Соотношение этических и эстетических аспектов в истории философии

Этот далеко не полный обзор тенденций и точек зрения по интересующей нас теме красноречиво показывает их особенную важность для формирования и выработки оригинальных эстетических и этических концепций последующего времени. Кто же внес наибольшей вклад в России в дело фундаментальной разработки по данному вопросу?

Н.В. Гоголь о задачах искусства

В творчестве Николая Васильевича Гоголя (1809–1852 гг.) впервые в русской философии ставится тема о разнородности эстетической и моральной сфер. Но, в отличие от Л.Н. Толстого, о чем речь будет впереди, Н.В. Гоголь все-таки выражал надежду на некое их единство в будущем. Однако для нас более важным является то, как писатель пришел к осознанию своеобразной аморальности эстетической сферы.

Прежде всего, следует отметить, что Гоголь был одним из представителей вновь нарождающегося в России движения, связанного с отказом от секуляризма в культуре и защитой примата Церкви (православной). В рамках этого стремления в творчестве Гоголя наиболее ярко выразилось разложение морального и эстетического гуманизма.

Более же всего писателя, рядом с морализмом которого всегда продолжала жить страстная любовь к искусству, волновал вопрос о соотношении Церкви и культуры. Осознание своеобразной аморальности эстетической сферы привело Гоголь к созданию его эстетической утопии, согласно которой писатель пытался доказать «полезность» искусства, а также то, что последнее с помощью красоты может вызвать в людях подлинное движение к добру.

Свои окончательные мысли по этому поводу он фиксирует в позднем труде «Размышления о Божественной литургии» (опубликовано посмертно в 1857 г.).

Здесь Гоголь пишет о том, что у России, по существу, иной путь, чем у Запада. Причиной является то, что и дух Православия у нас иной, чем дух западного христианства. Сам же по себе возврат к церковной идее для России уже не будет обозначать отвержение светской культуры.

Основываясь на этих положениях, он зовет к перестройке всей культуры в духе Православия. И тут особенно его волновал вопрос об освящении искусства, о христианском его служении. Ведь только христиански понимаемое эстетическое начало в человеке, по Гоголю, и может направить человека к добру, от которого оторвалась современность в ее эстетических движениях. Только так понимаемое эстетическое начало, как был уверен классик русско-украинской литературы, способно оказывать отпор тому «духовному мещанству», с которым он всегда боролся в своих литературных произведениях, начиная с ранних (так называемых «Петербургских») повестей. Отсюда происходило его «настойчивое навязывание теургической задачи искусству»43[1].

С этих теургических (теургия, по В.С. Соловьеву, – «мистическое творчество») позиций Гоголь трактует искусство, противопоставляя последнему искусство, целью которого является чистая красота («искусство для искусства»).

По этому поводу в «Авторской исповеди» писатель пишет, что нельзя творить «искусство для искусства», как ни прекрасно такое служение. «[…] даже говорить и писать о высших чувствах и движениях человека нельзя по воображению: нужно заключить в себе самом хотя небольшую крупицу этого, – словом, сделаться лучшим»44[1].

В другом месте он делает акцент на том, что искусству предстоят теперь другие дела – воодушевлять человечество в борьбе за Царствие небесное, т. е. связать свое творчество с тем служением миру, которое присуще Церкви»45[1].

Эту мысль (о высоком творческом служении) Н.В. Гоголь продолжает развивать в своем письме к В.А. Жуковскому: «Твоя «Одиссея» принесет много общего добра: это тебе предрекаю. Она возвратит к свежести современного человека, усталого от беспорядка жизни и мыслей; она обновит в глазах его много того, что брошено им, как ветхое и ненужное для быта; она возвратит его к простоте»46[1].

Однако Гоголь был не просто художником слова, но и писателем-реалистом, который прекрасно видел все достоинства и недостатки России, которую безумно любил и, – до такой степени, что не мог надолго уехать из нее.

Например, так было, когда Гоголь решил поехать за границу (в Англию), чтобы еще более оценить свою привязанность к родине. Но не прошло и трех дней пребывания его на чужбине, как он решил вернуться, измучившись вконец. При этом, вернувшись домой, он приходит к еще более парадоксальной мысли (так было несколько раз): «…Странное дело, среди России я почти не увидел России… А все говорили …больше о Европе, чем о России»47[1].

