Божена

1

Леопольд Хайсенштайн был самым богатым и одним из самых уважаемых жителей города Вайнберг в Моравии. Был ли он также одним из самых популярных, этот вопрос остается открытым, и он меньше всего его беспокоил. Местные жители, известные своим остроумием, отмечали, что он, безусловно, был человеком весьма неглупым и притом с хорошим вкусом. Он был владельцем крупного винодельческого предприятия, которое передавалось в его роду из поколения в поколение и, которое он привел к беспрецедентному процветанию. Как и в случае с отцом, у которого Леопольд был единственным сыном, так и у него был только один сын, великолепный мальчик, который обещал с честью продолжить дело старинного рода. Дочь, которую ему родила жена в последние годы их брака, тоже носила фамилию Хайсенштайн, была скорее нежеланным дополнением к его счастью.

«Ведь», говорил он, «сын приносит деньги в дом, дочь выносит деньги из дома». Кстати, приданое, даже весьма приличное, не имело никакого значения для такого человека, как Хайсенштайн, и поэтому он, в конце концов, просто перестал обращать на нее внимание. Существование этого ребенка, к которому столь равнодушен был отец, стало для матери источником неописуемой радости; последней радости, которую болезненная женщина пережила на земле. Как только представилась первая возможность, сына забрали из-под ее опеки и отправили в учебно-воспитательное заведение в Вену. Хайсенштайн считал, что не сможет иначе достаточно скоро освободить сына от женского влияния. Насколько он был прав, ежедневно подтверждалось пагубным влиянием, которое идолопоклонническая любовь матери оказывала на маленькую Розу. Вредные привычки ребенка наполняли его каким-то насмешливым удовлетворением. Безжалостность, с которой он разлучил мать и сына, порой казалась ему жестокой, но теперь он находил ее в высшей степени оправданной. Он не учитывал, что бедная женщина изо всех сил цеплялась за единственное, что у неё осталось. Он не привык принимать во внимание чувства других людей, тем более чувства своей покорной спутницы жизни. Он был убежден, что сделал все хорошо, а впечатление, которое это производило со стороны, было для него неважно. Он шел по жизни уверенно и спокойно, непоколебимый в своих чувствах, ничего не боясь и ни о чем не сожалея. И вот, пребывая на вершине своего блаженства, он пережил самый тяжелый удар, какой только мог случиться в его жизни: он потерял сына. Мальчик заболел и умер так быстро, что его родители, бросившиеся ему на помощь при первом же известии о болезни, не застали его в живых. Хайсенштайну потребовалось много времени, чтобы смириться с этой потерей. Первая крупная неудача, постигшая этого уверенного в себе человека, оказалась сокрушительной.

«Ради кого я работал? – У меня нет наследника!» – в этой скорби его боль достигла апогея. Его надежды рухнули, а воспоминания еще больше ожесточили его. Кому хочется оглядываться на жизнь, полную труда, когда у него украли ее плоды? Хайсенштайн не мог оставить то, что заработал с таким усердием, наследнику; таким образом, награда за его труд исчезла.

Напротив, мать проявила удивительное спокойствие, пережив смерть своего первенца. Никто не слышал, как она прошептала ему слова, целуя его в остывшие губы в последний раз: «Я скоро к тебе приду!»

Отвернувшись от бледного трупа, она с удвоенной нежностью продолжила ухаживать за своей румяной, жизнерадостной любимицей. Постоянно преследуемая предчувствием скорой разлуки, она с радостью тратила каждую минуту на ребенка, с которым могла провести отпущенное ей время, радуясь каждой улыбке дочери, которую ей удавалось вызвать у нее, и дрожа, и сокрушаясь, видя ее слезы.

