Новеллы
- -
- 100%
- +
Фридрих ел с большим аппетитом; они разговаривали, курили, даже спорили – но всё это без особой радости… Душа его не лежала кобщению. Гораздо раньше обычного Людвиг встал и сказал: «Спокойной ночи!» Ему хотелось бы добавить: «Спокойной ночи!», но он переспросил: «Все в порядке?» Но Фридрих рассердился бы или посмеялся над ним; поэтому он отпустил ситуацию и молча вышел из залы. Фридрих долго смотрел ему вслед с тоской. Глаза его наполнились слезами.
«Бедняга!» – тихо пробормотал он. Он задумчиво опустил голову на руки и оставался так довольно долго. Когда он наконец встал и решительным шагом вошел в свою комнату, луч возвышенной и гордой радости сиял на его лице от великой победы – победы благороднейшего самоотречения и чистейшего мужества жертвы. Несмотря на позднее время, Фридрих тем же вечером отправил письмо Ее Превосходительству для фрау фон Зиберт, в Перковиц с конным посыльным. Тем временем Людвиг сидел за столом и писал завещание размашистыми мазками, медленно и торжественно. В нём он назвал своего брата, барона фон Гемперляйна, наследником всего своего имущества, если он (Людвиг) останется холостым и бездетным, что, по его словам, весьма вероятно. Документ заканчивался словами: «Где бы я ни умер, я хочу быть похороненным во Властовиц».
Выполнив свою работу, Людвиг почувствовал себя несколько спокойнее. Тем не менее, он больше не мог выносить тишину комнаты; его тянуло на дышащую природу, на свежий, холодный воздух. Ночь была темной, лишь несколько звезд сверкали на небе, ветер шелестел листвой деревьев, гонял сухие листья по мерцающему беловатому песку дорожек и трещал в густой черной массе кустов. Людвиг шел вперед твердыми шагами. Ему хотелось еще раз пройти по всем тропинкам сада и поприветствовать каждое любимое дерево, прежде чем с тяжелым сердцем проститься. Сначала ты, старая благородная пихта на лугу, последняя из десяти сестер, пересаженных из леса. Ты долго болела, а теперь так гордо стоишь во всей красе. Ты, благородный орех, мимо которого Фридрих никогда не проходит, не сказав: «Вот это дерево!» Потом араукария у лиственничной рощи – вот тебе мое почтение! Хвойное дерево с пальмовой природой – северная мощь, соединённая с южной красотой – это чудо!.. И ты, ливанский кедр, юный, прекраснейший кавалер, в зелёном бархатном камзоле, новые, нежные побеги украшают твою макушку, словно перья на изящнейшую макушку. Наконец, пиния. Неспециалист может пройти мимо и подумать, что это тот вид, что приносит яблоки, но знаток, да, он идет с широко открытыми от удивления глазами. Он восхищается покрытым мхом, серо-стальным стволом, тонкими ветвями с проволочными веточками, мелкими, шелковистыми листьями. «В ботаническом саду Шёнбрунна пинии прекраснее не найти!» – говорит Фридрих.
«Ты прав! Возможно, в мире есть что-то более прекрасное, но нет ничего прекраснее того, что процветает, живёт, цветёт и увядает здесь. Жаль, что ей приходится увядать. Но при обстоятельствах, которые вот-вот наступят! Людвиг больше не сможет жить во Властовиц. Он поднимается на холм в конце сада, откуда видна часовня-склеп, построенная его отцом. Сквозь оконную решётку мерцает маленькая огненная точка – свет лампады над гробом его отца – первого, упокоившегося здесь.
Грустная улыбка появляется на губах Людвига; он рад, что в завещании выразил желание быть похороненным во Властовиц. Фридрих скоро поймёт, что это значит… Я возвращаюсь, – говорится в нём, – к тебе, которому я так часто причинял боль, чью жизнь я даже однажды поставил под угрозу – но которую я всё ещё глубоко люблю. Людвиг вернулся домой совершенно спокойно, почти безмятежно. Окна спальни Фридриха всё ещё были освещены, и высокая тёмная тень нерегулярно скользила мимо занавесок. «Ты тоже не спишь – тебя терзают тревоги и тревожные сомнения. Подожди! Подожди! – ещё несколько часов, и ты будешь счастлив!»
