Ночной посетитель

Белый

Пять лет. Целая вечность, и миг одновременно. До сих пор я тереблю в памяти тот день, пытаясь отделить реальность от порождений перепуганного сознания. Было ли это? Или мои нервы, натянутые как струны, сыграли мне жестокую симфонию кошмара?

Много лет назад, блуждая по закоулкам интернета, я наткнулся на одну любопытную страшную историю. Ни автора, ни названия не запомнил, но воть суть въелась в подкорку, как ржавчина. Якобы, наряду с рассказами о белом спелеологе и чёрном альпинисте существует ещё и легенда о белом лыжнике. Нет, он не призрак, он нечто иное. Легенда русской зимы. И раз в несколько лет, совсем как Джиперс Криперс, он якобы выходит на охоту, нападает на одиноких припозднившихся лыжников и делает с несчастными что-то такое, отчего от жертв остаётся только кровавое пятно на снегу.

Помню, что монстр рассекающий на лыжах, меня тогда сильно позабавил.

Всё началось с того, что мои короткие перебежки между диваном, офисным креслом и водительским сиденьем начали неумолимо сказываться на моём здоровье. Однажды утром Юлька, моя девушка, чьё шикарное тело было выточено вечерними пробежками и тренажёрами, посмотрела на меня оценивающе и, положив руку мне на живот, нежно, но неумолимо сказала:

– Толстеешь, милый, – голос её был спокоен, как поверхность озера перед бурей. – Если не возьмешь себя в руки… я уйду.

Серьезно или шутит? Зеркало и впрямь стало отражать не подтянутого парня, а расползающегося человека со вторым подбородком и одышкой, настигавшей меня уже на третьем лестничном пролёте. А я ведь молодой мужик, ну, конечно, не Адонис или Аполлон, но раньше отражение в зеркале меня всегда устраивало.

На следующий день я купил абонемент в тренажёрный зал, а заодно ещё и прикупил универсальные беговые лыжи, так как на улице свирепствовала зима.

Самое смешное, что последний раз я стоял на лыжах в очень нежном возрасте, и, естественно, мой дебют на лыжне оказался трагикомедией. Лыжи жили своей жизнью, а мои ноги – своей. Падения, неуклюжие пируэты, ехидный смешок Юльки ("Миш, ты как тюлень на льдине!"), снисходительные улыбки профи и, как финальный аккорд, – два девятилетних чертёнка, пронесшиеся мимо с виртуозностью олимпийцев, бросили на прощание: "Дядя, тебе бы с горки вниз пузом съехать – безопаснее!".

Вынести такое оказалось выше моих сил, самолюбие кровоточило. И на следующих выходных я поехал за город, один. Когда я вышел из машины, передо мной раскинулись бескрайние поля, затянутые снежным саваном, да редкие перелески, заросшие ивняком. Безлюдье. Свобода падать и подниматься без зрителей. Как говаривал Ёжик из "Смешариков": без никого.

Суббота выдалась очень пушкинской:

Под голубыми небесами Великолепными коврами, Блестя на солнце, снег лежит; Прозрачный лес один чернеет, И ель сквозь иней зеленеет, И речка подо льдом блестит.

Яркое, но безжалостно холодное солнце, воздух кристально чистый, режущий легкие при каждом вдохе. Снег, поддавшись недолгой оттепели и новым морозам, покрылся крепким настом. Мои новенькие беговые лыжи скользили по нему с сухим, отчетливым хрустом, как по сахарной глазури.

Глушь. Тишина, нарушаемая лишь скрипом лыж, да редким карканьем вороны. Блаженство.

Я уходил всё дальше от дороги, петляя между заснеженными холмами и чёрными островками лозняка. Время потеряло смысл. Я наслаждался борьбой с собственной неуклюжестью, редкими моментами баланса, хрустом наста и какой-то детской свободой. И не заметил, как подступили сумерки. Небо, ещё недавно бездонно-синее, стало свинцово-серым. По нему поползли тяжелые, снеговые тучи, пожирая последние упрямые лучи. Воздух резко сгустился, подул холодный ветер, запахло чем-то неприятным. Краем глаза, я заметил, как в чаще ивняка слева, что-то мелькнуло. Какое-то движение. Резкое. Мимолётное. Не птица, что-то большое. Я резко повернул голову, сердце слегка ёкнуло. Ничего. Только черные, голые прутья, шевелящиеся на ледяном ветру.

