Пепел Коррекции
- -
- 100%
- +
Он поставил стакан на подоконник и посмотрел на своё отражение в стекле. Человек в дорогой рубашке, с лёгкой щетиной, с глазами, которые слишком много видели, чтобы помнить собственное детство. Он не помнил, когда в последний раз смеялся по-настоящему. Не помнил, когда плакал. Он помнил только чужие слёзы, чужие улыбки, чужие жизни. Сорок семь коррекций. Сорок семь стёртых судеб. И завтра будет сорок восьмая.
Он перевёл взгляд на фотографию, лежащую на столе. Нора. Рыжие волосы, которые вились на ветру. Глаза цвета мокрого гравия. Улыбка, прикрытая ладонью, будто она стеснялась собственного счастья. Он провёл пальцем по её лицу, как делал это уже сотню раз за вечер, и прошептал:
– Кто ты? Почему я не могу тебя забыть, если никогда не помнил?
Ответа не было. Только тиканье хроно-часов на стене – механизм, который отсчитывал время в обе стороны, показывая и прошлое, и будущее. Сейчас они показывали 3:47 ночи. До вылета оставалось меньше пяти часов.
Майкл взял с тумбочки маленькую коробочку – предрейсовый набор, который ему доставили из медицинского центра «Ноосфера». Внутри лежала ампула с прозрачной жидкостью, шприц-автомат и инструкция. «Ретро-амнезин. Для временного подавления личности. Дозировка: 2 мл внутривенно. Эффект: 4 часа. Побочные эффекты: возможны галлюцинации, эмоциональная нестабильность, спонтанные слёзы, временная потеря идентичности. Не рекомендуется к применению без наблюдения врача».
Он усмехнулся. Наблюдение врача. Как будто у него был выбор. Как будто он вообще был человеком, а не инструментом.
Он закрыл коробочку и лёг на кровать, глядя в потолок, который имитировал открытое небо, но только в режиме «ночь». Там, наверху, дрон-рекламщик рисовал надпись: «Исправь своё прошлое уже сегодня! На первую коррекцию – скидка 50%». Майкл выключил потолок и остался в темноте. Так было легче думать.
Он думал о Норе. О том, что его будущее «я» – тот самый старик из 2080-го – не знает, чего хочет. Хочет ли он встретить её или избежать. Хочет ли он любить или бежать. Столько лет коррекций стёрли его личность до основания. Сорок семь раз он входил в чужую жизнь и менял её. Сорок семь раз он возвращался с кусочками чужих душ, прилипшими к его собственной. И теперь его душа была мозаикой, в которой невозможно было разобрать, где он, а где – его жертвы.
Он закрыл глаза и попытался вспомнить что-то своё. Детство. Первый поцелуй. Запах дождя. Но вместо этого в памяти всплывали лица людей, которых он сделал одинокими: Клэр, которая не вошла в кафе; парень из Берлина, который не встретил отца; женщина из Токио, которая вышла замуж не за того, кого любила на самом деле. Все они жили в нём. Все они плакали его голосом.
Майкл повернулся на бок и провалился в сон, который был похож на чужие воспоминания.
Утро наступило в 6:00. Город просыпался с первыми лучами искусственного света – купола становились прозрачными, впуская серое небо 2050 года. Майкл открыл глаза, принял душ, надел костюм, который автоматически подогрелся до комфортной температуры, и вышел из квартиры.
В коридоре его ждал Алекс. Он стоял, прислонившись к стене, с двумя стаканами синтетического кофе. Его глаза были красными – он не спал всю ночь.
– Думал, ты сбежишь, – сказал Алекс, протягивая один стакан.
– Не сбежал, – ответил Майкл, беря кофе. – Ты знаешь, я всегда довожу дело до конца.
– Это единственное, что я в тебе ненавижу, – усмехнулся Алекс. – Я проверил все логи. Система не знает о твоём рейсе. Вирджиния лично заблокировала доступ к файлу. Она не хочет, чтобы кто-то знал, что ты идёшь на Альфа-парадокс.