Розочка уже в полной мере осознавшая всю свою значимость и нерушимость своей воли, вдруг внезапно поняла, что глаза той, которая до этого с нежной любовью оберегала ее, закрылись. Однажды утром фрау Хайсенштайн исчезла, словно тень со стены; без каких-либо видимых признаков болезни, не нуждаясь ни в малейшей заботе, не попрощавшись со своим жестоким мужем и горячо любимым ребенком. Прежде чем господин Леопольд осознал, что эта потеря угрожает и ему, он пережил и её. И, как ни странно, но по тихой покорной женщине, которой он уделял лишь самое поверхностное внимание при её жизни, теперь он так сильно скучал, словно она была центром всех его интересов. Его охватило чувство одиночества, чувство, которое никого так сильно не поражает, как эгоиста, когда уходят те, чьё существование он использовал в своих интересах. Теперь он пытался сблизиться с единственным существом на земле, которое он ещё считал своим. Но между отцом, не привыкшим к возражениям, и его своенравной маленькой дочерью не могло уже возникнуть никакой связи.

Непослушание и непокорность девочки вскоре стали серьезным испытанием для терпения господина Леопольда. Оно иссякло. После нескольких бурных выпадов, из которых Роза, несмотря на жесткие наказания, выходила победительницей, отец, ужаснувшись собственной ярости, поручил дальнейшее воспитание непослушной девочки служанке, крепкой и надежной двадцатидвухлетней женщине по имени Божена.

Даже при жизни матери девочка проявляла к ней нежную любовь, что часто вызывало ревность у бедной покойной. Роза называла служанку, как, вероятно, слышала от других, «прекрасной Боженой» и с радостной стойкостью терпела грубое обращение c ее стороны. Прекрасная Божена могла бы смело соперничать по росту и силе с фланговым из гвардейского полка Фридриха Вильгельма I.

У неё было выразительное и умное лицо, на котором сверкали глаза цвета воронова крыла, и в которые даже самый храбрый человек не мог смотреть без страха. Но самым изумтельным в прекрасной Божене был румянец на её щеках и ослепительная белизна зубов.

Однако ее губы, за которыми виднелись ее великолепные зубы, можно было бы описать как несколько пухлые, а что касается носа, то его было бы справедливо назвать, как это сделал один сотрудник паспортного бюро, «типичным для этой местности».

Божена презирала все украшения и прочие женские безделушки, но ей не было равных в вопросах чистоты; работа в ее руках спорилась, и таких безупречно чистых предметов домашнего обихода, такого красиво сервированного стола, таких чистых комнат, как в доме Хайсенштайна, не было больше ни у кого в округе.

Божена обращалась с ребенком, доверенным теперь исключительно ей, как медведица с маленьким медвежонком, к которому у нее развилась материнская привязанность. Когда она сжимала свой огромный кулак, показывая его малышке и кричала на нее голосом, который, казалось, исходил из груди чудовища, дерзкое существо смеялось, но подчинялось. Божена прекрасно понимала, что о ребенке и доме ее хозяйки вряд ли можно было бы позаботиться лучше, чем она, и жила в абсолютном спокойствии, вполне довольная своей судьбой, не боясь, что когда-либо произойдут какие-либо перемены. Однако, не прошло и года со дня смерти женщины, которую она считала способной полностью заменить, как ее вырвала из состояния самоуспокоения новость. Распространился слух о том, что господин Хайсенштайн собирается жениться снова, и любопытные наблюдатели, надеясь узнать подробности от Божены, передали ей эту новость. Хотя их известие было встречено без энтузиазма, Божена не была так уж твердо убеждена, как притворялась, что ее хозяин не совершит «такой глупости».

С того самого часа она стала внимательно следить за своим господином. Однако, несмотря на все свое внимание, она не заметила ни малейших изменений ни в его поведении, ни в настроении. В лучшем случае она заметила, что оно в последнее время несколько ухудшилось. А Божена, которая обычно переживала настоящую бурю всякий раз, когда по лицу ее господина пробегала тень, теперь улыбалась тем добрее, чем мрачнее казался он. Когда однажды вечером он вернулся домой с особенно недовольным выражением лица и, приказав убрать ужин, ушел в свою комнату, Божене с трудом удалось сдержать ликование.

«Спокойной ночи!» – крикнула она господину Леопольду самым нежным голосом, торжествующе добавив про себя: «Он получил отказ!»

Она прекрасно выспалась той ночью и на следующее утро пришла на работу в отличном настроении. Было воскресенье, и поскольку дом был особенно тщательно вымыт еще вчера, сегодня было достаточно небольшой дополнительной уборки. Божена как раз была занята метлами и тряпками в столовой, когда к ней подошел господин Хайсенштайн, чисто выбритый и красивый, с молитвенником в руке.