В одиннадцать часов следующего утра Людвиг спешился перед воротами замка Перковиц. Слуга, который, казалось, ждал его, тут же провёл его через зал к двери гостевой комнаты, из которой позавчера, словно божественное явление, появилась фройляйн Клара. Слуга постучал; Милый голос спросил: «Кто там?», и, когда объявили имя гостя, крикнул: «Добро пожаловать!» Людвиг стоял перед прекрасной Кларой, настолько взволнованный, что не мог вымолвить ни слова. Она тоже не осталась равнодушной. Весёлый тон, которым она пригласила Людвига сесть, изменился на очень тихий после первого взгляда на лицо барона. Она опустила глаза, лёгкая бледность пробежала по её щекам, и она запинаясь проговорила:
«Барон… это… умоляю…» Её смущение глубоко тронуло и потрясло его. Ах, этот жестокий обычай! Что он запрещает неутолимым чувствам выражаться – это было бы правильно; но что самый утончённый человек должен оставаться невысказанным – это прискорбно! Если бы Людвигу позволили в тот момент проявить свои чувства, он бы раскрыл объятия и сказал:
«Прильни к моему сердцу, дорогая сестра!» Но это было просто неуместно, и он просто протянул руку и сказал:
«Я взял на себя смелость попросить вас о личной беседе…»
«Да-да», – поспешно перебила она, – «в письме, которое я вскрыла, хотя оно и не было адресовано мне».
«Как?»
«Я не фройляйн…»
«О, – воскликнул он, – неважно, как вас зовут. Зовите, как хотите. Вы – племянница нашего уважаемого друга и самое любезное создание, какое мы когда-либо встречали. Вы, безусловно, благородны и добры, и не злоупотребите доверием, которое привело меня к вам, и с которым я вам говорю: вы произвели огромное впечатление на лучшего из людей – на моего брата, фройляйн. Я пришел сюда без его ведома, с намерением расположить Вас к нему. Я говорю вам не менее искренне, чем с ним, и умоляю Вас, ради Вашей же пользы: примите его предложение руки и сердца…»
Он говорил с таким жаром, что, как бы она ни пыталась, она не могла его перебить. Когда он закончил: «Не упускайте возможности стать самой счастливой женщиной на свете!», нетерпение придало ей смелости решительно сказать:
«Но эта возможность уже упущена, господин барон: я замужем!»
Он вскочил со стула в неописуемом ужасе.
«Вы шутите, – пробормотал он. – Этого не может быть, это невозможно!»
«Почему?» – спросила она. «Точно так же, как ваш брат мог бы счесть меня достойной, так мог бы посчитать и кого-то другой, например, мой кузен Карл Зиберт, который привёз меня домой несколько лет назад. Почему вы решили, что я до сих пор оставалась здесь? Так что, простите, я немного старовата для юной леди».
Людвиг посмотрел на неё с тоской и сказал:
«Такая красивая, такая любезная, такая остроумная и – уже замужем!»
«И, если бы вы только знали, как давно!» – возразила она, и к ней вернулась вся её жизнерадостность и хорошее настроение. «Простите, сударыня», – сказал Людвиг, – «было бы лучше, если бы вы были так любезны и сказали нам об этом раньше».
«Вы не спрашивали. Какое право я имела беспокоить вас своими семейными делами?» – остроумно ответила она.
Он просто сказал: «О!» – и почтительно поклонился; но она – как ни странно – совершенно потеряла желание смеяться над этим странным господином. Она поспешила за ним, догнала его, как только он переступил порог, и сердечно и тепло сказала: «Прощайте, господин фон Гемперляйн!» и протянула ему руку на прощание. Людвиг отвернулся и сделал вид, что не видит; он лишь слегка кивнул на прощание в последний раз, и дверь за ним закрылась.
В вестибюле к барону подошла фрау фон Зиберт, выходя из своего кабинета, который находился на первом этаже
«Но, что Вы здесь делаете?» – спросила Ее Превосходительство. «Зачем вы сами пришли? Вам уже отправлено известие».