"Показалось", – прошептал я себе, но в груди уже зашевелился холодный червь тревоги.

По моим прикидкам, я отошёл от машины на пять, максимум шесть километров. Пора было возвращаться, пока совсем не стемнело. Я неуклюже развернулся, переставляя лыжи лесенкой и, тут опять, боковым зрением заметил движение в зарослях. На этот раз – справа. Глубже в кустах. Смутный силуэт, скользнул между тонких стволов, миг – и его нет.

Мне пришла в голову мысль, что возможно это «эффект сумерек», когда на границе света и тьмы привычные вещи начинают принимать непривычные очертания и постоянно что-то чудится. Чудится ли? Бессердечное воображение "услужливо" вытащило из подвалов памяти историю о белом лыжнике.

Я с силой оттолкнулся и лыжи рванули вперед. Скрип наста подо мной стал резким и нервным. Я активно заработал палками, всё ускоряя и ускоряя бег. Внезапно я отчётливо услышал за спиной хруст ломаемых веток, кто-то продирался через лозняк. Я припустил ещё быстрее. Оглянуться было страшно. Сквозь стук крови в ушах и учащенное лихорадочное дыхание я слышал, что кто-то бежит за мной. Это был ритмичный, стремительный звук. Шипяще-хрустящий. Безмолвное нечто стремительно скользило по насту, будто большая сильная змея. Я чувствовал его неумолимое приближение.

Ужас влился в кровь ледяным адреналином. Я пригнулся и заработал палками как сумасшедший. Лыжи летели по насту. В ушах стоял глухой, пульсирующий гул, дыхание вырывалось клубами пара, хриплое, свистящее. А позади… оно приближалось. Я чувствовал кожей – ледяное дыхание погони. Молчаливое и безжалостное. Только этот жуткий, шипящий скользящий звук, настигающий меня с пугающей скоростью.

В тот день я, наверное, побил все мыслимые и немыслимые рекорды. Запыхавшийся, с сердцем, готовым вырваться из груди, я влетел на поляну, где ждала меня моя машина. Сбросил лыжи и палки в сугроб. Пальцы, одеревеневшие от страха и холода, с трудом нашли ключи. Я ввалился в салон, захлопнул дверь, заперся. Тело била крупная дрожь, резкий спазм скрутил желудок и меня вырвало прямо на пассажирское сиденье. Сквозь стекло, в сгущающихся сумерках, я всмотрелся туда, откуда примчался.

Он был там.

На холме, в двадцати метрах от меня, стояла фигура. Высокий, неестественно худой. Белый. Не просто одетый в белое, а как будто сотканный из самого снега. Очертания его плыли, мерцали, словно мираж. Лица не было видно – только смутный силуэт, лишенный всякой человеческой теплоты. Безликий в белоснежной мгле. Он не двигался. Просто стоял. И я чувствовал – он смотрит. Смотрит прямо на меня. Чувство было физическим, как прикосновение ледяных пальцев к затылку.

Я не стал дальше искушать судьбу, повернул ключ, мотор взревел после первой же попытки. Я вырулил на укатанную дорогу и дал по газам, не глядя в зеркало заднего вида. Только вперёд. Домой. К Юльке. К огням, к шуму, к людям. Туда, где нет бескрайних снежных пустошей, зловещего скрипа наста и странной твари обитающей в белом снежном безмолвии.

Дом, в котором живёт зло

Было ли моё детство счастливым? Безусловно. Ведь у каждого детского организма есть удивительная особенность – генерировать радость несмотря на внешний неблагоприятный фон. Проще говоря, даже если вокруг скорби великие: война, мор или глад, дитё и в таких условиях может получать от жизни удовольствие. Может быть, это потому, что ребёнок ещё не умеет думать о будущем и не застревает в прошлом. Он всегда здесь и сейчас, только в настоящем моменте. А если ты в настоящем, то и переживать, в общем-то, не о чем.