– Она боится, что я создам петлю, которая уничтожит корпорацию?
– Она боится, что ты исчезнешь, – тихо сказал Алекс. – И тогда её лучший эмиссар станет просто статистикой. Она не хочет терять прибыль, Майкл. А ты – её самый дорогой актив.
Майкл сделал глоток кофе. Он был пустым, как и всё в этом мире, но всё равно он согревал.
– Пойдём, – сказал он. – Нас ждёт «Ноосфера».
Медицинский центр «Ноосфера» находился в подземном уровне башни «Коррекции Инвест». Его вход был незаметным – обычная стеклянная дверь с надписью «Персонал», за которой начинался длинный коридор, освещённый красными лампами. Красный цвет подавлял агрессию и создавал ощущение защищённости. По крайней мере, так было написано в брошюре.
На самом деле красный заставлял Майкла чувствовать себя так, будто он идёт в утробу. Внутрь себя. Туда, где прятались его настоящие эмоции.
Коридор закончился огромным залом – стерильно-белым, пахнущим антисептиком и чем-то сладковатым. В центре стояло кресло, похожее на стоматологическое, но с множеством проводов и датчиков. Вокруг него суетились двое медсестёр в синих костюмах и пожилая женщина в белом халате – Вирджиния.
Она была первым корректором в истории. Теперь она уже не работала в поле – слишком стара, слишком много коррекций отозвались на её теле. Её лицо было идеально гладким, без единой морщины, но глаза выдавали возраст. В них была глубина, которую невозможно подделать. Она видела слишком много чужих жизней и, возможно, свою собственную – в каждой ветке реальности. Сейчас она стояла у кресла и смотрела на Майкла с выражением, которое трудно было прочитать.
Рядом с ней стоял молодой человек в белом халате – доктор Элиас Вогель, глава медицинского отдела «Ноосферы». Он был лет тридцати, с идеально уложенными светлыми волосами и холодными голубыми глазами. В отличие от Вирджинии, он улыбался – но улыбка его была профессиональной, отточенной до совершенства. Он держал в руках планшет и что-то быстро печатал, не поднимая глаз.
– Майкл Корд, – сказал он, когда Майкл вошёл. – Легенда. Сорок семь успешных коррекций. Ноль ошибок. И ты решил пойти на Альфа-парадокс. Я должен сказать, что это впечатляет. Или это безумство. Я ещё не решил.
– Элиас, – сказала Вирджиния холодно. – Мы здесь не для того, чтобы оценивать. Мы здесь для подготовки.
– Конечно, – кивнул Элиас, наконец поднимая глаза. Он посмотрел на Майкла с любопытством, которое граничило с профессиональным цинизмом. – Я просто хочу понять, что движет человеком, который готов стереть себя ради женщины, которую он даже не помнит. Это романтика? Или клинический случай?
Майкл посмотрел на него. Что-то в этом враче его раздражало – его лёгкость, его отстранённость, его уверенность в том, что он знает всё о человеческой психике.
– Это не твоё дело, – сказал Майкл.
Элиас улыбнулся шире.
– Ошибаешься. Моё дело – убедиться, что твой разум не распадётся на части, когда мы введём ретро-амнезин. Я отвечаю за твою психику, Майкл. И если ты сломаешься, это будет моя проблема. Так что давай начнём с того, что ты сядешь в кресло и перестанешь геройствовать.
Майкл хотел ответить, но Вирджиния прервала его:
– Садись. Время идёт.
Он сел в кресло. Оно было мягким, обволакивающим, как кокон. Датчики тут же прилипли к его вискам, груди, запястьям. Мониторы зажужжали, показывая его жизненные показатели: пульс 82, давление 130 на 80, нейроактивность – повышенная.