«Кого вы имеете в виду, Ваше Превосходительство?»
«Я имею в виду Фрица. Он был здесь полчаса назад в качестве свата от Вашего брата просить руки Клары для Вас»
«Для меня?»
«Ну посмотрите на него! Если когда-нибудь снова надумаете жениться – не говорите сами— пусть Фриц скажет за Вас. Я была потрясена – и я очень сожалею, что вынуждена сказать Вам: слишком поздно!»
Людвиг обхватил голову обеими руками:
«Но Фридрих! Он же настоящий человек!» – воскликнул он. В его голосе было столько страсти, что это не просто тронуло Ее Превосходительство, а буквально ошеломило; она попыталась избавиться от неприятного ощущения, подошла к Людвигу, потянула его за ухо и сказала: «Без обид! Мне почти жаль, что мы вас так разыграли. Клара этого не хотела, но я её заставила; мне пришлось отомстить за свою козу».
«Ваше Превосходительство!» – ответил Людвиг. – «Уверяю вас: это был козёл отпущения».
«Что бы это ни было, я испорчу твоему леснику удовольствие от охоты на моей границе». На этом они расстались.
Спустя несколько месяцев после этого события братья снова начали строить свадебные планы.
«Наконец-то тебе пора жениться!» – время от времени говорил один другому. Иногда они размышляли о своей судьбе.
«Это поистине странно», – заметил Людвиг. «Когда я собирался серьёзно жениться на Эпельблю, она как раз собиралась выйти замуж за другого, а, когда мы думали о том, чтобы взять в жёны эту племянницу, она была замужем уже лет десять, и я бы очень ошибся», – добавил он загадочно, – «если бы у неё ещё не было детей».
Фридрих заметил, что в жизни, с той или иной разницей, всё повторяется. Им суждено было однажды пережить самые удивительные любовные приключения; среди множества ожидавших их приключений, непременно должно было появиться то, которое приведёт к гавани брака. Несмотря на эту предусмотрительность и на благие намерения сохранить честь своего рода, никто из братьев так и не женился. Они ушли из жизни, не оставив наследников, и, как и многое прекрасное на этой земле, древняя ветвь Гемперляйнов также угасла.
*Ханаки – помесь Ахалтекинца и Арабской лошади, которая ценится за свою красоту, универсальность и сочетание двух древних и благородных пород мира. Это выносливая, умная и элегантная лошадь.
Целую ручки
Ну рассказывайте же, ради Бога», – сказала графиня, – «я Вас выслушаю, но ни единому слову не поверю».
Граф удобно расположился в своём большом кресле: «А почему нет?» – спросил он.
Она тихо пожала плечами. «Полагаю, Вы выдумываете недостаточно убедительно».
«Я вообще не выдумываю, я вспоминаю. Память – моя муза». «Однобокая, подобострастная муза! Она помнит только то, что Вам хочется помнить. А ведь на свете есть много интересного и прекрасного, помимо «нигилизма». Она подняла вязальный крючок и словно выстрелила последним словом в своего давнего поклонника.
Он выслушал и, не дрогнув, довольно погладил седую бороду и почти с благодарностью посмотрел на графиню своими мудрыми глазами. «Я хотел рассказать вам кое-что о моей бабушке», – сказал он. «По дороге сюда, среди леса, мне пришла в голову эта мысль». Графиня склонила голову над рукоделием и пробормотала: «Это будет история про разбойников».
«О, ничуть! Такая же мирная, как существо, чей взгляд пробудил во мне это воспоминание, Мишка VI, правнук первого Мишки, который дал моей бабушке повод к необдуманному поспешному решению, о котором она потом пожалела», – сказал граф с некоторой напускной небрежностью и затем с энтузиазмом продолжил: «Настоящий егерь, мой Мишка, надо отдать ему должное! Он ничуть не испугался, когда я неожиданно встретил его на пути – я уже давно за ним наблюдал… Он крался, словно собиратель жуков, не отрывая глаз от земли, а что у него было в стволе ружья? Представьте себе: букетик спелой земляники!»
