Тетрадь в клетку

27 апреля, суббота. Утро

Привет, дневник.

Вроде так принято начинать? Понятия не имею. У меня никогда не было дневника. Так что не обессудь – пишу как умею.

Я долго не решалась. Думала – справлюсь сама. Я всегда справлялась.

Мама ушла – пережила. Папа месяцами ходил по квартире как тень – пережила. Буллинг в школе, синяки, бессонные ночи – пережила.

Я научилась задвигать боль. Глубоко. Чтобы не мешало.

Но это не задвигается.

То, что произошло сегодня ночью – я даже не уверена, что могу это написать.

Такого стыда и опустошения я еще не испытывала. Никогда. Даже близко. И шквал эмоций внутри настолько мощный, что я физически боюсь не справиться. Боюсь, что если не выпущу это из себя – меня просто разорвет. А выпустить некуда. Не с кем поделиться. Вот и решила завести тебя.

Мне даже стыдно начать рассказывать. Ужасно стыдно, до тошноты.

Поэтому, наверно, стоит начать со знакомства. Чтобы не вываливать на тебя всю эту грязь с первой страницы. Хотя кого я обманываю – ты тетрадка, тебе все равно.

Ладно.

Итак. Я – Катя Волкова. Мне семнадцать… нет, уже восемнадцать. В среду исполнилось. С днем рождения меня, ура, фанфары, конфетти. Хотя какие, к черту, фанфары.

Я живу с папой. Трехкомнатная панелька в тихом спальном районе – из тех, где по вечерам бабушки на лавочках обсуждают чужие грехи, а по утрам кто-то обязательно выгуливает пухлого корги. Квартира досталась от папиной бабушки – небольшая, с толстенными стенами, через которые не слышно соседей. Что, поверь, огромный плюс, когда тебе хочется порыдать в три часа ночи.

У меня своя комната. Моя крепость. Здесь помещается все, что мне нужно: письменный стол, широкая кровать, шкаф и – самое главное – мой островок свободы: мольберт, краски, кисти. Тот угол комнаты, где я перестаю быть Катей-брошенкой и неудачницей и становлюсь просто собой. Эта квартира, наверное, единственное место на земле, куда мне по-настоящему хочется возвращаться.

Теперь про папу.

Папа – гений. Я не преувеличиваю. Он химик. Из тех, кто может три часа с горящими глазами объяснять тебе строение какой-нибудь молекулы, и ты почему-то слушаешь, хотя ничего не понимаешь. Раньше работал в НИИ фармакологии – занимался синтезом, разработкой лекарственных соединений, чем-то таким, что я в детстве не могла выговорить, а он объяснял мне на пальцах и конфетах. Сейчас, после переезда в этот город, преподает в местном колледже. Звучит прилично, но на деле – ему там тесно. Как льву в клетке для хомяка. Он создан для лабораторий, для исследований, для чего-то большого. А вместо этого объясняет двоечникам, почему нельзя смешивать кислоту с водой в обратном порядке. И делает вид, что ему нормально.

Папа вообще мастер делать вид, что нормально. Это у нас семейное, видимо.

Теперь про женщину, которая меня родила.

Она бросила нас, когда мне было четырнадцать. Мама всегда была яркой, экстравагантной, свободолюбивой. «Актриса», – так ее называл папа. С нежностью, с восхищением. Инфантильная, сказала бы я. Если честно, я никогда не понимала, как они вообще друг друга полюбили. Они же абсолютно разные. Вот прямо во всем. Папа – ученый, рассудительный, чертовски спокойный, тихий. Из тех людей, которые семь раз отмерят и еще три раза перепроверят. Мама – ураган: эмоции, капризы, экспрессия, вечные метания между «я тебя обожаю» и «мне нужно пространство». Но папа души в ней не чаял. Дарил подарки, терпел ее невыносимые выходки, прощал то, что прощать, наверно, не стоило. Любил так, как умеют любить только очень тихие люди – молча, безусловно, до конца. Поэтому когда она решила уйти – это был нож. Не в спину даже – прямо в сердце. Нам обоим. Нас это растоптало.

На папу было больно смотреть. Он сильно похудел, отрастил бороду, потому что ему стало все равно. Но продолжал каждое утро варить мне кашу и спрашивать: «Как дела в школе?» Как будто ничего не произошло. Как будто его мир не разрушился.

Я стала плохо спать. Много плакала. Тоже делала вид, что нормально.