– Ты нервничаешь, – заметил Элиас, глядя на экран. – Это плохо. Нервный эмиссар делает ошибки. Ошибки в Альфа-парадоксе стоят жизни. Хочешь, я дам тебе успокоительное?
– Нет, – отрезал Майкл.
– Как хочешь, – пожал плечами Элиас. – Но если ты начнёшь паниковать в прошлом, твой имплант может перегрузиться, и тебя вышвырнет в реальность с разрывом нейронных связей. Это означает, что ты не вспомнишь, кто ты. Вообще. Ничего. Ты станешь овощем. Я должен был предупредить.
Майкл вздохнул. Он знал это. Он знал все риски. Но слышать их от этого холодного врача было особенно неприятно.
– Я не нервничаю, – соврал он.
– Конечно, – кивнул Элиас. – Ты просто сидишь в кресле с пульсом 90 и зрачками, расширенными как у наркомана. Это признаки спокойствия.
– Элиас, – резко сказала Вирджиния. – Прекрати.
Элиас поднял руки в примирительном жесте и отошёл к консоли.
– Я просто делаю свою работу. Ты готов, Майкл?
Майкл кивнул.
Элиас нажал кнопку, и из кресла выдвинулись дополнительные фиксаторы – они обхватили его запястья, лодыжки, шею. Безопасность или тюрьма. Майкл не знал, как это назвать.
– Мы начнём с инъекции ретро-амнезина, – сказал Элиас, беря шприц-автомат. – Это подавит твою личность на время эмиссии. Ты не будешь помнить себя. Ты будешь чистым сосудом для сознания из будущего. Технически ты не будешь Майклом Кордом. Ты будешь функцией и инструментом.
– Я знаю, – сказал Майкл.
– Хорошо. Сейчас я введу препарат. Ты почувствуешь холод, потом тепло, потом ничего. Не бойся, если начнутся галлюцинации – это нормально. Твоё подсознание будет пытаться сохранить себя. Оно будет показывать тебе воспоминания, которых у тебя нет. Не сопротивляйся. Просто смотри.
Элиас поднёс шприц к вене на запястье Майкла. Игла вошла легко, почти безболезненно. Холодная жидкость потекла по венам, и Майкл почувствовал, как его тело начинает расслабляться, как будто он тонет в тёплой воде.
– Смотри на экран, – сказала Вирджиния. – Это твоя цель.
На стене загорелась фотография Норы. Та самая – с Эйфелевой башней, с улыбкой, прикрытой ладонью. Рыжие волосы, глаза цвета мокрого гравия. Майкл смотрел на неё и чувствовал, как что-то внутри него сжимается. Он не помнил её. Но его тело помнило.
– Что это? – спросил он, касаясь мокрого лица. – Я не плакал десять лет.
– Это она, – сказала Вирджиния без эмоций. – Твоё тело помнит то, что стёр разум. Нора – не просто женщина. Она – твой эмоциональный якорь. Ты держался за неё в будущем, пока не потерял. И теперь твоё тело плачет по ней, даже если ты не знаешь, кто она.
– Интересно, – сказал Элиас, глядя на мониторы. – Нейроактивность в лимбической системе зашкаливает. Твоё подсознание знает её. Оно помнит её даже сильнее, чем ты помнишь себя. Это говорит о глубокой эмоциональной связи, очень глубокой. Ты любил её, Майкл, по-настоящему. Или она причинила тебе такую боль, что ты стёр её из памяти, чтобы выжить.
Майкл хотел ответить, но слова не шли. Мир перед глазами начал расплываться. Фотография Норы поплыла, стены стали мягкими, голоса отдалились, как эхо в тоннеле.
– Помни правила, – донеслось до него. – Два часа в прошлом. Никаких радикальных действий. Только мелкие изменения – фраза, движение, падение предмета. Главное – изменить намерение. Ты должен изменить намерение того человека, который там будет. Не его поступок. Его намерение. Понимаешь?
Майкл кивнул, хотя голова уже почти не слушалась.