Нет, в моём детстве скорбей великих не было. Бог миловал. А вот скорбей поменьше хватало. Начнём с того, что моё имя – Валя. Быть в школе единственным мальчиком по имени Валя, то ещё удовольствие. Особенно когда вокруг Кириллы, Русланы, Денисы, Артёмы, Валеры, Игори… Прибавьте к этому хорошие оценки по всем предметам, маленький рост, тщедушноё телосложение, очки с толстыми стёклами и родителей на низкооплачиваемых должностях. Да-да, я был из тех детей, которые просто рождены для издевательств и побоев более удачливыми сверстниками.

В тот злополучный день я шёл в школу с опаской, потому что накануне кое-что произошло. Вечером я гулял со своей собакой, немецкой овчаркой по кличке Лорд. Пёс добродушный, игривый, но немного шебутной. И вот, когда мы уже возвращались домой, Лорд ни с того ни с сего облаял пробегавшего мимо мальчишку. Мальчишка испугался, споткнулся и грохнулся прямо на тротуар. От испуга и боли он заплакал.

Я привязал Лорда к дереву и подошёл к мальчишке, чтобы помочь и успокоить, но он резко оттолкнул мою руку и со злостью сказал, что мне и моей шавке конец. Затем мальчишка поднялся на ноги и, прихрамывая, скрылся в подворотне. Я его узнал. К моему несчастью это был Павлик Севастьянов, младший брат местного школьного отморозка Андрея Севастьянова по кличке Мамонт. Павлик учился во втором классе, я в четвёртом, а Мамонт в шестом.

Весь оставшийся вечер я сильно нервничал. В прошлом году Мамонт раскроил череп одному второкласснику за то, что тот, во время игры в хоккей, сшиб младшего Севастьянова с ног. Мамонт тогда наблюдал, развалившись на скамейке, как его брат вместе с другой малышнёй бегает по двору с клюшками. Кокда он увидел, как один из игроков сшиб Павлика с ног, Мамонт встал, потянулся, неторопливо подошёл к пацану, вырвал у несчастного из рук клюшку и размахнувшись саданул того по голове. Потом были кровь, крики, скорая, милиция. Скандал на всю округу. Мамонта, вроде бы даже, хотели выгнать из школы, но пожалели и оставили. Его побаивались даже восьмиклассники.

И вот, на следующее утро, я, на негнущихся деревянных ногах, ковылял в школу. Предчувствие у меня было плохое. И не зря. Все мои страхи стали реальностью.

На перемене после четвёртого урока я сидел за партой и точил карандаш. Я предусмотрительно решил не светиться в школьных коридорах, не выбегал из класса на переменках, не пошёл в столовую и не ходил в туалет, хотя очень хотелось. Неожиданно моё внимание привлёк длинный тощий парень. Он стоял в дверном проёме внимательно рассматривая оставшихся в классе ребят, пока его блуждающий взгляд не остановился на мне. Парень ухмыльнулся и провёл ребром ладони по горлу, затем молча, указал пальцем на меня и ушёл. Это был дружок Мамонта, практически его правая рука Костя Никифоров, с милым прозвищем Кефирчик.

До конца уроков я сидел как пришибленный. Что мне делать? Пожаловаться учителям? Нельзя, ведь в соответствии с негласным детским кодексом чести – взрослых в свои разборки впутывать категорически запрещено. Можно попробовать выскользнуть из школы в гуще толпы. Я маленький, худой, юркий. Если Мамонт с дружками караулят меня в школьном дворе, то возможно они и не заметят мелкого очкарика в группе других детей.

Но как говорится «человек предполагает, а Бог располагает». После уроков меня задержала учительница, она готовила внеклассное занятие на тему «За что мы любим осень?» и попросила меня сделать доклад о красоте осенней природы. Я был безотказным милым мальчиком и поэтому безропотно согласился.

Пришлось топать на четвёртый этаж в школьную библиотеку за книгами. Библиотекарша нашла для меня подходящий материал и с добродушной улыбкой попросила помочь ей подклеить увесистую стопку разорванных книг, «если, конечно, я никуда не спешу». Ну, я же милый безотказный мальчик, я согласился.

Когда же, весь перепачканный клеем, я шёл в раздевалку, в моей груди теплилась надежда, что Мамонт ждал-ждал меня и, не дождавшись, ушёл. Надев куртку, я вышел на крыльцо. Во дворе никого не было. Радостно сбежав по ступенькам, я уж было подумал, что пронесло, как вдруг услышал за спиной вкрадчивый голос:

– Привет, рыбоглазый.