«Очень красиво!» – отреагировала графиня. «Будьте готовы – скоро Вы будете брести ко мне через степи в обход леса, потому что у вас отнимут лес»
«По крайней мере, только не Мишка».
«А Вы уверены?»
«Да, я уверен. Да, да, это ужасно. Слабость у меня в крови – от предков». Он иронично вздохнул и с некоторым злорадством покосился на графиню. Она подавила нетерпение, заставила себя улыбнуться и постаралась говорить, как можно более равнодушно: «Как насчёт ещё одной чашки чая и хоть раз оставить тени предков в покое? Мне нужно кое-что с вами обсудить перед отъездом». «Ваш судебный процесс с муниципалитетом? Вы его выиграете». «Потому что я права».
«Потому что вы абсолютно правы».
«Дайте это понять крестьянам. Посоветуйте им отказаться от иска». «Не надо». «Лучше истекать кровью, лучше отдать последний флорин адвокату. И какому адвокату, боже мой!.. безжалостному стряпчему. Они ему не верят, и мне – нет, и, кажется, Вам тоже, несмотря на всю Вашу популярность!» Графиня выпрямилась и глубоко вздохнула. «Признайтесь, что для этих людей, которые так глупо доверяют и не доверяют, было бы лучше, если бы они не были свободны выбирать себе советников».
«Конечно, было бы лучше! Назначенный советник, а также —назначенная – вера в него».
«Глупость!» – возмутилась графиня.
«Вы, может быть, думаете, что веру нельзя назначить? Уверяю вас, если бы сорок лет назад я приказал своему слуге выписать дюжину плетей, а потом посоветовал пойти в контору и получить их, – даже в пьяном угаре ему бы не пришло в голову, что он может сделать что-то лучше, чем последовать моему совету».
«Ах, ваши старые глупости! А я-то надеялась, хоть раз, сегодня поговорить с вами по душам!»
Граф некоторое время наслаждался её гневом, а потом сказал: «Простите, дорогой друг. Признаюсь, я нес чушь. Нет, веру нельзя приказать, но, к сожалению, послушание без веры можно. В этом и заключалась беда несчастного Мишки и многих других, и поэтому люди в наши дни упорно стремятся хотя бы и по-своему попасть в немилость».
Графиня подняла к небу свои чёрные, как ночь, всё ещё прекрасные глаза, прежде чем снова опустить их, погрузившись в работу, и со вздохом покорности сказала:
«Итак, история Мишки!»
«Я постараюсь рассказать её как можно короче! – произнес граф. – И начну с того момента, как моя бабушка впервые заметила его. Он, должно быть, был красивым парнем; я помню его портрет, нарисованный художником, который когда-то гостил в замке. К сожалению, я не нашёл его среди вещей отца, но знаю, что он долго хранил его как память о временах, когда мы ещё практиковали jus gladii»*. («Jus gladii» – это латинское выражение, означающее «право меча». Оно представляет собой исполнительную власть, то есть полномочие применять силу и наказывать за преступления, а также проводить военные действия. Исторически это право было связано с монархиями и феодальными системами, где правитель обладал абсолютной властью)
«О Боже!» – перебила его графиня. – «А jus gladii играет какую-то роль в вашей истории?» Рассказчик сделал вежливый защитный жест и продолжил: «Это было на празднике урожая, и Мишка был одним из тех, кто нес венки. Он молча передал свой, но не опуская глаз; он серьёзно и беззастенчиво смотрел на вельможу, в то время как надсмотрщик бубнил речь от имени полевых рабочих. Моя бабушка расспросила о юноше и услышала, что он сын крестьянина, двадцати лет от роду, вполне благонравный, довольно трудолюбивый и такой тихий, что его в детстве считали немым, а теперь ещё и глупым.
Почему? – хотела знать хозяйка.
«Почему его считали глупым?… Деревенские мудрецы, которых спрашивали, опускали головы, украдкой подмигивали друг другу, и от них ничего нельзя было добиться, кроме: «Так – да, именно так» и – «Ну, как есть», – говорили они. В то время у моей бабушки был камердинер – настоящая жемчужина. Когда он обращался к вельможе, лицо его светилось такой радостью, что он сам почти светился. На следующий день бабушка отправила к родителям Мишки известие, что их сын перешёл из полевого рабочего в садовники и завтра приступит к новой работе.