Поэтому Гоголь делает вывод, что дух российский неуловим. Он всегда стремится куда-то в другое место, словно ищет чего-то и не находит. Недаром и праздник Светлого Воскресения, казалось бы, самый любимый праздник нашего народа, празднуется совсем не так, как это представляется нам в воображении, когда мы его предвкушаем, а, лишь – «…для проформы только какой-нибудь начальник чмокнет в щеку инвалида, желая показать подчиненным чиновникам, как нужно любить своего брата, да какой-нибудь отсталый патриот, в досаде на молодежь, которая бранит старинные русские наши обычаи, утверждая, что у нас ничего нет, прокричит гневно: «У нас все есть – и семейная жизнь, и семейные добродетели, и обычаи у нас соблюдаются свято; и долг свой исполняем мы так, как нигде в Европе; и народ мы на удивленье всем»»48[1].

При этом Гоголь пишет, что, с его точки зрения, не в видимых знаках все дело, а также не в патриотических возгласах и не в поцелуе, данном инвалиду, но в том, чтобы «в самом деле взглянуть в этот день на человека, как на лучшую свою драгоценность, – так обнять и прижать его к себе, как наироднейшего брата, так ему обрадоваться, как бы своему наилучшему другу, с которым несколько лет не виделись и который вдруг неожиданно к нам приехал, …потому что узы, нас с ним связывающие, сильней земного кровного нашего родства, и породнились мы с ним по нашему прекрасному небесному Отцу, в несколько раз нам ближайшему нашего земного отца, и день этот мы – в своей истинной семье, у Него Самого в дому»49[1].

На этом основании Н.В. Гоголь делает следующий вывод о том, что реальный человек XIX в. только в мыслях и мечтах христианин, а «в самом деле» он «все человечество готов обнять, как брата, а брата не обнимет»50[1].

Этот мотив в дальнейшем будет развиваться уже Ф.М. Достоевским. Причем, именно – в таких выражениях. Это и будет мотив о человеке – добром только на словах или превращающем в пустую объективацию то, что призвано быть наполненным живым конкретным содержанием, то есть, этически ценным – по своей направленности.

Не менее важна и идея Гоголя о построении культуры в духе Православия на основе «простора», то есть свободного обращения ко Христу. Это было некое «лучезарное видение», которым, по выражению М.О. Гершензона, горел Гоголь.

Отсюда Гершензон и делает вывод, что данный религиозный аспект мировидения у Гоголя следует относить именно к моральному его идеалу51[1]. Впрочем, последнее вовсе не отрицалось и самим писателем52[2].

Следует отметить, также, что Гоголь никогда не обольщался по поводу возможности полного воплощения в жизни своих моральных идеалов, будучи достаточно трезво мыслящим человеком. Он видел все недостатки окружавшей его действительности, включая и свои собственные. Например, в тех же «Выбранных местах из переписки с друзьями» писатель упоминает о своих «низостях», которые «отдаляют его от добра» и с которыми он «воюет», изгоняя их с помощью «передачи» героям своих произведений53[1].

При этом он советует своим адептам, которым и адресованы письма, быть безукоризненными на «поприще слов».

И главным требованием к писателям, предъявляемым им, была «искренность в выражении чувств и душевность», то есть те качества, которые сам Гоголь ценил более всего на свете.

Иначе, как предупреждает писатель, даже «великие истины» могут превратиться в «общие места, а общим местам уже не верят»54[1].

Недаром главным вопросом писателя являлся вопрос об отношении к людям как «братьям». По этому поводу Гоголь пишет: «Но как полюбить братьев? Как полюбить людей? Душа хочет любить одно прекрасное, а бедные люди так несовершенны, и так в них мало прекрасного»55[1].

В данном отрывке проявляется отношение писателя к моральному принципу, который, несмотря на свою общезначимость, оказывается бессильным, так как, по глубокому убеждению Гоголя, душа человека движется не моральным, а эстетическим вдохновением. И он с горечью констатирует, что душа человеческая вовсе не способна в нынешнем ее состоянии к подлинно-моральному действию, то есть, по терминологии Н.В. Гоголя, любви.

Не менее актуально может быть воспринято нами, живущими уже в XXI веке, и мнение Гоголя о том, что тема морали, то-есть тема добра, для нас, людей, все-таки неустранима и ставится перед каждым, как бы мы ни не хотели этого.

Просто, как считает Гоголь, она не имеет опоры в нынешнем строе души.

Сам же по себе «естественный» аморализм современного человека объявляется писателем, связанным с тем, что в нем доминирует эстетическое начало56[1].

Именно неразрывность связи эстетического и морального начал, к которой, казалось бы, и следует стремиться, в этом отношении, на деле оказывается пагубной вещью, мешающей человеку по-настоящему осуществлять себя как подлинную личность, стремящуюся к добру. Гоголь обвиняет в этом искусство как обладающее способностью увлекать и отвлекать человека своей красотой от серьезных и духовно-нравственных вопросов. Здесь и заключается, по Гоголю, вся трагедия нашей жизни.