Я обернулся. Мамонт с двумя парнями сидели на корточках, прислонившись к стене. Одним из парней был Кефирчик, имени второго я не знал, но как-то слышал, что его называли Тошиба. Не тратя время на ответное приветствие я побежал к школьным воротам. Мамонт с дружками рванули следом, я слышал топот их ботинок за спиной. Тяжёлый рюкзак, набитый учебниками и библиотечными книгами мотал меня из стороны в сторону, не давая набрать скорость.

Внезапно я почувствовал, что кто-то из преследователей схватил меня сзади за проклятый рюкзак и с силой рванул на себя. Я не удержался на ногах и грохнулся на пятую точку, довольно таки болезненно. Большие парни обступили меня.

– Это ты, очкарик, вчера натравил своего кабысдоха на моего брата? – спросил Мамонт, угрожающе нависнув надо мной как многоэтажный дом.

– Нннет, эттто сслучайность. Лллорд ппросто играл, – пролепетал я заикаясь.

Когда мне страшно я всегда заикаюсь.

– Ого, да он не только очкарик, а ещё и заика! Да тебе место в Доме инвалидов, а не в приличном обществе, – заржал Кефирчик.

– Ну, Дом инвалидов мы ему сейчас обеспечим.

Мамонт больно пнул меня в бедро. Похоже, их совершенно не заботило то, что кто-нибудь из учителей может увидеть, что они вытворяют. Я попытался встать, но Тошиба снова повалил меня на асфальт. Я заплакал. Парней это раззадорило ещё больше. Кто-то из них стащил с моего носа очки и, наверное, разбил, было слышно, как хрустнуло стекло. Я опять попытался встать, меня схватили за рюкзак, лямки съехали с плеч, и рюкзак оказался в руках у Кефирчика. Почувствовав, что меня больше ничего не сковывает, я ужом проскользнул между Тошибой и Мамонтом и во все лопатки понёсся к школьным воротам.

– Держи его! Не убежишь, очкарик! – донеслось мне в спину.

Я выскочил на улицу и, не разбирая дороги, просто побежал. Я сворачивал в какие-то переулки, перелезал через заборы, продирался через кусты. Преследователи не отставали. Я выскочил на набережную, внизу медленно катилась свинцовая река. Сердце барабанило в груди, лёгкие жгло, ноги дрожали. Я устал. На другой стороне дороги появились Мамонт и компания.

– Что, надорвался, четырёхглазик? Пора тебе в Дом инвалидов!

Парни не спеша потрусили через дорогу. Было видно, что они тоже устали. Я в отчаянии посмотрел по сторонам и увидел на соседней улице много деревянных домов. Вот если бы я смог там спрятаться… Собрав последние силы я рванул к деревяшкам. Пробегая по чёрным от времени мосточкам, я заметил три мусорных бака притулившихся рядом с побитым жизнью серым строением. Недолго думая я запрыгнул в правый крайний бак и присел на корточки. Бак оказался почти пустым, только в углу лежала пара пузатых голубых мусорных мешка. В нос мне ударил запах скисшего молока.

Через несколько секунд раздались топот ног и голоса. Я молился, чтобы они пробежали мимо, но не тут-то было. Мамонт с дружками остановились прямо напротив моего укрытия. Тяжело дыша, они стали обсуждать, куда я подевался, попутно оскорбляя меня и всю мою семью до седьмого колена. Я сидел как мышь под веником – затаив дыхание и боясь пошевелиться. Парни решили разделиться и прочесать округу.

Я осторожно выглянул из бака и увидел удаляющиеся спины своих преследователей. Мамонт и Тошиба скрылись за домами, а Кефирчик остановился на перекрёстке, в пятистах метрах от меня. Стараясь не шуметь, я тихонько вылез из бака. Если я сейчас побегу Кефирчик меня заметит. Что же делать?

Моё внимание привлёк большой двухэтажный деревянный дом стоявший неподалёку. Похоже, дом был заброшен, окна первого этажа наглухо заколочены, на дверях амбарные замки. Таких купеческих дореволюционных домов с башенками и эркером в нашем городке осталось много, какие-то до сих пор эксплуатируются, но большинство как этот – забыты и покинуты.

