А смысл пытаться?

Глава 6. Когда усилие ничего не меняет

У этой истории есть неудобное начало. В 1960-х годах исследователи изучали поведение животных в условиях неприятного воздействия, которым те могли или не могли управлять. В классических опытах Стивена Майера и Мартина Селигмана использовались электрические разряды. Сегодня такие эксперименты неизбежно вызывают этические вопросы, и для нас важны не подробности процедуры, а различие, вокруг которого выросла целая исследовательская традиция: меняет ли действие происходящее или не меняет.

В ранних работах обнаружили эффект, ставший знаменитым. После опыта, в котором прекращение неприятного воздействия не зависело от действий животного, в новой ситуации оно могло хуже осваивать возможность избежать воздействия, хотя такая возможность уже существовала. Тогда это объяснили примерно так: организм «узнаёт», что его действия не связаны с результатом, и это ожидание мешает последующим попыткам.

Так появилось выражение «выученная беспомощность». Оно оказалось настолько выразительным, что со временем покинуло лабораторию и начало самостоятельную жизнь. Им стали объяснять людей, которые не увольняются, не спорят, не уходят, не пробуют снова. В популярной психологии два слова иногда выполняют работу целой биографии.

Но сами авторы классической теории спустя десятилетия существенно пересмотрели первоначальное объяснение. В обзоре 2016 года Майер и Селигман писали, что нейробиологические данные на животных заставляют иначе смотреть на раннюю формулу: пассивность при длительном неконтролируемом неприятном воздействии не обязательно следует понимать как выученный ответ «ничего не поможет». В их более поздней интерпретации особое значение имеет освоение контроля — обнаружение того, что действие действительно меняет результат.

Это важный поворот, но он не даёт права немедленно заглянуть в собственную жизнь и объявить: «Вот почему я десять лет не прошу повышения». Подробная механистическая база этой линии исследований в значительной степени получена на животных. Между лабораторным стрессором и взрослой жизнью лежат память, отношения, деньги, здоровье, социальные правила, цена ошибки и доступ к помощи. Стереть всё это одним красивым термином нельзя.

Исследования на людях тоже существуют. В лаборатории участникам можно создать ситуацию, где неприятный стимул управляем или неуправляем, а затем посмотреть, что происходит в другой задаче. В одном небольшом эксперименте со здоровыми взрослыми участники, не имевшие контроля над неприятным воздействием, в дальнейшем в среднем быстрее прекращали попытки и хуже справлялись с анаграммами, чем участники, имевшие возможность воздействие прекращать. Авторы называли результаты предварительными.

В другом исследовании участники после опыта с неприятными событиями выполняли задания на рабочую память. Особенно интересно, что ухудшение последующего выполнения было связано с субъективным ощущением неконтролируемости, а не просто с формально заданным исследователями наличием или отсутствием контроля.

Представьте лабораторную кнопку. Исследователь знает, работает она или нет. Это объективная контролируемость. Участник может быть уверен, что нашёл способ влиять на происходящее, сомневаться или вообще не замечать связи. Это уже воспринимаемая контролируемость. Две вещи способны расходиться.

В обычной жизни расхождение ещё сложнее. Человек может чувствовать себя бессильным там, где пространство влияния существует. Но бывает и наоборот: ему настойчиво предлагают «взять ответственность», хотя реальная власть находится у работодателя, государственного органа, болезни, другого человека или обстоятельств, которые одной решительностью не передвинешь. Поэтому ощущение контроля нельзя автоматически считать точной фотографией ситуации — и нельзя считать его ошибкой только потому, что нам хотелось бы увидеть выход.

Что же эта научная история добавляет к первым пяти главам? Связь между действием и результатом имеет значение. Опыт неконтролируемости в экспериментальных условиях способен влиять на последующее поведение и когнитивное выполнение. У людей такие эффекты показаны в отдельных лабораторных задачах. Но отсюда не следует, что всякое взрослое «бесполезно» — след выученной беспомощности.

Термин полезен там, где мы помним границы его действия. Он обозначает исследовательскую проблему, а не ставит диагноз герою собственной жизни.

Было бы проще получить красивую формулу: несколько неудач обучают мозг сдаваться, а несколько успехов учат его снова верить. Научная картина осторожнее. Не существует универсального числа поражений, после которого человек становится беспомощным. Нельзя по одному бездействию восстановить его причину. И лабораторный эффект не превращается сам собой в объяснение брака, карьеры или отношения к собственному телу.

