Обретая себя. Истории выздоровления

Да, вода будет мне необходима, как воздух. Я позаботилась об этом, заранее зная свое состояние через десять минут.

– Хорошо, малышка. Тебе газированной или обычной? – Артур томно потянулся, отодвинул от себя тарелку с недоеденным гарниром и куском мяса и вопросительно посмотрел. – Мила, так тебе с газом или нет? Может, еще что-нибудь взять? Вина заказать?

– Газированную. Нет, вино больше не буду. У меня в бокале еще осталось. – «Какая предусмотрительность!» – съязвила Она в сторону. Я не обратила внимания и, стараясь не перейти на бег, нарочито не торопясь, пошла в сторону дамской комнаты.

Войдя, я удостоверилась, что никого больше нет, выбрала дальнюю кабинку и закрыла за собой дверь. Все, больше не могу, мне плохо. Я наклонилась, и меня начало тошнить. Еда фонтаном вырывалась на стенки белоснежного унитаза, заполняя собой все пространство этого не приспособленного под еду устройства. Желудок рефлекторно выбрасывал из себя плохо пережеванные кусочки еще даже не начавшей перевариваться пищи. Отвратительно, мерзко, гадко. Меня скрутило в последний раз, все тело охватило ощущение слабости и легкости, живот словно всосало обратно, а желудок заныл от боли. «Я ненавижу Ее! Ненавижу за то, что Она заставляет меня делать Это!» – мне хотелось плакать навзрыд, скулы сдавило подавленными слезами, я смыла за собой и вышла из кабинки. В туалете до сих пор никого не было. Я внимательно осмотрела себя в зеркало: все в порядке, лишь слегка припухли губы и покраснели скулы, но это скоро пройдет. Я помыла руки, вытерла салфеткой и выкинула ее в урну. Все, можно идти, Она ушла.

Возвращаясь, я с удивлением смотрела на жующих людей. Стадо слонов, которые проводят свои дни в поисках и поглощении свежей травы, вызывало у меня более приятные чувства, чем все это собрание жадных, неуемных, жующих человеческих особей. И зачем они приехали к морю, в этот отель с прекрасным видом?

Артур ждал меня с бутылкой прохладной газированной воды. Меня начало знобить, жуткая слабость и усталость овладели моими руками и ногами: сахар резко упал в крови, началась гипогликемия. Я знала, что нужно было срочно выпить воды и немного вина, чтобы не упасть в обморок. И не курить ближайшие полчаса.

Мне было плохо, но я была очень рада, что осталась, наконец, наедине с собой и своим мужем – без Нее. Когда я говорила ему последний раз о том, что люблю? Полчаса назад?

– Я тебя люблю.

– Я тебя тоже. Пойдем, прогуляемся? Такой замечательный вечер. И еще мне сказали, что тут есть один веселый ночной клуб с развлекательной программой на всю ночь.

– Давай посидим немножко, а потом пойдем, хорошо? – я улыбнулась ему в ответ. Он у меня такой заботливый, такой хороший. Я очень хотела бы сразу пойти куда-нибудь, развеяться, но руки и ноги не слушались, голова гудела. Да, Она ушла, а мне теперь требовалось постепенно восстанавливать свои силы, чтобы не свалиться где-нибудь по дороге без чувств.

Через двадцать минут я поняла, что могу более или менее безбоязненно идти. Все это время Артур развлекал меня разговорами, покуривая тонкую дамскую сигарету, которую ему одолжила молодая женщина за соседним столиком. Мне жутко хотелось курить, но я сдержалась, так как знала, что сейчас нельзя.

Мы стали говорить о море: о том, какое оно изменчивое и бесконечное, задумаешься о нем, и уже не в силах остановиться. Я встала, обняла Артура за плечи и прошептала на ухо:

– Я тебя очень сильно люблю. Ну что, пойдем?

Отпуск пролетел сказочно быстро и ярко. Солнце оставило свой бронзовый теплый след на моих ногах и руках, а аэропорт – свой запах на нашей одежде и дорожных вещах. Артур нежно обнимал меня и заботливо осматривал мои начинающие облезать плечи.

Его теплые руки возвращали меня в ласковые волны моря, а губы – напоминали соленую воду и ночные пьянящие коктейли в полутемном баре. После такого отдыха каждая клеточка моего тела расслабилась и, казалось, подготовилась к какой-то безумной новой жизни.

В аэропорту нас встретил Рома, наш общий друг, и через двадцать минут я откинулась на мягкое кожаное сиденье машины.

– Что будем слушать? – Рома посмотрел на меня, затем на Артура. – Если все равно, то поставлю Стинга.