– И ещё, – голос Элиаса стал серьёзным, почти предупредительным. – Мы получили сигнал из 2080 года. Твой клиент – ты сам – передал дополнительное сообщение. Он сказал: «Если я встречу её, я уже предал её в сорока семи вариантах. Сорок восьмой – мой последний шанс. Не дай мне ошибиться и не дай мне убежать. Если я начну уходить – удержи меня силой, потому что я всегда убегаю. Всегда».
Майкл хотел спросить, что это значит, но мир погас, и он провалился в темноту.
Он не знал, сколько времени прошло. Он лежал в пустоте, где не было ни света, ни звука, ни боли. Только голос – его собственный, но старше, глубже, разбитый годами и потерями. Голос из 2080-го.
– Ты не знаешь, что делать, – говорил тот голос. – Я тоже не знаю. Я стёр себе память, чтобы не чувствовать боли. Но теперь я не помню, что любил. Ты должен вспомнить за меня. Ты должен выбрать за меня. И если ты ошибёшься... ты исчезнешь. Но я уже исчез. Так что... выбери что-нибудь. Хоть что-нибудь. Только не беги, пожалуйста, не беги.
Майкл хотел ответить, но не мог. Сознание разлетелось на осколки, и каждый осколок нёс его в другое время, в другое тело, в другую жизнь.
Он падал в прошлое.
Он падал в Париж 2026 года.
Глава 3
Глава 3. Чужая жизнь
Он очнулся от боли – острой, режущей, которая разрывала грудную клетку изнутри, как будто кто-то запустил туда стаю голодных крыс. Сердце колотилось, как загнанный зверь в тесной клетке, оно было чужим. Оно качало чужую кровь по чужим венам, и Майкл чувствовал, как оно медленно умирает – не только от старости, а и от тоски, от одиночества, от бесконечной пустоты, которая заполнила жизнь его носителя. Ишемическая болезнь. Старый инфаркт. Через два часа и пять минут это сердце остановится навсегда. Но до этого у него было время. Два часа. Целая вечность. Или мгновение.
Он открыл глаза и увидел мир чужими глазами.
Сначала он не понял, где находится. Вокруг была серая пелена, как туман, но это был не туман – это были его собственные мысли, которые пытались пробиться сквозь чужое сознание. Пьер Дюваль. Шестьдесят два года. Бывший таксист. Жил один. Умер через два часа и пять минут после того, как его тело занял эмиссар. У него не было семьи, не было друзей, не было смысла. Он пил по вечерам, смотрел старые фильмы, разговаривал с котом, которого не было уже три года. Он ждал смерти, как ждут прихода поезда на пустом вокзале. И когда смерть пришла, она пришла не одна.
Майкл почувствовал его, Пьера, не как воспоминание, а как присутствие. Где-то глубоко внутри, на самом дне сознания, сидел этот старик и смотрел на мир чужими глазами. Он уже не мог говорить, не мог двигаться, не мог дышать сам, но он видел, он чувствовал и он удивлялся тому, что увидел.
– Прости, – прошептал Майкл голосом, который не принадлежал ему. – Я знаю, что ты не просил этого, но мне нужно твоё тело всего на два часа. Потом ты сможешь уйти.
Пьер не ответил. Но Майкл почувствовал, как где-то внутри шевельнулось что-то вроде согласия или смирения.
Он посмотрел на свои руки – они были старыми, с синими венами, покрытыми пигментными пятнами, как карта забытых дорог. Пальцы дрожали. На левом запястье висели дешёвые механические часы, которые показывали 8:12. Через две минуты он войдёт в кафе. Он знал это, как знал своё собственное имя, которое тоже начинал забывать.