Идея красоты в творчестве Ф.М. Достоевского

Эта позиция, в свою очередь, получает иное звучание в творчестве Федора Михаловича Достоевского (1821–1881 гг.), представляющего направление русского «шиллерианства». Состояла данная в определенного рода культе эстетического начала в человеке.

Об этом великий писатель пишет в романе «Бесы», где устами старика Верховенского высказывается идея о том, что можно прожить без науки и без хлеба. Но без красоты прожить невозможно.

А в романе «Идиот» князь Мышкин (князь Христос) произносит фразу о том, что мир спасет красота.

Отсюда эстетические переживания Ф.М. Достоевским, также, как этические – Л.Н. Толстым, приравниваются к мистическим, и объявляются движущими нашу душу к Богу.

По мнению Достоевского, назначение этих религиозных эстетических переживаний состоит в том, чтобы перебороть все соблазны мира, ослабить его неправду, придать всему содержанию культуры высший, религиозный смысл. При этом, исходя из христианского натурализма, писатель утверждает, что ключ к преображению культуры дан в ней самой, заключаясь в ее глубине и лишь закрыт от нас грехом.

В этой преображающей способности и заключается, по мнению

Ф.М. Достоевского, спасительная роль искусства, как и эстетики, главным объектом которой является красота мира.

Например, в «Братьях Карамазовых» Дмитрий Карамазов говорит о страшной силе красоты, как способной сводить берега и выявлять наличие всех имеющихся противоречий. И делает вывод, что самым ужасным является то, что, когда то, что уму представляется позором, в сердце отзывается красотой.

Эта моральная двусмысленность красоты, это отсутствие внутренней связи красоты с добром есть, по Достоевскому, таинственная вещь, ибо «тут дъявол с Богом борется, а поле битвы – сердце человека»57[1].

На что же надеялся писатель и как он предполагал саму возможность спасения посредством красоты?

В этой связи, сошлемся на высказывание В.С. Соловьева из «Трех речей в память Достоевского» (1881–1883 гг.), который пишет, что Достоевский никогда не ставил красоту отдельно от добра и истины, так как «понимал, что добро, отделенное от истины и красоты, есть только неопределенное чувство, бессильный порыв, истина отвлеченная есть пустое слово, а красота без добра и истины есть кумир». Далее В.С. Соловьев отмечает, что Достоевским в этой связи предлагается идея попытки «реализации преображения мира», в чем России он отводил ведущую роль.

При этом, с точки зрения философа, писатель никогда не был утопистом, так как для последнего был немаловажен и вопрос о свободном принятии русским народом идеи «истинного всечеловечества», которое не должно стать «огромным муравейником». По словам Соловьева, веря в Россию и предсказывая ей великое будущее, Достоевский видел и недостатки русских людей («слабость национального эгоизма», склонность к дурному и т. д.). Но для писателя эти недостатки становились и достоинствами «в случае осознания своей греховности, неспособности возводить свое несовершенство в закон и право и успокаиваться на нем, отсюда требование лучшей жизни, жажда очищения и подвига»58[1].

Как был уверен философ, именно надежда великого писателя на то, что русский народ, который «несмотря на свой звериный образ, в глубине души носит другой образ – образ Христа», еще проявит себя, «когда настанет время», и составляла основу творчества Достоевского – первого из романистов российских взявшего общественное движение в качестве главного предмета своего творчес59[1]. Поэтому он и являлся предтечей «нового религиозного искусства» как «искусства будущего», целью которого является не простое изображение действительности, а ее «преображение» и «исправление»60[2].

В свою очередь, В.В. Розанов в «Легенде о Великом инквизиторе» также пишет о том, что Достоевского нельзя относить к разряду «утопически мыслящих писателей». Объясняет философ это тем, что для великого писателя идеальное общество, где были бы счастливы все люди, не может быть выстроено на «чьей-то обиде, костях или слезинке ребенка». Как пишет Розанов, по Достоевскому, такой «воздвигнувшийся Рим» не вековечен и не может иметь «вечное и согласное себе благословение в сердцах человеческих и благоволение свыше. Вот вопрос, вот критерий»61[1].

По поводу же самого романа «Братья Карамазовы» и, особенно, – «Легенды о Великом инквизиторе» (романа-в романе), Розанов утверждает, что «только Достоевский, способный совмещать в себе «обе бездны – бездну вверху и бездну внизу», мог написать не смешную пародию, но действительную и серьезную трагедию этой борьбы, которая уже тысячелетия раздирает человеческую душу, – борьбы между отрицанием жизни и ее утверждением, между растлением человеческой совести и ее просветлением»62[1].

Таким образом подтверждается приверженность Достоевского к эстетическим воззрениям Шеллинга, не вполне осознаваемая самим писателем, и – с акцентом на социально-психологических аспектах бытия человека. Помимо этого, в его произведениях сквозит глубоко патриотическая интонация, в которой раскрываются переживания о судьбах российских граждан и всего мира.