«Приготовьтесь, – сказал он, – оденьте Розу. Я приведу сюда свою невесту после мессы, чтобы она могла познакомиться с домом и ребенком».

Только король, которого внезапно лишили короны и скипетра, знает, что почувствовала Божена, услышав эти слова. Ее взгляд, словно молния, устремился на Хайсенштайна, от макушки до подошв его ног, а губы под маской презрения, застывшей на ее губах, казались еще толще обычного.

«Невеста?» – воскликнула она. «Вы хотите снова жениться?! … Зачем?!»

Господин Хайсенштайн выпрямился как можно выше, чтобы посмотреть на великаншу, с гордой решимостью застегнул свой новый темно-коричневый зимний плащ и ответил: «Моей дочери нужна мать, а мне нужен сын».

С этими словами он твердым шагом покинул комнату.

2

Невеста, выбранная начинающим стареть мужчиной, была дочерью профессора городской гимназии. После смерти отца она переехала в столицу, чтобы занять должность гувернантки у графа Карла фон Рондсперга. В течение десяти лет, несмотря на многочисленные трудности, она успешно занимала эту должность. По прошествии десяти лет, гувернантка торжественно заявила, что образование детей завершено. Все врожденные таланты юных графинь, благодаря полученному образованию, засверкали новыми гранями еще ярче. Фройляйн Наннетта в присутствии родителей графа и нескольких высокородных присутствующих произнесла краткую речь, в которой заявила, что ей будет крайне трудно сказать, чему еще можно научить ее воспитанниц. Слезы радости, струящиеся по мужественным щекам отца и нежным щекам матери, вознаградили дарительницу столь почетного признания. Опьяненная видом достигнутого эффекта, ораторша позволила себе выразить безграничную благодарность за бескорыстную поддержку, которую ее педагогические усилия всегда получали от благородных родителей. Это еще больше усилило эмоции всех присутствующих; и, когда фройляйн Наннетта в заключение сказала, что ей ничего не остается, кроме как уйти и унести с собой память обо всем хорошем, что окружало ее в этом доме, граф и графиня умоляли ее не разбивать им сердца.

О, какие прекрасные минуты! Какое незабываемое мгновение! Все присутствующие обняли фройляйн Наннетту и поцеловали её в мышеподобный ротик. Граф же сразу же отправился в свою комнату и приказал принести чернила и бумагу из канцелярии. С помощью жены и управляющего имением он составил диплом, который был чудом содержания, стиля и помпезного языка. В нём не было ни одной точки; предложения перетекали из одного в другое, образуя поток слов, столь же широкий, как и перечисление добродетелей, достоинств и талантов Наннетты.

И вот отъезд их внезапно полюбившейся всем соседки по дому превратился в настоящий семейный праздник. Были произнесены самые священные клятвы в вечной любви и благодарности, и отец, и мать, и дочери, с одной стороны, и Наннетта, с другой, в восторге от переполнявших их чувств, не только сказали, но и поверили в то, что время, проведенное вместе, было прекрасным и счастливым. Гувернантка решила, прежде чем начать новую деятельность, навестить старых родственников, которые все еще жили в ее родном городе. Затем она вернулась в Вайнберг на пике славы, с небольшой пенсией и некоторыми сбережениями. Ореол, который появился над ней в результате долгих лет общения со столь именитыми людьми, сиял над ней почти неземным светом и особенно впечатлял тех из ее сограждан, кто считал себя убежденными демократами.

Всего через несколько дней после приезда Наннетты и примерно через три четверти года после смерти фрау Хайсенштайн, самый богатый сын города и самая образованная его дочь встретились на набережной. Она выразила сочувствие по поводу его утраты словами, столь искусно подобранными, которые никогда прежде не произносили под каштанами городского парка. Она также с меланхолией вспоминала дружеские отношения, которые связывали ее с благородной женщиной в молодости. Однако наибольшее сочувствие в ней вызвала тревога, которую испытывал «одинокий вдовец» при мысли о дочери.