В итоге папа решил: надо менять все. Мы переехали в его родной город, в эту самую квартиру. Новый город, новая жизнь, новые надежды.

Ага. Как же.

В восьмой класс я пошла в новую школу. И сказать, что меня там приняли плохо – это как сказать, что Титаник немного промок. Новенькая, тихая, странная, с мрачными рисунками в тетрадке и отсутствующим взглядом. Идеальная мишень, правда?

Были насмешки и откровенные издевательства. Были записки на парте и «случайно» пролитый сок на рюкзак. Пару раз приходилось отстаивать свои границы кулаками. Буквально. Не то чтобы я любительница подраться, просто иногда другого языка люди не понимают.

И знаешь, что самое мерзкое? Я тогда возненавидела маму еще сильнее. Потому что все это – каждая слезка, каждый синяк, каждая бессонная ночь в чужом городе – все было из-за нее. Из-за ее драгоценной «свободы».

Но хватит о грустном. Хотя кого я обманываю – тут пока весельем не пахнет.

Ладно, вот тебе луч света в этом темном царстве: Димка Котов.

Эх, Димка.

Он классный. Нет, правда – реально классный. Мой единственный друг в классе, школе, во всем мире. Ну, папа еще, конечно, но это немного другое.

Димка такой же отверженный, как и я. У него пьет отец. Сильно пьет. И только из-за этого – из-за того, в чем он вообще не виноват, – его стали гнобить в классе. Логика, да? «У тебя папа алкоголик, значит, ты тоже отброс». Гениальная детская социология.

Но Димка не из тех, кто терпит. Он начал заниматься боксом. А потом смешанными единоборствами. И знаешь что? Безмозглые хулиганы типа Женьки и Стаса как-то резко потеряли к нему интерес. Удивительное совпадение.

А еще Димка играет на гитаре. И не просто бренчит три аккорда, как многие парни, которые хотят произвести впечатление. Нет, он реально играет. Заслушаешься. Пальцы – длинные, сильные – бегают по струнам так, будто он с гитарой родился. Когда играет, у него меняется лицо. Становится мягким, открытым. Совсем не таким, как на ринге.

Единственное, что его парит, – бокс со временем убьет ему руки, и он больше не сможет играть, «покорять девчонок». Я ему как-то сказала: «Ну и что? Будешь девчонок успехами на ринге завоевывать». А он на полном серьезе: «Катя, ты не понимаешь. Гитара – это романтика. Без нее я просто большой страшный мужик». Я чуть не подавилась. Дима, ты и с гитарой большой страшный мужик. Просто который знает минорные аккорды.

Вообще, он хочет выйти на мировой уровень в ММА. И я ни секунды не сомневаюсь, что у него получится. Он из тех людей, которые просто не умеют сдаваться.

А еще у него есть огромный черный питбуль. Ты, наверно, подумаешь – его зовут Тайсон? Рокки? Найт?

Нет. Беляш! Черный, мускулистый, с челюстью, которой можно машину вскрыть – и зовут его Беляш. Димка его обожает. Они бегают вместе каждое утро, тренируют команды. Беляш, кстати, послушный до безобразия. По одному взгляду Димки ложится, садится, дает лапу. Идеальные отношения.

Что по поводу меня.

Я рисую. Это мое все.

Могу часами сидеть за мольбертом, и мир вокруг просто перестает существовать. Не нужна музыка, не нужны люди, не нужен чай – ничего. Иногда, когда с головой ухожу в картину, внутри начинает играть своя собственная музыка. Не мелодия даже, а что-то вроде гула. Теплого, густого, обволакивающего. Наверно, это и есть счастье. Или хотя бы его ближайший родственник.

Мои картины многим кажутся мрачными. Ну да, там не цветочки и не котята на радуге. Но только Димка с первого взгляда и без объяснений понимает, что я хотела сказать. Меня это иногда даже пугает. Как он считывает мое настроение по мазкам и цветам, которые я сама не всегда осознаю.

И вот именно тогда, когда казалось, что жизнь наконец-то устаканилась. Когда я привыкла жить без мамы. Когда в классе перестали доставать каждую божью секунду. А впереди замаячило что-то похожее на план: закончить школу, больше никогда не видеть этих гребаных придурков-одноклассников, поступить в художественный университет, начать нормальную взрослую жизнь…

Именно в этот момент судьба решила ударить меня обухом по голове.