Он стоял на бульваре Сен-Жермен в Париже. Утро 2026 года. Настоящее утро, не синтезированное, не смоделированное, не купленное в хроно-магазине за пятьсот кредитов. Дождь только что прошёл, и мокрый асфальт отражал серое небо, превращая улицу в бесконечное зеркало, в котором мир видел себя дважды. Запах мокрой листвы смешивался с ароматом свежего хлеба, доносившимся из пекарни на углу. Где-то вдалеке играла скрипка – уличный музыкант исполнял старую мелодию, которую Майкл не узнавал, но которая рождала внутри странную тоску. Мелодия была грустной, но не безнадёжной. Она звучала, как прощание с тем, кого ты любишь, но знаешь, что никогда не увидишь снова. Она звучала, как всё, что он чувствовал сейчас.
Майкл сделал глубокий вдох. Лёгкие Пьера Дюваля наполнились сырым утренним воздухом, и в этом дыхании было что-то неуловимое, что-то, что он не мог объяснить. Воздух 2026 года пах иначе, чем воздух 2050-го. Он был гуще, чище, тяжелее. В нём ещё не было озона, химикатов и синтетических ароматизаторов. Он пах землёй и свободой.
Он пересёк улицу, чувствуя, как чужое сердце колотится где-то под рёбрами. Каждый шаг давался с трудом – колени болели, спина ныла, в висках пульсировала тупая боль, но он шёл. Он должен был увидеть её. Он должен был понять.
Остановился у витрины кафе «Флора». Красные навесы, выцветшие от солнца и дождей, деревянные столики с круглыми пятнами от кофейных чашек, запах свежей выпечки, который смешивался с ароматом кофе и сигаретного дыма. Внутри было уютно, по-старомодному, так, как бывает только в кафе, которые помнят историю.
И она – Нора.
Она сидела у окна, читала книгу, пила кофе. Рыжие волосы, собранные в небрежный пучок, из которого выбивались непослушные пряди, лёгкие, как осенние листья. Пальцы, перелистывающие страницы, двигались плавно, почти музыкально. Лёгкая улыбка, тронувшая уголки губ, когда она прочитала что-то забавное. Она была молода – двадцать пять, не больше. Она была счастлива – просто так, без причины, от книги, от кофе, от утра. Она была свободна – она не знала, что через несколько минут её жизнь изменится навсегда. Или не изменится.
Майкл смотрел на неё и у него перехватывало дыхание. Его сердце, чужое, умирающее, билось так, будто он бежал марафон. В груди разрасталась тоска, такая огромная, что она, казалось, заполняла всё тело Пьера Дюваля, вытесняя боль и болезнь. Он не знал Нору. Он не помнил её. Но его тело, его настоящие клетки, его настоящая душа – они помнили. Они кричали ему: «Это она! Это та, ради которой мы всё это сделали! Не дай ей уйти!»
Но он не мог кричать. Он мог только стоять и смотреть.
Рядом с Норой, за соседним столиком, сидела её подруга – Сесиль. Стройная брюнетка с короткой стрижкой, тёмными глазами и проницательным взглядом, который, казалось, видел людей насквозь. Она была из тех женщин, которые не боятся говорить правду, даже если она горькая. Она что-то говорила Норе, жестикулируя, и Нора смеялась, прикрывая рот ладонью так же, как на фотографии, так же, как он запомнил её, хотя никогда не видел.
Сесиль была той, кто всегда был рядом. Она появилась в жизни Норы задолго до Майкла и останется в ней до конца. Она будет свидетельницей их встречи, их любви, их разлуки. Она будет той, кто скажет Норе: «Он не стоит тебя». И она будет права. Или нет. Майкл не знал. Он знал только, что сейчас, глядя на них через стекло, он чувствовал себя так, будто вторгся в чужой дом, в чужую жизнь, в чужую историю.
– Нора, – прошептал он одними губами, не произнося ни звука. – Ты не знаешь меня, но я знаю тебя. И я не знаю, что делать.