«О, господин Хайсенштайн, какая же это для Вас задача, это существование! Задача настолько велика для человека именно потому, что она слишком мала для него. Как он может отдать должное воспитательному аспекту, который значит всё, господин Хайсенштайн, всё!» Она вложила в эти последние слова вес, словно выжатый из убедительной силы тысячи фанатичных душ, сдержанно и с достоинством поспешно удалилась такими ровными, мелкими шажками, словно катясь на невидимых колёсиках по гравию дороги. Господин Хайсенштайн долго наблюдал за ней и думал: воспитательный аспект, да, да – воспитательный аспект! Он, конечно, не знал, что она имела в виду, но эти слова запечатлелись в его памяти, и в то же время в нём пробудилось определённое уважение к удивительной женщине, которая так непринуждённо использует такие выражения, которые для обычных людей звучат как слова «вода» или «хлеб».

Он снова виделся с ней и время от времени навещал в доме её престарелых родственников. Почтение, которое они проявляли к молодой девушке, и смиренная доброта, с которой она относилась к нему, успокаивали его гордое сердце. Он убедился, что, если понадобится, сможет привыкнуть к резким чертам лица Наннетты.

Решение жениться во второй раз он бы не принял, но тем не менее он сделал это ради чести семьи и желанного наследника, чья мать, широко известная всем Наннетта, казалась ему идеальным вариантом. Торжественно он однажды протянул ей свою широкую правую руку, и она с такой поспешностью положила в неё свою лапку, что он чуть было не испугался эдакой ее поспешной радости. Он едва успел дать слово, как его охватило предчувствие, что он пожертвовал слишком многим ради сохранения своего рода. Ближайшее будущее оправдало этот страх. Это был злополучный брак господина Леопольда. Мужчина был жестким, непреклонным, самоуверенным; женщина же, одержимая дьяволом нравоучения, скорее предпочла бы отказаться от глотка воздуха, чем перестать поучать. Она постоянно критиковала поведение мужа – его походку, приветствия, речь и еду, и стремилась самым основательным образом исправить его во всех этих отношениях при помощи своих советов.

Изумлённый господин Хайсенштайн некоторое время спокойно всё это терпел, постепенно понимая, что она, возможно, имела в виду, когда говорила о «поучительном моменте», который был «всем». Он долго молчал, но внезапно обуяла такая ярость, а его поведение было настолько ужасающим, что госпожа Наннетта так и не оправилась от ужаса, который он в неё вселил в тот момент. Он объяснил ей, что достиг богатства, престижа и преклонного возраста, так и не получив «образования». Он не собирался сейчас наверстывать упущенное в молодости, не нанеся ни малейшего вреда себе. Человек не живёт ради того, чтобы отказаться хотя бы от одной своей привычки, хорошей или плохой. Попутно он поручил ей применять свои педагогические навыки на его дочери; именно поэтому он женился на гувернантке, именно в этом заключалась её роль.

Этот приказ, конечно же, относился к таким, которые легче дать, чем выполнить. Роза, как и её отец, не была более склонна подчиняться чужой воле. Ребёнок, тайно поддерживаемый Боженой, оказал невероятное сопротивление авторитету своей мачехи и даже сумел заставить госпожу Наннетту признать, что в утверждении некоторых материалистов и нигилистов, с которыми она до сих пор боролась не на жизнь, а насмерть, может быть есть доля правды: существуют дети, против необузданной природы которых даже самые проверенные методы воспитания, признанные высшими образовательными авторитетами, бессильны. Однако самым печальным было стремление госпожи Хайсенштайн завоевать хотя бы какое-то уважение в глазах служанки Божены. В то время как господин Леопольд и его дочь были наивными противниками, которые яростно сопротивлялись только при нападении, Божена была грозным противником, упорной застрельщицей, всегда готовой к бою, которая поджидала любую возможность, чтобы самой начать враждебные действия. Фрау Наннетта была неопытна, как младенец, во всех вопросах, касающихся управления домашним хозяйством, и у Божены было множество возможностей проявить свое превосходство, будь то путем успешного выполнения прямо противоположного полученному указанию или путем дословного следования некомпетентному приказу, тем самым жестоко разоблачая свою госпожу.