– Отлично, Ромик. Нам действительно без разницы, только бы ехать. – Артур засмеялся и шумно втянул воздух. – Родные пенаты! Ну что, домой?

Я всегда обожала дорогу. Любое комфортное движение доставляло мне безумное удовольствие. Перемещение из точки А в точку Б на машине или на автобусе, на самолете или на поезде, особенно под музыку, неизменно ввергало меня в состояние транса. Мир в дороге всегда начинает казаться дружелюбным и ирреальным, а пролетающие облака напоминают о том, насколько коротка и многообразна человеческая жизнь, и как много путей для себя можно выбрать.

Когда-то папа сказал мне, что философия – основная наука, от которой произошли все остальные науки. «Однажды человек задумался, зачем он живет – и с этого момента все изменилось», – сказал он и добавил, – «Задумался, конечно, только один из племени, а остальные так и остались в приятном неведении».

Удивительно, как много людей живет вокруг меня, и как мало из них серьезно задумываются о смысле и назначении своей жизни. Хотя, возможно, они и задумываются – иногда, когда случается что-то неординарное – но мысли эти слишком странные, слишком обязывающие и пугающие. Зачем же я живу? Какой была моя первая мысль? Какой будет моя последняя мысль? Каково это – не быть?

Просто и удобно жить слепым, если все вокруг слепые. Больно – открыть глаза в царстве слепых и увидеть то, чего не видят другие. Легко верить, что ты не отличаешься от других, и тяжело осознать, что ты – другой и делаешь что-то ненормальное. Высунешься из своей норы – увидишь солнце, щуришься и кусаешь себя за лапу, чтобы забыть об этом солнечном свете, вернуться в темноту и продолжать жить со стаей. Одному – страшно, невозможно, глупо. А солнце снова тянет – и снова ссадины от собственных зубов на лапах, и так бесконечно долго, пока душа не иссохнет от боли, глаза не ослепнут от яркого солнца и слез…

– Милочка, смотри, какая красота! – Артур показал мне на сине-голубой клубок облаков. Его ровные белые зубы искрились в счастливой улыбке. Я смотрела на него и радовалась этой способности жить мгновением, жить счастливым ощущением «здесь и сейчас», не растрачиваясь на постоянные сомнения и воображаемые ощущения. Как здорово замечать облака и восхищаться их красотой – я его боготворила в эту минуту! Любила настолько, что хотела стать им самим и раствориться им.

Однажды я сказала об этом Артуру. Он выслушал меня внимательно, с легкой усмешкой на губах, потом притянул к себе и прошептал:

– Я тоже люблю тебя, зайчонок. Но это неправильно – хотеть раствориться в ком-то другом, хотеть стать кем-то другим. Каждый человек, человечище или человечек – это, прежде всего, целая вселенная. У каждого – своя жизнь, свое сердце и своя душа. Когда мы с тобой вместе – мы крепкий союз, но стоит тебе раствориться во мне, стать мной – и вот уже я – это просто я, оттененный твоей любовью. Я люблю тебя вместе с твоей взбалмошностью, непосредственностью, независимостью и непредсказуемостью. Тебя – красивую, родную, милую, такую счастливую и несчастную. Чего тебе не хватает? Я дам тебе все, я сделаю для тебя все…

«Чего мне не хватает?» – это единственный вопрос, на который я никогда не могла дать точный ответ. Я всегда жила в полном комфорте и материальном достатке. Я не испытывала недостатка внимания ни со стороны семьи, друзей, школьных учителей и одноклассников, а позже – однокурсников, ни со стороны представителей сильной половины. Я была довольна собой, своим телом и внешностью, ни один из критериев неблагополучия не подходил ко мне. Так почему я всегда чувствовала себя такой потерянной?

* * *

– Мам, научи меня печь блины? – я увлеченно смотрю, как мама замешивает тесто для блинов. Два яйца, соль, сахар, молоко. Взбивает вилкой. Добавляет муку. Опять взбивает. Получается сметанообразная смесь цвета сгущенки. Хочется попробовать ее пальцем, что я и делаю. На вкус – остро-кисло-сладко.

– Чего их учиться делать? Смотри и запоминай, как я делаю. Потом вырастешь, тоже будешь делать.

– А когда я вырасту? Завтра уже вырасту?

– Нет, завтра еще нет, – мама улыбается. – Завтра ты еще будешь маленькой, как сегодня. Тебе семь лет, а в семь лет девочки еще не пекут блины, они могут обжечься.