Я заметил, что в одном из заколоченных окон выломана доска. Щель узкая, но такой маленький и худенький четвероклассник как я пролезет, лишь бы в раме не оказалось стекла. Обнадёживало то, что в окнах второго этажа все стёкла были выбиты, значит, велика вероятность, что с первым этажом та же история, иначе его бы не заколотили. Я снова выглянул из-за бака, Кефирчик продолжал стоять на перекрёстке «руки в брюки». Выждав, когда он отвернётся, я «стремительным броском» кинулся к дому и подтянувшись на руках протиснулся в щель между досками.

И вот я внутри…

По дому бродила сумрачная тишина. Комната, в которой я очутился, была практически пуста, только большой трёхстворчатый шифоньер примостился в углу. Я подошёл к нему и осторожно приоткрыл дверцу, внутри деревянная штанга для одежды, пара плечиков, на дне несколько листов бумаги испещрённых какими-то таблицами и цифрами.

Как-то неожиданно, одномоментно на меня накатила усталость от пережитого. Я залез в шифоньер и прикрыл дверцу, оставив узкую щёлочку, чтобы видеть комнату. Впервые со вчерашнего вечера, я почувствовал себя в безопасности, единственное, что не давало покоя – мой рюкзак. Я надеялся, что кто-нибудь его подберёт и отнесёт к школьному вахтёру. Очень не хотелось терять учебники и, самое главное, библиотечные книги. Думая об этом я задремал.

Не знаю, сколько я проспал, может час, может полчаса, а может быть пару минут…

Я открываю глаза, и какое-то время не могу понять, где нахожусь. Вспоминаю, смотрю в щёлку не до конца прикрытой дверцы шкафа – в комнате всё также тихо, пыльно и сумрачно. Я вылезаю из шкафа и с наслаждением потягиваюсь, разминая затёкшие ноги и спину, всё же я проспал больше пары минут, вроде стало темнее. Точно, темнее. Странно, но щель, между досками, в которую я пролез – исчезла. Окно на месте, но почему-то полностью заколочено. Кто-то приколотил доску пока я спал?! Я не мог этого не услышать.

Я подхожу к окну и с силой надавливаю ладонями на доски – намертво. Может быть это другая комната, может я перебежал в соседнюю и просто забыл? Ведь такое возможно? Да?

В комнате, тускло освещённой косыми лучами солнца, пробивающимися сквозь просветы между досками, две двери – одна распахнута настежь, ведёт в холл; вторая – маленькая, высотой около метра, закрыта на латунный висячий замок. Интересно, для кого такая дверка? Я дёргаю замочек, прикладываю ухо к двери, мне слышится лёгкое постукивание, оно продолжается секунд десять, затем всё стихает. В животе жалобно урчит. Я вспоминаю, что последний раз ел только утром и сейчас не отказался бы даже от тарелки макарон, хотя терпеть их не могу, они так похожи на белых червяков. Надо возвращаться домой.

Я выхожу в холл и начинаю заглядывать во все комнаты, но моего окна с оторванной доской нигде нет. Самое странное, что комнаты походят одна на другую как близнецы: большое, двустворчатое, заколоченное окно; присадистый шифоньер в углу; маленькая дверка, запертая на висячий латунный замочек. Не понимаю. Ведь было окно, как то же я попал внутрь… Я снова и снова хожу из комнаты в комнату и неожиданно в одной из них, вместо уже привычного интерьера, вижу длинный узкий коридор, освещённый странным мерцающим сиянием. В самом конце можно различить белую дверь. «Там выход» – эта мысль неожиданно ярко вспыхивает в моём сознании и я бегу.

Дом, всё это время погружённый в пыльную тишину и не издававший ни звука, вдруг оживает и скрипит словно старый парусник. Я подбегаю к двери и дёргаю за ручку, в глубине души боясь, что дверь не откроется, но она поддаётся и, натужно скрипя, медленно отворяется. Дом как будто не хочет меня отпускать. Я протискиваюсь в дверь и замираю на пороге – впереди всё тот же длинный узкий коридор, освещённый мерцающим сиянием, с белой дверью в конце. Я второй раз бегу к двери, а дом трещит и стонет. За белой дверью такой же коридор и такая же дверь в конце. Снова и снова, снова и снова. Мне кажется, что я бегу уже целую вечность. Ну не бывает таких длинных домов!