Таким образом, существование фрау Хайсенштайн – 2 было весьма прискорбным, и ей требовалось немало морального мужества, чтобы поддерживать видимость идеального брака в глазах родственников и соседей, регулярно каждые три месяца отправляя письма своим бывшим подопечным, в которых она говорила только о своей любви к мужу и ребенку и о «песне сфер в доме и в сердце». Однако, наконец, возникло обстоятельство, которое полностью и благоприятно изменило положение фрау Наннетты в старом родовом гнезде Хайсенштайнов.

Божена с едва сдерживаемым негодованием заметила, что Леопольд начал относиться к своей жене с вниманием и заботой. То, что раньше его мало волновало – ее настроение и самочувствие, теперь казалось, стало важным. «Как поживает жена?» – спрашивал он по прибытии; «Позаботьтесь о ней», – говорил он при уходе. Ей разрешалось выходить из дома только под руку с ним. Ворчливый торговец находил ласковые слова для своей Наннетты, называя ее «своей любимой

женой» и «своей серенькой мышкой»; он рекомендовал Божене и Розе безоговорочно подчиняться малейшей прихоти своей госпожи и матери и угрожал самым безжалостным наказанием при любой попытке оказать ей сопротивление.

Божена боролась с отчаянием; она потеряла сон и аппетит, и металась по кухне, словно вихрь. Количество кухонной и столовой утвари, превращенной в руины в доме Хайсенштайнов в то время, достигло поразительных размеров. Само собой разумеется, что дымящийся вулкан было бы легче заставить спокойно проглотить свою раскаленную лаву, извергнутую им, чем Божене подавить вспышку кипящего негодования. Вскоре, однажды утром, господин Леопольд застал свою жену и служанку за ссорой, первую – побледневшую от гнева, вторую – покрасневшую от гнева, в перепалке, для которой одного лишь исполнителя было бы достаточно, чтобы стать бессмертным, как ссора двух королев перед Вормсским собором* или как ссора коронованных особ в парке Фотерингея*. Торговец бросил тревожный взгляд на жену и яростный взгляд на наглую служанку.

«Как ты смеешь?!» – закричал он на нее, бросаясь к ней с поднятой рукой. Но она, прямо, с запрокинутой головой и руками вдоль тела, стояла как скала. Она вызывающе смотрела на своего хозяина, чья величественная фигура казалась почти маленькой по сравнению с ее гигантской фигурой, и обрушила на него сокрушительную критику работы в качестве мачехи и домохозяйки, критику, лаконичную и краткую, изобилующую ругательствами. Каждая попытка хозяина обуздать грубое красноречие Божены лишь усиливала его; гнев великанши нарастал, бушуя, как пылающий огонь, раздуваемый бурей, которую она сама же и создала. Наконец, Хайсенштайн собрал все свои силы:

«Вон, негодяйка! Вон из комнаты, вон из дома, ты свободна!» Он кричал, делая глубокий вдох перед каждым предложением.

В ответ раздался дикий смех. «Уволена?!» – повторила Божена с мрачной насмешкой: «Не уволена! … О, я сама ухожу! И ухожу сегодня, и ухожу прямо сейчас!»

Необузданная гордость истинного плебея вырвалась в этих словах наружу и ликующе провозгласила то, о чем они не говорили вслух, это было гордое убеждение: я ухожу, и я забираю с собой уют, порядок, процветание дома! Опьяненная предчувствием мести, Божена бросилась к выходу. Она уже переступила порог, уже схватилась за ручку двери, когда вдруг почувствовала, как ее кто-то схватил за платье и остановил. Не оглядываясь, она попыталась оттолкнуть все, что мешало ее триумфальному побегу. Затем ее пальцы коснулись шелковистых локонов, затем ее рука коснулась головы ребенка. Ее лицо содрогнулось от боли, словно она дотронулась до раскаленного железа, и она отшатнулась. Из полуоткрытых губ великанши вырвался не крик, не всхлип, а лишь стон, сдавленный агонией.