Христианская этика Л.Н. Толстого и его отношение к искусству

Этическая установка на жизнь и задачи искусства Льва Николаевича Толстого (1828–1910 гг.) в первую очередь являлась результатом его собственных еще юношеских исканий. Этот аспект наиболее ярко был отображен в одном из первых крупных произведений Толстого – трилогии «Детство. Отрочество. Юность», где он (под фамилией «Иртеньев»), в частности, передает свое искреннее стремление к самоанализу, самоусовершенствованию и описывает свои юношеские отношения с теми, с кем он находил взаимопонимание на почве такого же восприятия мира, как бы, проходящего через горнило постоянного морального анализа.

Например, в «Юности» Толстой пишет, что «дружба с Дмитрием Нехлюдовым открыла новый взгляд на жизнь, ее цель и отношения». Сущность же последнего состояла в «убеждении, что назначение человека есть стремление к нравственному усовершенствованию…»63[1].

Отсюда определяющее влияние на Толстого в период его обучения в Императорском Казанском университете на юридическом факультете оказало увлечение этическими устремлениями Ж.Ж. Руссо, которым он заинтересовался благодаря профессору Мейеру, давшему ему работу – сравнение «Наказа» Екатерины с «Esprit des lois» Монтескьё. Это чтение открыло ему «бесконечные горизонты». Он стал читать Руссо и бросил университет, «именно потому, что захотел заниматься»64[1].

От последнего мыслитель воспринимает культ всего естественного и недоверчивоеотношение к современности, что постепенно переходит в его критику всякой культуры и выражается в стремлении к «опрощению».

Путь же мыслителя, как, впрочем, и самого Руссо, только более последовательно, то есть находя прямое воплощение в самой жизни и поступках65[1], был изначально сопряжен с борениями и сомнениями, а также всевозможными соблазнами или ошибками молодости (например, такими как желание быть во всем «комильфо», страсть к игре и т. д.).

На этом пути Толстой пережил множество увлечений, начиная от чисто светских и заканчивая занятиями педагогикой и благотворительностью. Так в 1849 году граф впервые открывает школу для крестьянских детей. В более поздний период Толстой серьезно занимается разработкой педагогических вопросов и их реализацией по совершенно новой методике в созданной им школе66[1], будет выпускать специальную литературу для народа и т. д.

При этом социологическая основа идей Толстого об образовании состоит в том, что в образованности, науке, искусстве и успехах техники он видел только облегчённые и усовершенствованные способы эксплуатации народа высшими классами67[1].

На формирование этической парадигмы у писателя оказала также свое определенное влияние и военная служба на Кавказе по приглашению брата Николая. Осенью 1851 года Толстой, сдав в Тифлисе экзамен, поступил юнкером в 4-ую батарею двадцатой артиллерийской бригады, стоявшей в казацкой станице Старогладове, на берегу Терека, под Кизляром (рассказ «Казаки», в котором ярко передана и картина внутренней жизни бежавшего от московской жизни молодого барина). На Кавказе Толстой оставался два года, участвуя во многих стычках с горцами и подвергаясь опасностям военной кавказской жизни. Он имел права и притязания на Георгиевский крест, но не получил его. Когда в конце 1853 г. вспыхнула Крымская война, Толстой перевёлся в Дунайскую армию, участвовал в сражении при Ольтенице и в осаде Сицилии , а с ноября 1854 г. по конец августа 1855 г. был в Севастополе. Толстой долго жил на опасном 4-м бастионе, командовал батареей в сражении при Чёрной, был при бомбардировке во время штурма Малахова Кургана. Несмотря на все ужасы осады, он написал в это время рассказ «Рубка леса», в котором отразились кавказские впечатления, и первый из трёх «Севастопольских рассказов» – «Севастополь в декабре 1854 г.». Именно в глухой станице Л.Н. Толстой стал писать, и в 1852 году отослал в редакцию «Современника», первую часть будущей трилогии: «Детство».

Интересным фактом является то, что Толстой воспринимал событие войны «подобно Декарту, который уходил на войну, чтобы спокойно и свободно философствовать»68[1].

Все это было очень симптоматично для Льва Николаевича как человека. Ведь он никогда не считал себя профессиональным литератором, понимая профессиональность не в смысле профессии, дающей средства к жизни, а в смысле преобладания литературных интересов.

Кардинальный перелом в мировоззрении писателя начинает происходить с конца 1870-х годов, особенно выявляясь во все более непримиримой критике Толстым общественного устройства, цивилизации и культуры, всего жизненного уклада «образованных классов».

Примечания