Я в "сто пятидесятый" раз подбегаю к белой двери, но не открываю её – я знаю, что за дверью всё тот же коридор и бегать мне по нему до смерти. Я разворачиваюсь и бегу в обратную сторону. Там, в конце, та же белая дверь. Открываю её… и оказываюсь снова в холле. Меня опять окружают старые знакомые – комнаты-близнецы с заколоченными окнами, шкафом в углу и маленькой дверкой, закрытой на латунный замочек.

Но кое-что всё-таки изменилось – я вижу лестницу на второй этаж.

Я так испугался этого закольцованного дома, что напрочь забыл, что у него есть второй этаж! Но могу поклясться, что когда я мотался по комнатам в первый раз, никакой лестницы не было.

Я прикасаюсь к резным перилам, но не решаюсь подняться. Что я там увижу? Бесконечную лестницу? Десятки, сотни пролётов, тысячи ступеней ведущих в никуда? Мне хочется залезть обратно в шкаф, уснуть и проснуться дома от того, что Лорд облизывает моё лицо. А может быть всё это и есть сон? Может, я всё ещё сплю в этом злосчастном шкафу? Я хлопаю себя по щекам так сильно, что они начинают гореть; бью кулаками в грудь так, что перехватывает дыхание; поднимаю с пола щепку и царапаю себе руку до крови. Больно. Я не сплю.

Поднимаюсь по лестнице – два пролёта и я на втором этаже. Никаких бескрайних нескончаемых ступенек, только светлые комнаты с распахнутыми настежь дверьми вдоль широкого коридора. Окна на втором этаже не заколочены, поэтому здесь светло и пахнет не пылью, а осенью.

Ну всё, вот оно спасение, я могу выбраться из дома через окно на втором этаже. Высоковато, конечно, но прошлой зимой мы с другом прыгали с крыши заброшенного стадиона в снег, и высота там была побольше.

Я забегаю в ближайшую комнату, впереди заветный прямоугольник с выломанными створками. Я уже почти касаюсь подоконника, как вдруг опять оказываюсь у дверей комнаты. Внутри меня всё холодеет. Не может быть. Неужели снова?! Я делаю несколько попыток приблизиться к окну – безрезультатно, каждый раз меня как будто откидывает, и я оказываюсь в самом начале комнаты.

Размазывая по щекам слезы, я обегаю все оставшиеся комнаты, пытаясь подойти к окнам и не могу, как только до них остаётся около полуметра, я снова и снова обнаруживаю себя стоящим в дверном проёме.

– Мама… – шепчу я и начинаю выть в голос.

Сквозь мутную пелену слёз я вижу в окно тётеньку с собакой. Она прогуливается рядом с моим заколдованным домом, с моей тюрьмой. Истошно ору «Помогите!», подпрыгиваю на месте и машу руками. Странно, но, похоже, тётенька меня не слышит, она никак не реагирует, даже головы не повернула в мою сторону. Зато собака меня видит, какое-то время она смотрит на моё окно, затем начинает лаять. Вернее я думаю, что она лает, потому что совсем не слышу её. Только сейчас я осознаю, что не слышу ни единого звука из большого мира – ни гула машин, ни людских голосов, ни криков птиц, ни шелеста ветра, ничего, кроме поскрипывания и потрескивания старого дома.

Я стою в полуметре от окна словно приколоченный, собака внизу, кажется хаски, рвётся с поводка, встаёт на задние лапы, смотрит на меня и захлёбывается в беззвучном лае. Тётенька едва удерживает её, что-то говорит и тоже смотрит на дом. Я опять начинаю кричать и махать руками, но её взгляд проскальзывает, как будто меня и нет. Я хватаю с пола пустую бутылку и с силой швыряю её в окно. На моих глазах бутылка исчезает, растворяется в воздухе, так и не долетев до окна. Как сумасшедший я начинаю хватать с пола всё, что попадается под руку: деревяшки, куски штукатурки, драный ботинок, распухший от сырости русско-французский словарь и бросаю всё это добро в окно. И каждый брошенный мною предмет исчезает в воздухе. Я бессильно опускаюсь на грязный, паркетный пол, обхватываю руками колени и тихо плачу. Мне никогда не выбраться отсюда. Никогда.