С такой силой, что прямо сейчас я сижу на подоконнике, смотрю вниз и думаю: а ведь четвертый этаж – это, в принципе, не так уж и высоко. И одновременно – более чем достаточно.

Но я не прыгну. По крайней мере, не сегодня. Знаешь, папа любит повторять: «Нет безвыходных ситуаций, есть недостаточно данных для решения». Это его любимая фраза. Он говорит это на все. Двойка по математике – «недостаточно данных». Мама ушла – «недостаточно данных». Мир рушится – «Катюш, давай сначала соберем все переменные». Иногда меня это бесит, а иногда это единственное, что удерживает. Вот как сейчас. Поэтому я не прыгну. Сначала соберу все переменные. И для начала расскажу, что произошло. Хотя бы тебе.

Все началось пятнадцатого марта.

15 марта, пятница

Знаешь, что самое паршивое? Этот день начинался хорошо. Реально хорошо. В школе было спокойно. Не потому что меня приняли. Просто научились не трогать. После того как я в прошлом году сломала Стасу нос, а Димка пообещал добавить каждому, кто продолжит, – класс решил, что проще делать вид, что меня не существует. Не дружить, нет. Но и не лезть. Вокруг меня образовалась зона отчуждения – холодная, настороженная, но тихая. Меня это устраивало.

Так вот. Настроение было хорошее. Даже подозрительно хорошее – как будто вселенная решила дать мне передышку перед тем, как хорошенько врезать. Но тогда я об этом еще не знала.

В школе хорошо защитила проект по биологии. На днях сходили с Димкой в кино на какой-то ужастик. Он был в диком восторге – чуть ли не аплодировал после каждой сцены с расчлененкой. Я не особо. Ужастики как жанр для меня – ну такое. Но картинка была приличная: постановка, композиции, ракурсы – видно, что оператор старался, даже если сценарист явно нет. В целом мы отлично провели время. С Димкой вообще сложно провести время плохо. Он из тех людей, рядом с которыми даже плохой фильм становится хорошим вечером.

А еще – и вот это было по-настоящему важно – я закончила четвертую картину из серии «Вечный выбор». Серию я готовила для выставки в одной из частных галерей нашего города. Звучит солидно, да? «Частная галерея». На деле – небольшое помещение между кофейней и ломбардом, но зато с хорошим светом и хозяйкой, которая разбирается в искусстве, а не просто вешает на стены то, что подходит к цвету дивана.

Четвертой картиной я была довольна. По-настоящему довольна, что случается со мной примерно раз в никогда. Обычно могу неделями вносить корректировки, мучить холст, ненавидеть каждый мазок, стирать, переписывать, снова ненавидеть. А тут – закончила, отошла на три шага, посмотрела и поняла: да. Вот оно. Именно то, что я хотела сказать.

Оставалась пятая, последняя. Финал серии. И вот с ней были проблемы.

Я примерно понимала, чего хочу. Где-то на краю сознания мелькали нужные образы, цвета, формы, но как только пыталась их ухватить, они ускользали. Как сон, который помнишь первые пять секунд после пробуждения, а потом – все, пустота. Не хватало чего-то. Вдохновения? Нужных эмоций? Может, какого-то опыта, которого у меня просто еще не было?

Не знаю. Мне нужен был толчок. Что-то, что запустит процесс. В центральной галерее как раз шла выставка современных художников, и я решила: вот оно. Пойду, посмотрю чужие работы, может, что-нибудь щелкнет.

Димка не мог – тренировка. А папа вдруг заявил, что пойдет со мной. Вернее, не «пойдет со мной», а «не хочет отпускать меня одну вечером в центр». Папа, мне почти восемнадцать. Я уже три года езжу через весь город в школу на автобусе. Но спорить с папой, когда он включает режим «я-отвечаю-за-твою-безопасность», – бесполезно. Это как спорить с законом термодинамики. Можно не соглашаться, но он все равно работает.

Да и, если честно, я была не против. Мне нравится проводить с ним время. Папа – один из немногих людей, с которыми можно молчать и не чувствовать неловкость. А можно говорить часами – о чем угодно, от квантовой химии до того, почему современное искусство иногда выглядит так, будто холст просто уронили в краску. Он по-настоящему слушает, а не просто ждет паузу, чтобы вставить свое. И мы даже спорим – нормально, по-взрослому, без обид и хлопанья дверьми.

В городе были пятничные пробки. Обычное дело – весь центр стоит, все гудят, злятся, никто никуда не едет. Папа, как человек науки, предложил «оптимизировать маршрут». В переводе с папиного на человеческий – объехать дворами.