Мама подхватывает глубокой ложкой блинное тесто и выливает его на раскаленную сковородку, ловко вертит ей в разные стороны так, что тесто ровно разливается и превращается в яркий солнечный круг. Через какое-то время мама поднимает краешек блина вилкой, поддевает лопаточкой – и переворачивает на другую сторону. Я сижу на своей любимой табуретке и заворожено наблюдаю, как мама скидывает блины один за другим на огромную тарелку с зеленой каемкой. Блины такие красивые, ровные, золотистые, с небольшими лопнувшими пузырьками.

Рядом стоит вазочка с клубничным вареньем и стакан со сметаной. Сегодня праздник – масленица. Все кругом пахнет праздником: квартира, подъезд, улица.

Так уютно сидеть около окна возле теплой батареи, наблюдать краем глаза за мамой и смотреть в слегка запотевшее окно. Яркое зимне-весеннее солнце освещает пушистые сугробы. Собака носится по снегу и пытается догнать мальчика, одетого в голубую куртку и синюю шапку. Какая-то бабуля медленно идет по тропинке, в руке у нее бидон – видимо, ходила в магазин за молоком.

– Мамочка, а когда у Славика день рождения? Скоро?

– Через две недели, золотце. А что, ты хочешь ему сделать что-то в подарок?

– Да, я ему нарисую красивую картинку или сошью кошелек. Мамочка, а какой торт ты будешь печь? «Медовик»? Или «Наполеон»? А можно еще сделать леденцы на палочке? У нас все приносят в школу на день рождения леденцы на палочке.

Мама скидывает последний блин со сковородки, выключает газовую плиту и садится рядом со мной. Она обнимает меня за плечи, и мы вместе смотрим в окно. Мама несколько раз нежно целует меня в щеку и тихонько говорит:

– Я испеку «Медовик», сделаю леденцы на палочке и хрустящие вафли с заварным кремом. Папа обещал приготовить газировку, а бабушка – земляничный морс. Мы пригласим в гости дядю Сашу и тетю Иру вместе с Илюшей и Наташей, и они останутся у нас ночевать. Будет очень весело!

– Мамочка, все это так здорово! Я тебя так люблю. – Я нежно трусь щекой о мамино плечо и замираю от восторга.

Мы вместе смотрим в окно. Собака прыгает вокруг мальчика, который лежит в снегу и смеется. Они вместе кувыркаются, мальчик кидает в нее снежки. Бабуля уже прошла, вместо нее по тропинке идут две молодые женщины и девочка в кроличьей шубке и полосатой вязаной шапке. Яркое солнце и волшебное бирюзовое небо полностью заполняют весь мой мир. У меня есть все – и я абсолютно счастлива.

* * *

Акклиматизация дала о себе знать. Через два дня после возвращения я серьезно заболела. К концу рабочего дня я тихо сползала под стол. Голова гудела, компьютерный экран бессмысленно мелькал, телефон голосом начальницы что-то требовал – а я уже не понимала, кто я и где нахожусь. Артур заехал за мной на работу, а когда я села в машину, потрогал мой лоб и медленно произнес: «На работу ближайшую неделю точно не выйдешь».

У меня началась ангина. Последний раз, когда я могла позволить себе поболеть, было сто лет назад, еще в пятом классе. С тех пор прошло много времени, и я не могла понять, почему ребенком мне так нравилось болеть, хотя болела я, к своей великой досаде, крайне редко.

Градусник показал «тридцать девять и три». Артур вызвал врача. Врач приехал достаточно быстро, так же быстро осмотрел меня, выписал названия необходимых лекарств на бумажку и удалился. Артур вышел и через пятнадцать минут вернулся с целым мешком продуктов и лекарств.

– Котенок, я принес тут кое-чего, чтобы тебе нескучно было болеть.

– Спасибо, любимый. Я, правда, не хочу есть. Полежи со мной?

Артур принес лекарства, подождал, пока я все выпью, убрал пустую кружку и прилег рядом. Мы долго лежали, обнявшись, и смотрели какой-то веселый старый фильм. Мысли мои унеслись далеко, я растворилась в ощущении себя и своей болезни. Физическая боль порой доставляла мне удовольствие, потому что она отвлекала меня от той внутренней боли, убивающей медленно и наповал.

«Интересно, что физическая болезнь всегда воспринимается окружающими как страдание, а душевная – как нарушение психики, нечто ненормальное и вызывающее подсознательный страх и брезгливость. Сломанная рука или нога – это травма, а «поломки в голове» – твоя собственная вина…», – думала я, пока жаропонижающее средство не отправило меня в царство Морфея.

Утро встретило меня жуткой головной болью и жаром. Ноги и руки скручивало, глаза болели от света, горло саднило – я ощутила все прелести болезни. После приема таблеток температура снова снизилась, и жизнь приобрела более осмысленные очертания.