Зато появляется более точный вопрос: какую роль здесь играет опыт того, что мои действия не меняли результат, — и что ещё может происходить?

В следующей главе нам придётся сделать с самой теорией то, что мы уже учились делать со своими выводами: не выбрасывать прошлые данные, но проверить, какой вывод они позволяют дать сегодня. История выученная беспомощность интересна ещё и тем, что наука не сохранила собственную первую версию в неприкосновенности.

Глава 7. Теория, которая тоже менялась

Научные идеи редко стареют красиво. В учебниках они стоят ровными рядами: сначала открытие, потом уточнение, затем современная версия. В реальности всё больше похоже на мастерскую, где удачную конструкцию несколько раз разбирают, потому что она хорошо держит одну стену и неожиданно плохо — другую.

С выученной беспомощностью произошло именно это. Ранняя модель была сильной и понятной: если организм сталкивается с неприятными событиями, которые не зависят от его действий, он может усвоить отсутствие связи между действием и результатом. Такое ожидание затем способно мешать поведению в новой ситуации, где влияние уже возможно. Эта идея выросла из экспериментов с животными и дала исследователям язык для разговора о контролируемости.

Но как только модель начали переносить на людей, обнаружилась проблема. Люди не просто замечают, что событие произошло. Они пытаются понять, почему оно произошло и что это означает дальше.

В 1978 году Лин Абрамсон, Мартин Селигман и Джон Тисдейл опубликовали работу с названием, которое для научной статьи звучит почти вызывающе честно: «Learned Helplessness in Humans: Critique and Reformulation» — критика и реформулировка. Авторы прямо писали, что прежняя гипотеза плохо отвечает как минимум на два вопроса. Почему человек может считать ситуацию неподконтрольной именно ему, хотя другие способны с ней справиться? И почему после одного неблагоприятного опыта вывод иногда остаётся узким и недолгим, а иногда распространяется шире и живёт дольше?

Чтобы объяснить эти различия, в модель ввели атрибутивные процессы — то, каким причинам человек приписывает случившееся. Если два человека получают одинаковый отказ, само событие ещё не сообщает нам, что каждый из них будет ожидать завтра. Один решит: «На эту должность нужен другой опыт». Другой: «Я вообще не умею производить хорошее впечатление». Третий вспомнит, что пришёл на собеседование после бессонной ночи. Это разные объяснения одного результата, и у них могут быть разные последствия для последующих ожиданий.

Реформулированная теория различала, в частности, стабильность причины и широту её действия. Причина, которая кажется постоянной, легче превращается в долгий прогноз. Причина, воспринимаемая как глобальная, может распространять ожидание на большее число ситуаций. Отдельно обсуждалось, связывает ли человек причину с собой или с внешними обстоятельствами. Однако из этого не следует удобная таблица, по которой можно диагностировать себя после каждой неудачи.

Последующие исследования дали атрибутивной линии эмпирическую поддержку, но не превратили её в универсальный закон. В лабораторных работах находили связи между способом объяснения неблагоприятного результата и тем, насколько широко последствия проявлялись в следующих задачах. Одновременно сама область накапливала вопросы к простоте модели, к условиям экспериментов и к тому, насколько далеко допустимо переносить такие результаты.

Для нашей книги здесь важен не набор терминов, а перемена научного вопроса. Сначала в центре стояло: что происходит после опыта, в котором действие не управляет результатом? Затем пришлось добавить: как человек объясняет этот опыт и насколько далеко распространяет вывод? Уже одно это делает популярную фразу «он выучился быть беспомощным» слишком короткой для многих человеческих историй.

А потом изменилась и сама ранняя история о неконтролируемости. Спустя десятилетия Стивен Майер и Мартин Селигман вернулись к классическим экспериментам с учётом нейробиологических данных, преимущественно полученных на животных. Их обзор 2016 года предложил существенный пересмотр: первоначальная теория, по словам авторов, неверно представляла пассивность как то, чему организм научился из неконтролируемости. Более поздняя модель делает особый акцент на другом обучении — обнаружении контроля, то есть опыта, что определённое действие действительно меняет неприятный результат.

Это не означает, что пятьдесят лет исследований можно перечеркнуть красной ручкой и написать на полях «всё было неправильно». Изменился уровень объяснения и понимание механизма; кроме того, человеческая атрибутивная линия решала другие вопросы, чем современная нейробиологическая модель контролируемости. Если смешать их в один спор о том, кто победил, получится эффектная, но неточная история.