Самый старательный из слуг летал взад и вперёд и вскоре снова представал перед своей благодетельницей.
«Ну, – спросила она его, – что говорят старики?»
Камердинер далеко вперёд выставил правую, вывернутую наружу ногу…»
«Вы при этом присутствовали?» – перебила гостя графиня.
«Именно при этом реверансе нет,, а на последующих», … – невозмутимо ответил граф. «Он выставил ногу вперёд, согнулся в почтительной позе и сообщил, что старики обливаются слезами благодарности».
«А Мишка?»
«О, о нём», – был единодушный ответ, и левая нога грациозно скользнула вперёд – «а он целует Вам руку». Фриц не упомянул, что отцу пришлось изрядно поколотить мальчика, чтобы заставить его задуматься об этом поцелуе. Объяснение причин, по которым Мишка предпочёл работу в поле садоводству, было бы неуместно для женских ушей. Всё, Мишка взялся за новую работу и справился с ней хорошо. «Если бы он был постарательнее, это бы не помешало», – сказал садовник. Моя бабушка как-то раз сказала то же самое, наблюдая с балкона за стрижкой газона перед замком. Её также поразило то, что все остальные косари время от времени отпивали из маленькой бутылочки, которую вытаскивали из-под кучи сброшенной одежды и снова прятали. Мишка был единственным, кто, пренебрегая этим источником прохлады, освежался из небольшого глиняного кувшинчика, поставленного в тени кустов. Бабушка позвала камердинера. «Что у косцов в бутылке?» – спросила она.
«Водка, Ваша Светлость».
«А что у Мишки в кувшине?» Фриц закатил круглые глаза, склонил голову набок, совсем как наш старый попугай, на которого он был похож, как брат на брата, и ответил умиляющимся голосом: «Боже мой, Ваша Светлость – вода!» Мою бабушку охватило чувство жалости, и она велела всех садовников после работы поить водкой. «Мишку тоже», – добавила она с нарочитой интонацией.
Этот приказ вызвал ликование. Отказ Мишки пить водку был одной из причин, по которой его считали глуповатым. Теперь же, после того как графиня приказала напоить его, с его «ХОЧУ и НЕ ХОЧУ» было покончено. Когда же он, по простоте душевной, попытался сопротивляться, ему преподали урок, к превеликому удовольствию и стариков, и молодых. Кто-то повалил его на землю; толстый парень вставил клин ему меж зубов, стиснутых от ярости; другой уперся коленом ему в грудь и стал вливать водку, пока лицо его не побагровело, а выражение лица не стало таким ужасным, что даже надменные мучители ужаснулись. Ему дали вздохнуть, и он тут же, яростно отряхнувшись, вскочил и сжал кулаки… Но вдруг руки его опустились, он пошатнулся и упал на землю. Он ругался, стонал, несколько раз тщетно пытался взять себя в руки и, наконец, уснул прямо там, где упал, во дворе, перед амбаром. Он проспал до следующего утра. Проснулся он от того, что восходящее солнце светило ему прямо в нос. В это время батрак, который вчера вливал в него водку, как раз проходил мимо. Он собрался было бежать, ожидая только того, что Мишка отомстит за вчерашнее издевательство. Вместо этого тот потянулся, мечтательно посмотрел на него и невнятно пробормотал: «Ещё глоток!»
С его отвращением к водке было покончено.