Мы ползли на нашей старенькой машине через дворы. Очень медленно. Папа водит так, будто везет хрустальную вазу. Или ядерный реактор. Каждый поворот – с поворотником, каждый пешеход – повод остановиться за полкилометра. Я его за это одновременно люблю и тихо схожу с ума.

Мы болтали. Про экзамены, про мои планы на поступление, про страхи. Я говорила, что боюсь не пройти по портфолио. Он говорил, что я талантливая и все получится. Я говорила, что он обязан так говорить, потому что он мой папа. Он говорил: «Катюш, я химик, я оперирую фактами, а не эмоциями». Я закатывала глаза. Он улыбался.

Обычный вечер. Нормальный, теплый.

И вот в этот самый момент – когда мне было спокойно и хорошо, когда мир на секунду показался не таким уж отвратительным местом – словно с неба, словно материализовавшись из воздуха, перед нами возникает черная Toyota Land Cruiser.

Огромная, блестящая и наглая.

Папа не успел затормозить. Наша бедная старенькая машина ткнулась носом в ее заднее правое крыло. Несильно, но этого оказалось более чем достаточно.

От толчка я дернулась вперед, ремень впился в плечо.

Тишина.

Папа сидел, вцепившись в руль. Костяшки белые. Лицо – как у человека, который только что случайно разбил чужую химическую колбу за миллион рублей.

– Ты в порядке? – спросил он, не поворачиваясь.

– Да, пап. Все нормально.

Он кивнул и медленно выдохнул. И в этот момент дверь Land Cruiser открылась.

Он вышел из машины так, будто вышел из рекламы. Нет, серьезно. Высокий, широкоплечий. Весь в черном – черные штаны, черный свитер, черная расстегнутая куртка, как будто ему даже мороз не указ. Русые волосы, свежая стрижка – аккуратный полубокс, короткая щетина, ровная, будто он утром ее линейкой подравнивал. Все в нем было четкое, уверенное. От походки до взгляда.

Из тех мужчин, которые входят в комнату – и комната это чувствует.

Хотя нет, не уверенное. Не то слово. Он был какой-то хмурый. Не злой – именно хмурый. Как человек, которого вытащили из своих мыслей, и он этим недоволен. Между бровями глубокая складка. Она у него давно, это видно. И вот лицо вроде молодое – ну, лет двадцать семь, может, чуть больше – а глаза какие-то не такие. Как будто тяжелые или уставшие. Не от сегодняшнего дня, а вообще.

Он подошел к месту удара, присел на корточки, провел пальцем по царапине на крыле. Спокойно, без суеты. Потом выпрямился и посмотрел на нашу машину. На нашу бедную, побитую жизнью, ржавую по краям машину. И в его взгляде не было злости. Вообще ничего не было. Вот это и бесило.

Ни раздражения, ни интереса. Ноль. Как будто мы – царапина, машина, папа – все это настолько мелко для него, что даже на эмоцию не тянет. Не высокомерие даже. Просто пустота.

Папа уже выходил, торопливо застегивая куртку. Я видела через лобовое стекло, как он идет к этому человеку – чуть ссутулившись, чуть быстрее, чем нужно. Так ходят люди, которые заранее чувствуют себя виноватыми.

Я приоткрыла окно. Не могла не слышать.

– Добрый вечер, – начал папа, и голос у него был тот самый, «вежливый до дрожи». – Простите, я не заметил, вы очень резко…

– Добрый, – перебил водитель. Не грубо, просто у него так устроена речь – он говорит, а ты замолкаешь. Он не кричит, но его голос занимает все пространство. Низкий, ровный, как гул. – Давайте разберемся. Вы ехали за мной, верно?

– Ну, технически да, но вы перестроились буквально…

– Так. Вы ехали за мной и не соблюли дистанцию.

Это был не вопрос, а утверждение. Он произнес это так, как произносят аксиомы. Земля круглая. Вода мокрая. Вы не соблюли дистанцию. При этом он даже не смотрел на папу толком. Так, мимо, поверх. Как на задачу, которую надо решить и забыть.

Папа моргнул. Я видела, как он теряется. Как его мозг – блестящий, аналитический мозг ученого начинает буксовать под напором чужой уверенности. Папа привык к формулам, к логике, к доказательствам. А этот человек не доказывал. Он просто утверждал. И от этого папа терялся еще больше.