Он перевёл взгляд на другую сторону зала. Там, у входа, стоял молодой парень в потёртых джинсах и свитере с высоким горлом. Он жевал жвачку и нервно поправлял рюкзак на плече. Это был он, молодой Майкл. Двадцать пять лет, студент, будущий эмиссар, который ещё не знает, кем станет. Его глаза блестели, щёки горели румянцем, он улыбался чему-то своему. На его запястьях не было шрамов ни внутри, ни снаружи. Он был целым.
Молодой Майкл смотрел на Нору, не зная, что она – его судьба, его проклятие, его спасение. Он не знал, что через минуту войдёт в это кафе, споткнётся о ножку стула и упадёт к её ногам. Он не знал, что этот момент изменит всё. Он просто стоял и смотрел, как смотрят на красивых девушек молодые парни – с надеждой, с любопытством, с лёгкой неуверенностью.
– Ты ещё не знаешь, что я могу тебе сделать, – прошептал Майкл, глядя на себя молодого. – Ты думаешь, что жизнь – это утреннее солнце и кофе с круассаном. Но я знаю, что будет потом. Я знаю, что ты сделаешь с ней. И я не знаю, могу ли я это остановить.
Молодой Майкл сделал шаг вперёд, но в этот момент из кафе вышел Антуан – официант, который работал здесь уже двадцать лет. Высокий, седой, с усами, которые он гордо носил с молодости, и с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта. Он был из тех людей, которые помнят всех посетителей, знают их привычки, их истории, их секреты. Он остановил молодого Майкла у входа:
– Простите, мсье. Столик у окна занят. Но если вы подождёте минуту, я освобожу вам место у барной стойки.
Молодой Майкл пожал плечами и отошёл в сторону. Он не вошёл. Он ждал.
Майкл смотрел на это и чувствовал, как время тянется, как карамель. Каждая секунда была вечностью. Он мог остановить это прямо сейчас. Он мог войти в кафе, сесть рядом с Норой и сказать: «Не жди его. Он принесёт тебе боль». Или он мог развернуться и уйти, оставив молодого себя наедине с судьбой.
Но он не мог.
– Всё, – прошептал он голосом Пьера Дюваля. – Вот она. Вот этот момент. Через минуту он войдёт. Она поднимет голову. Он споткнётся. И начнётся история, которая либо сделает меня счастливым, либо уничтожит навсегда.
Он попытался заглянуть в будущее через хроно-линзу – вживлённый имплант, который обычно показывал вероятные варианты развития событий. Он моргнул, активируя его. Но вместо ярких линий времени, вместо миллионов веток реальности, которые обычно расходились перед ним, как дороги на карте, он увидел только тьму. Черноту, которая пульсировала и росла, как опухоль. Абсолютное ничего.
– Почему я ничего не вижу? – прошептал он, чувствуя, как страх сжимает горло холодными пальцами. – Почему реальность не определилась?
Он понял это мгновение спустя. Его выбор был настолько важен, что будущее не могло сложиться до тех пор, пока он не сделает ход. Обычные коррекции были как игра в шахматы на доске, где все фигуры уже расставлены. Но это было не так. Это было как создание доски с нуля. Каждая его мысль, каждое его движение могли создать новую реальность – или уничтожить все существующие. Он был не просто участником событий. Он был тем, кто определит, какая из бесконечных веток реальности станет настоящей. Он был демиургом в человеческой шкуре, и это знание давило на плечи тяжелее, чем чужое умирающее тело.
Он стоял перед витриной, и его собственное отражение – отражение Пьера Дюваля – смотрело на него из стекла. Лысый старик с глубокими морщинами, с тёмными кругами под глазами, с руками, которые дрожали от болезни. Он не узнавал себя в этом отражении. Он не узнавал себя вообще. Кто он? Майкл Корд? Эмиссар? Человек, который стёр себя, чтобы стать инструментом? Или что-то другое – что-то, что скрывалось под всеми этими слоями коррекций, слов, чужих жизней?