«Прочь, негодяйка!» – закричала она, и мощно пробудившаяся, подавленная ярость придала её голосу хриплый, зловещий оттенок. Но закалённую воспитанницу Божены было не так-то легко запугать. Роза лишь ещё сильнее дёрнула за одежду своей грубой няни и без остановки повторяла на все голоса:

«Останься! Пожалуйста, останься! Останься со мной!» И Божена, словно Самсон, внезапно упавший в обморок, прикусила губу и разжала руки. Но в ней горела самая искренняя ярость против уз, которые стояли между ней и её победой; против неблагодарного существа, которое цеплялось за её платье и говорило: «Останься!» – вместо того, чтобы сказать: «Уходи, ты свободна!»

О, Роза не сдаётся. Но Божена не сдастся тоже, это точно; она отрывается, даже не взглянув на упрямое существо. Но, сли бы она это сделала, кто знает, что могло бы произойти? Она не сдастся! Она не будет! …И, сказав: «Я не хочу», это случилось. Боже мой!… Перед ней стояла девочка в ночной рубашке, с растрепанными волосами, к которым, словно снежинка, прилипла пушинка из подушки

и, как она была похожа образ с картины на которой была Богоматерь с младенцем Христом, которую Божена купила на прошлой ярмарке. Маленькая девочка вскочила с кровати, чтобы поспешить за ней, и теперь нетерпеливо топала босыми ножками по полу, спрашивая и одновременно надувая губы, и уговаривая: «Кто сегодня даст мне завтрак? Кто сегодня меня оденет?»

Божена сдалась.

«Кто сегодня? Кто завтра? Кто когда-нибудь?» – восклицает она в порыве пламенной скорби, ее гнев, ее непокорность, ее сила: все исчезло! Она поднимает свою подопечную и с любовью прижимает к груди. Последняя борьба, и сильная женщина, все еще держа ребенка на руках, почти до земли склоняется перед презираемой ею госпожой. Впервые в жизни с ее губ сорвались слова примирения: «Прости меня, госпожа, прости меня, господин!» – — смиренно умоляла она, зная, что она необходима и незаменима.

И они её удержали. Но Божене пришлось дорого заплатить за признание того, что она не может вырваться из объятий семьи Хайсенштайн.

«Обладать властью и не злоупотреблять ею – это добродетель», – госпожа Наннетта не обладала этой добродетелью. Она не пощадила на побеждённую львицу ни пинка, ни укола. Божена терпела её мелочную критику с великодушием. Осознав, что закована в несокрушимые цепи, она с великодушной покорностью приняла последствия своей слабости. Только самые проницательные глаза заметили, как она страдает. Лишь старый приказчик торговца, который всегда относился к Божене с почтением и в ответ пользовался ее благосклонностью, которую красавица обычно не оказывала мужчинам, спросил её примерно в это время: «Как Вам живётся?» И она ответила, без притворства, но с силой: «Как же я могу жить? Я ем желчь и пью слёзы».

Настал день, когда господин Хайсенштайн приказал служанке перенести колыбель на чердак. Божена молча повиновалась, но ночью вставала, шла к колыбели, где спала ее любимица, и рыдала: «Ах, бедняжка! Бедняжка!» И настал другой день, когда господин Хайсенштайн, застыв как статуя, прислонился к окну в темной столовой, уставившись на большой квадрат покрасневшими глазами. Несмотря на внешнюю неподвижность, все его существо было в смятении; он бормотал что-то невнятное себе под нос, а на его бледном лице читалось крайнее напряжение. На одном из высоких деревянных стульев сидела Роза. Она несколько раз пыталась тихонько выйти из комнаты, но каждый раз ее останавливал властный крик отца: «Останься!». Она начала бояться его, тишины, надвигающейся темноты; она больше не двигалась, пересчитывая стаканы и чашки на старинном буфете, чтобы заглушить свой страх, сначала молча, затем полушепотом, и, наконец, напевая под мелодию, которую сама же и сочинила.

Затем послышался шум, дверь открылась, на пороге стояла Божена, в руке у нее была свеча, ярко освещавшая лицо. На нем читалась странная смесь чувств, радости и печали. Из оконной ниши вышел Хайсенштайн и подошел к большому обеденному столу, на который он положил обе ладони. Его колени дрожали, а дыхание вырывалось из груди со свистом. Божена крикнула: «Идите сюда, господин! Идите сюда!»