– Да, возможно, я действительно не успел… – начал он.

– Ну вот видите.

– Но вы тоже довольно резко…

– Послушайте, – водитель чуть наклонил голову. Не как человек, который объясняет, а как человек, которому лень это делать, но он делает, потому что так быстрее закончить.

– Я перестроился. Вы не среагировали. Удар в заднюю часть моего автомобиля – это всегда ответственность того, кто сзади. Это база. Вы же понимаете?

Он говорил ровно. Вообще без нажима. И вот в этом-то все и дело – ему не нужно было давить. Он просто был уверен. Не в своей правоте даже, а в том, что его версия – единственная, которая тут считается. И эта уверенность шла не от ума. Она шла откуда-то из нутра. Из какого-то места, где человек давно перестал сомневаться. Вообще во всем.

И папа – мой умный, образованный, начитанный папа – начал кивать. Кивать! Как студент на экзамене, который не учил билет, но хочет казаться причастным.

– Да-да, конечно, я понимаю…

Нет. Нет, нет, нет.

Я сидела в машине и чувствовала, как внутри закипает что-то горячее, темное, ядовитое. Я точно знала, что этот тип вылетел перед нами из ниоткуда. Перестроился без поворотника, резко, в узком дворовом проезде, где и двум машинам-то не разъехаться. Папа ехал медленно, аккуратно, по правилам, как он всегда ездит. Виноват был этот хрен на своем танке. Однозначно. Стопроцентно.

Но он стоял там, весь такой спокойный, хмурый, неподвижный – и мой папа рядом с ним выглядел как…

Меня затошнило от этого сравнения. Но оно было правдой.

Папа выглядел маленьким.

А этот – даже не большим. Он выглядел тяжелым, как камень. Ну, знаешь, такой валун, который просто лежит, и ему плевать – дождь, ветер, люди. Все мимо. Он просто есть.

Я не помню, как выскочила из машины. То есть помню, конечно, – открыла дверь, вышла, хлопнула, пошла. Но внутри это ощущалось как взрыв. Как будто кто-то другой управлял моим телом, а я просто наблюдала изнутри.

– Извините, – сказала я, подходя к ним. Голос ровный, четкий, чуть звенящий от сдерживаемой злости. – Я не могу это слушать.

Водитель повернулся ко мне. Медленно, с задержкой. Как будто ему надо было заставить себя переключиться. Посмотрел сверху вниз – в прямом смысле, он был почти на голову выше. Его взгляд скользнул по мне, и на секунду что-то в его лице дернулось. Не знаю, как описать. Не злость, не удивление. Он как будто на долю секунды увидел что-то, чего не ожидал. А потом – все. Опять камень и хмурая маска.

Девчонка. Мелкая. Несерьезно.

– Катя, сядь в машину, – тихо сказал папа.

– Пап, подожди. – Я повернулась к водителю. – Вы утверждаете, что мы виноваты?

– Я не утверждаю, – он не улыбнулся. Вообще никак. Просто ответил. Ровно, коротко, как человек, который не тратит слова зря. – Я объясняю ситуацию.

– Тогда позвольте мне объяснить вам другую ситуацию, – сказала я. – Вы резко перестроились во дворовом проезде без предупреждения. Без поворотника. В зоне, где приоритет у того, кто движется прямо. Мой отец ехал со скоростью двадцать километров в час, если не меньше. Вы вылетели справа, не убедившись, что полоса свободна. В правилах говорится – при перестроении водитель обязан уступить дорогу транспортному средству, движущемуся попутно без изменения направления. Это вы не уступили нам. Не мы вам.

Я давно хотела пойти в автошколу, как исполнится восемнадцать. Поэтому иногда листала ПДД на телефоне от скуки – тесты, билеты, знаки. Не целенаправленно, просто так, между делом. И вот пригодилось.

Тишина.

Мужчина смотрел на меня. Лицо – то же самое, хмурое, закрытое. Но взгляд немного изменился. Как будто до этого он смотрел сквозь меня, а тут впервые – на меня. По-настоящему. Не как на девчонку. Как на человека, которого стоит послушать. Или хотя бы рассмотреть.

Папа тоже смотрел на меня. С выражением лица человека, который хочет одновременно гордиться и провалиться сквозь землю.

– А еще, – продолжила я, потому что меня уже несло, – удар в заднюю часть автоматически означает вину того, кто сзади, только на прямой дороге при попутном движении. При перестроении – виноват тот, кто перестраивался. Это если вас интересуют факты, а не просто давление.