Гораздо интереснее другое: сама теория сделала то, чего мы часто не позволяем собственным выводам. Она пережила встречу с данными, которые не помещались в первоначальную схему, и изменилась.

Наука вообще редко обещает нам окончательную карту человеческого поведения. Её сила скорее в возможности исправлять карту, когда местность перестаёт с ней совпадать. В случае «выученная беспомощность» это особенно заметно: ранняя экспериментальная идея, человеческая атрибутивная реформулировка и более поздняя модель контролируемости — не три варианта одного простого лозунга. Это этапы исследовательской истории с разными вопросами и разными границами.

Поэтому дальше мы не будем спрашивать, какая версия позволяет наконец объяснить всех людей. Следующий вопрос полезнее: если два человека сталкиваются с похожей неудачей или ограничением, почему их дальнейшее поведение может оказаться совершенно разным? Именно здесь окончательно ломается соблазнительная схема «неконтролируемость — значит пассивность».

Глава 8. Почему один продолжает, а другой отступает

Письма пришли почти одновременно. В 11:06 — Марине, в 11:14 — Денису. Они подавались на одну и ту же учебную программу, вместе собирали документы и всю последнюю неделю обменивались сообщениями в духе «ну что, тебе уже ответили?». Ответ оказался одинаковым: в этом наборе мест для них не нашлось.

Марина прочитала письмо дважды, закрыла ноутбук и до вечера к нему не возвращалась. На следующий день она нашла ещё две программы, но никуда не подалась: сначала хотела понять, чего именно не хватило заявке. Денис через десять минут открыл форму другого конкурса, заполнил половину и бросил. Через неделю Марина всё ещё ничего не отправила. Денис успел податься в три места и снять две заявки, потому что решил, что выбрал их сгоряча.

Если очень хочется простой психологии, материал великолепный. Можно объявить Дениса настойчивым, Марину осторожной, затем найти у каждого по одной черте характера и закончить главу. Только через месяц картина стала менее удобной.

Марина поговорила с выпускницей программы, переделала мотивационное письмо и отправила одну заявку — туда, куда действительно хотела. Денис перестал подаваться совсем. Второй отказ он воспринял спокойно, третий задел сильнее, а после четвёртого сказал другу: «Похоже, уровень просто не мой». В результате человек, который первым продолжил действовать, остановился раньше человека, который сначала замер.

Одинаковый неблагоприятный исход не производит одинакового продолжения. Даже в лабораторных исследованиях неконтролируемости речь идёт о средних различиях между условиями, а не о судьбе каждого отдельного участника. В человеческих задачах после опыта неконтролируемости в некоторых исследованиях наблюдалось снижение последующей эффективности или настойчивости, но это не означает, что любой человек после такого опыта обязательно станет пассивным. Именно такую осторожность требует научная база этой книги.

Кроме того, между событием и следующим действием помещается гораздо больше, чем само событие. Человек объясняет случившееся, оценивает свои возможности, вспоминает прежний опыт, учитывает цену новой попытки и то, насколько вообще важен ему результат. Атрибутивная линия исследований как раз возникла потому, что одной формулы «неприятное произошло — человек отступил» оказалось недостаточно для описания человеческих различий. А самоэффективность — ожидание собственной способности справиться с конкретным действием или задачей — связано с выбором действий и настойчивостью, но является отдельным конструктом и не должно превращаться в универсальную причину всего поведения.

У Марины, например, уже был опыт поступления на другую программу пять лет назад. Тогда она тоже получила отказ, запросила обратную связь и со второй попытки прошла. Значило ли это, что она обладала особой «стойкостью»? Не обязательно. Возможно, тот опыт делал нынешний отказ менее окончательным. Возможно, ей помогало понимание процедуры. Возможно, новая программа была для неё настолько важна, что неопределённость стоило терпеть. А может быть, всё это имело значение одновременно.

У Дениса была другая история. Он менял профессию и воспринимал поступление как проверку того, не опоздал ли с поворотом. Первый отказ ещё помещался в категорию случайности. Несколько подряд начали отвечать уже на гораздо более крупный вопрос, хотя сами комиссии такого вопроса ему не задавали.

Но и здесь нельзя тайком назначить объяснение за героя. Мы не знаем, почему именно Денис остановился. Не знаем, помогла бы ему большая уверенность в себе. Не знаем, был ли следующий конкурс разумной возможностью или очередной тратой сил. Психологическая аккуратность начинается иногда с довольно непривлекательной фразы: данных недостаточно.