Он смотрел на Нору. Она отпила кофе, поставила чашку на блюдце и что-то сказала Сесиль. Сесиль засмеялась, и её смех был похож на звон колокольчиков. Нора улыбнулась и снова опустила глаза в книгу. Она была так далеко и так близко одновременно. Он мог коснуться её через стекло. Он мог войти и сказать ей всё. Но он не знал, что сказать.
В голове роились мысли, как стая испуганных птиц. Они бились о стенки черепа, пытаясь вырваться наружу. Философские вопросы, которые он никогда не задавал себе раньше, вдруг стали реальными, осязаемыми, как воздух в этой утренней тишине.
Что такое любовь?– думал он. Это память? Или это выбор? Я люблю Нору, хотя не помню её. Я чувствую её, хотя никогда не касался. Значит ли это, что любовь – это нечто большее, чем воспоминания? Или я просто люблю тень, которую сам создал в своём воображении?
И что такое я сам?– продолжал он. Если стереть мои воспоминания, кто останется? Есть ли ядро, которое нельзя уничтожить? Или я – просто сумма моих ошибок, моих коррекций, моих чужих жизней? Если я сейчас исчезну, кто будет сожалеть обо мне? И буду ли я сожалеть о себе?
Он смотрел на Нору и думал о том, что она – его ответ, его вопрос, его всё. Он чувствовал, как где-то внутри, глубоко-глубоко, просыпается что-то, что он похоронил под слоями амнезина. Что-то тёплое и хрупкое. Что-то, что он называл собой.
– Майкл, – сказал кто-то рядом. Голос был жёстким, повелительным, чужим.
Майкл обернулся. У стены стоял полицейский – в синей форме, с нашивкой на рукаве, которую Майкл никогда раньше не видел. Она была не французской. Она была... другой. Внутри эмблемы пульсировал зелёный свет, и Майкл узнал его. Это была эмблема Службы Хроно-Контроля. Подразделение будущего, которое следило за незаконными эмиссиями. Он слышал о них, но никогда не встречал. Они были мифом, легендой, предупреждением для тех, кто слишком далеко заходит в своих коррекциях.
– У тебя проблемы, – сказал полицейский, улыбаясь уголками губ. Он был молод, но глаза его были старыми – слишком старыми для этого времени. В них была бесконечная усталость, какая бывает у людей, которые слишком много видели. Его звали Киллиан. Он был из 2085 года. Чистильщик, охотник на корректоров. Его работа – находить тех, кто нарушает правила эмиссии, и удалять их из времени насовсем.
Он подошёл ближе, и Майкл почувствовал, как его тело напрягается. Киллиан был высоким, худощавым, с острыми чертами лица и пронзительными серыми глазами. Он двигался бесшумно, как тень, и в его присутствии воздух становился плотнее, тяжелее. Он был опасен. Майкл знал это инстинктивно, на уровне животного страха.
– Я знаю, кто ты, – сказал Киллиан, останавливаясь на расстоянии двух шагов. – Майкл Корд. Лучший эмиссар «Коррекции Инвест». Сорок семь успешных коррекций. Ноль ошибок. Ты гордишься этим? Должен. Ты изменил сорок семь жизней. Или, точнее, ты уничтожил сорок семь жизней и назвал это работой.
– Ты из Хроно-Контроля, – сказал Майкл, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Он не должен был показывать страх. Страх – это слабость. Слабость – это смерть. – Что тебе нужно?
– Я здесь, чтобы предупредить тебя, – сказал Киллиан, наклоняясь ближе. Его голос был тихим, но в нём слышалась сталь. – Если ты изменишь эту встречу, ты изменишь всё. Не только свою жизнь. Жизни миллионов людей. Та, что сидит там, – он кивнул на Нору, – она не просто девушка. Она – ключевая точка. Если она не встретит тебя, она выйдет замуж за другого. Его имя – Жан. Они будут счастливы. У них будет двое детей. Нора станет учёным и изобретёт технологию, которая спасёт мир от климатической катастрофы в 2060-м. Она спасёт миллиарды жизней.