Последнее слово я произнесла чуть тише. Но он услышал. Конечно, услышал.

Он смотрел на меня долго и молчал. И я вдруг поняла – он не думает над моими аргументами. Он думает про меня. Не по-мужски, нет. По-другому. Как человек, который привык быстро считывать людей и вот нарвался на кого-то, кто не считывается с первого раза. И это его то ли раздражает, то ли… я не знаю. Что-то другое.

Потом перевел взгляд на папу.

– Ваша дочь, я так понимаю? – спросил он. Тем же ровным тоном. Но что-то сдвинулось. Не могу сказать что. Может, мне показалось.

– Да, – сказал папа. – Катя, пожалуйста…

– Боевая, – сказал водитель тихо, без улыбки. Себе под нос почти. Не комплимент, не подколка, просто заметка. – Послушайте, давайте обсудим все спокойно, без… – он сделал легкий жест в мою сторону, – без лишних эмоций. Пройдемте ко мне в машину, посидим, поговорим как взрослые люди. В тишине.

Без лишних эмоций. Без вспыльчивых девчонок – вот что он на самом деле хотел сказать.

Я смотрела, как он идет к своей машине, и думала о том, что он ни разу не повысил голос. Даже когда я ткнула его носом в правила – ничего. Ни одна мускула не дернулась.

Я не раз видела, как люди ведут себя после ДТП. Ну, все же видели. Выскакивают, орут, размахивают руками, тычут пальцем в вмятину, звонят кому-то, матерятся в трубку. Даже самые спокойные хоть как-то реагируют. Голос дрогнет, или руки, или хотя бы глаза забегают. Это нормально, это по-человечески. Тебе въехали в машину – ты злишься. Ты въехал кому-то – ты нервничаешь. Хоть что-то.

А этот – ничего. Ноль. Как будто ему не в машину въехали, а сообщили прогноз погоды на среду.

И это не самоконтроль. Самоконтроль – это когда ты сдерживаешься. Когда внутри кипит, а снаружи держишь лицо. Это видно – по челюсти, по рукам, по дыханию. А он не сдерживался. Ему просто было нечего сдерживать. Как будто у него внутри пусто.

И вот от этого мне стало не по себе. Злых я понимаю. Наглых – тоже. А вот таких, которым вообще все равно, – нет. Не понимаю и не хочу. Потому что не знаешь, где у них предел. И есть ли он вообще.

Внутри меня все похолодело.

– Пап, не ходи, – сказала я тихо. – Он тебя опять продавит.

Папа посмотрел на меня мягким, усталым взглядом. Тем самым, который я ненавижу больше всего на свете, – взглядом человека, который давно привык уступать.

– Катюш, вернись в машину. Я разберусь. Все будет нормально.

Все будет нормально. Его любимая фраза. Универсальная. Мама уходит – все будет нормально. Переезжаем в другой город – все будет нормально. Какой-то хрен на Land Cruiser вертит тобой как хочет – все будет нормально.

Я хотела сказать что-то еще. Много чего хотела сказать, но посмотрела на папу – и увидела, что он просит. Глазами, тихо: «Пожалуйста, Катя, не надо, мне и так тяжело, не делай это сложнее».

И я послушалась.

Через огромное, гигантское, космических размеров «не хочу» – но послушалась. Развернулась. Пошла к нашей машине. Села. Хлопнула дверью так, что, кажется, что-то в ней дребезжало еще минуту.

Я сидела и смотрела, как папа садится в чужую машину. Как закрывается дверь. Как тонированные стекла скрывают его от меня. И думала о том, что ненавижу этого типа. Ненавижу его машину, его стрижку, его черный свитер, его спокойный уверенный голос. Ненавижу людей, которые привыкли побеждать просто потому, что они громче, больше, наглее. И ненавижу то, что мой папа – самый умный, самый добрый, самый лучший человек из всех, кого я знаю – не умеет с такими бороться.

Прошло минут десять. Может, пятнадцать. Я успела прокрутить в голове семнадцать сценариев – от «этот тип заставил папу подписать какую-нибудь бумагу» до «папа сейчас вернется и скажет, что мы должны ему сто тысяч». Пальцы болели – я так сильно сжимала кулаки, что ногти впились в ладони.

И тут дверь иномарки открылась. Вышел папа. Спокойный. Даже слегка ошарашенный? Но не расстроенный, не раздавленный. Другой.