Вскоре после этого, одним воскресным днём, моя бабушка, увлечённая приятной прогулкой по проселочной дороге, вышла из кареты и, прогуливаясь по дорожке между деревьями, увидела идиллическую картину. Она увидела Мишку, сидящего под яблоней на краю поля с маленьким ребёнком на руках. Как и у него, голова ребёнка была в тёмно-каштановых локонах, но его стройное тельце было светло-коричневым, а жалкая рубашонка, едва прикрывавшая его, представляла собой нечто среднее между этими двумя оттенками. Малыш чуть ли не пищал от восторга, когда Мишка подбрасывал его в воздух, и, болтая ножками в воздухе, пытался ткнуть его в глаз вытянутым указательным пальчиком. А Мишка смеялся и, казалось, был не менее забавен, чем мальчонка. За ними наблюдала молодая девушка, тоже смуглая, такая же хрупкая и изящная, словно её колыбель стояла на берегу Ганга. Поверх заплатанной короткой юбки она надела передник, тоже заплатанный, а в нём небольшой запас от початков кукурузы. Затем она сорвала один из них со стебля, подкралась к Мишке и пропустила колосок между его кожей и рубашкой на шею. Он встряхнулся, поставил ребёнка на землю и прыгнул вслед за девушкой, которая убежала от него легко, стремительно, словно в танце; то прямая как стрела, то снова кружа вокруг стога снопов, полная робости, но дразнящая и всегда необыкновенно грациозная. Некая природная грация, конечно, не редкость у наших крестьян, но эти два юных создания в своей безобидной веселости являли собой такое приятное зрелище, что моя бабушка наслаждалась им с истинным удовольствием. Однако ее вид произвел на Мишку и девочку иное впечатление. Оба застыли, словно окаменев, при виде помещицы. Он, сначала спокойный, почти до земли поклонился; она сбросила фартук вместе с колосьями и закрыла лицо руками.
За ужином, на котором, как и на любой другой трапезе, присутствовал двор, состоящий из нескольких бедных родственников и высших чинов графской администрации, бабушка сказала сидевшему рядом с ней управляющему: «Сестра Мишки, нового садовника, кажется мне славной, бойкой девушкой, и я бы хотела, чтобы для малышки нашлось место, где она могла бы больше зарабатывать». Управляющий ответил: «Да, Ваша Светлость, сию же минуту, хотя, насколько мне известно, у Мишки сестры нет».
Насколько вам известно, – ответила бабушка, – это нечто, ваши познания!.. У Мишки есть сестра и младший брат. Я видела всех троих сегодня в поле».
«Хм-хм, – был почтительный ответ, и управляющий прижал салфетку ко рту, чтобы заглушить голос, – должно быть, это была – прошу прощения за непристойное выражение – любовница Мишки и, при всём уважении, их ребёнок».
Невольной слушательнице этой истории становилось всё труднее сдерживаться, и она воскликнула:
«Вы утверждаете, что Вас не было при этих странных разговорах? Откуда же Вы знаете, как передать не только каждое слово, но и каждое выражение и жест?»
«Я знал большинство участников и – будучи немного художником, немного поэтом, как и я сам, – до мельчайших подробностей знаю, как они вели себя и выражали свои чувства в той или иной ситуации. Поверьте, Вашему верному рассказчику, после доклада управляющего моя бабушка испытала прилив гнева и презрения к человечеству. После того немногого, что Вы услышали, Вы не можете сомневаться в том, насколько она была добра и заботлива к своим подданным. Однако в вопросах морали она была строга до крайности, как по отношению к себе, так и к другим. Она часто убеждалась, что не может контролировать моральное разложение мужчин и женщин, но что моральное разложение нравов было необходимо обуздать. Бабушка отправила своего камердинера снова к родителям Мишки. С любовной связью юноши нужно было покончить. Это позор для такого юноши, сказала она, у такого юноши должны быть другие заботы. Мишке, который был дома, когда к ним пришли послы, было стыдно за себя…»
Честно говоря, Вы теперь хотите сказать, что чувствовали то же, что и Мишка?!» – презрительно воскликнула графиня.
«Да, хочу!» – возразил граф. «Да! Я чувствую, словно меня, охватили его смятение и стыд. Вижу, как он корчится от страха и смущения, робко поглядывая на отца и мать, которые тоже не знают, куда деться от ужаса. Слышу его жалобный смех при словах отца: «Сжальтесь, господин камердинер! Конечно, он это прекратит, немедленно прекратит!» Этого заверения было достаточно для благородного Фрица, который вернулся в замок и, довольный превосходным исполнением своей миссии, с обычными коленопреклонениями и обычным смиренно-радостным выражением своей птичьей физиономии, доложил: «Он велел мне поцеловать вашу ручку, он это прекратит».
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.