила его поверх платья, а не под, как накануне. Словно щит. Или же явная демонстрация причастности. Сангрия спешно спустилась вниз, на кухне быстро выпила кружку чего-то мутно-злаково-кофейного, завернула в узелок кусок хлеба с сыром и кивнула Огюсту.
— Я схожу в город, мсье, — сказала девушка. — Нужно купить щеток, мыла и порошков.
Небольшая, почти театральная, пауза.
— И хотелось бы увидеть завод Рейвенкрофт. Если, конечно, это не… оскорбит память.
Огюст помрачнел, как пасмурный день над Роной. Он оглянулся на Мортье, стоящего у двери.
— Мсье привратник, вы проводите мадемуазель?
— Разумеется, — воодушевленно кивнул тот. — Прослежу, чтобы ворота за ней закрылись и снова открылись в нужное время.
— Я не пропаду, мсье, — попыталась улыбнуться Сангрия. — Уже немного изучила город.
Знать Лион «немного», это как знать о тигре «по картинке». Особенно когда ты — юная девушка с подозрительно чистой душой. На улице царила легкая прохлада, туман стелился над гравийной аллеей. Кованые ворота с литерой «R» казались немного обиженными: они привыкли, что через них выезжают кареты с гостями, а не выбегают экономки с бедным узелком. Мортье подошел и распахнул створку перед Сангрией.
— Желаю удачи, мадемуазель Лоран, — вежливо сказал он. — Город сегодня благосклонен.
— Я на это надеюсь, — ответила экономка. — Вернусь до вечера.
Девушка шагнула за порог, я, разумеется, шагнул следом. И врезался в стену. Не буквально, конечно. Никаких кирпичей или забора, который я бы не увидел. Просто в какой-то момент пространство перестало меня пускать дальше. Как будто под ногами натянулся невидимый канат, а в грудь уперлась мягкая подушка. Сангрия сделала еще шаг, затем еще и уже шла по дороге вниз к городу. Я же завис на пороге, как забытый шарф.
— Черт.
— А я предупреждал, — отозвался рядом Жнец, небрежно привалившись к створке. — Радиус действия — поместье и частично окрестности. Вы, можно сказать, на поводке.
Я попробовал протолкнуться вперед еще раз. Ощущение было странным: не боль, не холод, а скорее, как если бы тебя очень вежливо, но настойчиво выпроваживали из дорогого магазина, где ты уже один раз ничего не купил, а пришел только поглазеть.