Артур уехал на работу, а я осталась лежать на диванчике, укрытая пушистым пледом и вяло щелкающая каналы телевизора с помощью пульта. Бесконечные шоу, бессмысленные сериалы, нудные рассказы о жизни животных – в конце концов, остановилась на детском канале со старым фильмом про Красную шапочку. Стало уютно как-то по-детски хорошо. Я принесла стакан теплого молока, несколько жевательных конфеток и вазочку с печеньем. Плед снова принял меня в свои нежные пушистые объятья.

* * *

– У нее температура. – Сколько? – Тридцать девять и три. Вот градусник. – Ты что-то ей давала уже? – Все как обычно в таких случаях. – Да, хорошо.

Я смутно слышу голоса мамы, папы и бабушки. Голова гудит, глаза не открыть из-за свинцовой тяжести. Я погружаюсь в зыбкий мир снов больного ребенка.

Через какое-то время я приоткрываю глаза. Бабушка тихонько сидит рядом и шьет. Рука ловко опускается вверх-вниз, почти неслышно журчит радио. Форточка немного приоткрыта, и за окном чирикает воробей. Подушка и одеяло пахнут чем-то сладким и нежным: молоком, корицей, фиалками и свежим хлебом. Часы на стене мерно тикают вслед за уходящими минутами, бабушка медленно поднимается и идет на кухню, откуда возвращается с большой кружкой молока и тарелкой плюшек.

– Миленок, я знаю, что ты не спишь, доченька. Давай попьем молочка и покушаем. Смотри, я тут чего напекла.

Я аккуратно приподнимаюсь на локтях. Голова немного кружится, но мне очень хорошо и радостно. Я голодна – и это состояние здорового голода у ребенка, который достаточно долго болел, а теперь поправился. Бабушка заботливо поправляет одеяло и подтыкает его края под подушку.

– Ну что, Миленок мой, вот ты и поправилась, доча, вот и все хорошо. Бабушка за тобой глядела, все злые напасти прогоняла. Вот, выпей молочка теплого, свежего.

Только-только тетя Валя принесла.

– Это от Зорьки?

– От Зорьки, от Зорьки. У нее только одна корова пока.

Я мелкими глотками начинаю пить молоко. У него какой-то привкус, похоже на сливочное масло и мед, что-то очень сладкое и жирное. Очень вкусно. Откусываю кусочек плюшки, такой мягкой и душистой – утренней. Три тоненьких лепестка, переплетенные в корзинку, сверху посыпанные сахаром и смазанные растительным маслом. Я знаю, так как сама все время помогаю бабушке печь такие плюшки. В животе теперь полно и хорошо. Бабушка гладит меня по голове и рукам, что-то нашептывает и улыбается. Достает у меня из подмышки градусник – как он там очутился? – смотрит на свет, удовлетворенно кивает головой.

– Все просто отлично, Миленок, все замечательно. Вот еще, чуть не забыла, смотри, что я тебе принесла. – Бабуля шарит руками по карманам платья, затем качает головой, что-то говорит сама себе и вытаскивает из левого кармана передника две квадратные ириски.

Какое счастье! Я обожаю ириски. Одну я кладу под подушку, вторую разворачиваю и засовываю под язык. «Как хорошо болеть!» – думаю я. Минуты через две я снова слышу голоса бабушки и папы, но мне уже снится что-то очень интересное, и я не в силах открыть глаза.

* * *

Я смяла фантик от третьей ириски и кинула его в вазочку с печеньем. Чай остыл. Телефонная трубка лежит на кухне. Пойти, может, заварить свежий чай, и заодно забрать телефон?

– Ку-ку! Ну что, обжора, снова валяешься и что-то жуешь?!…

– О, нет! Нет, снова ты. Когда же это закончится? Когда ты оставишь меня в покое?

– Да ладно тебе, дорогая. Ну что ты сразу так меня пугаешься? Я не желаю тебе зла, я, наоборот, хочу тебе помочь – найти себя. Ведь я – это тоже ты. Расслабься, ничего еще не случилось. И не случится. Пойдем, заварим вместе чай, возьмем еще печенья, ирисок и посидим, поболтаем.

– Нам с тобой не о чем говорить! Я вычеркнула тебя из своей жизни. Тебя больше нет!

– Ну, знаешь ли. Это, во-первых, очень грубо с твоей стороны – так разговаривать со старыми друзьями. А во-вторых, то, что ты кричишь мне, что меня нет, еще не означает, что меня и в самом деле нет. – Она засмеялась высоким истеричным смехом, а потом внезапно остановилась, наклонилась ко мне так, что почти коснулась моих плеч своими шелковыми волосами, и прошипела:

– А теперь – быстро! Встала и пошла на кухню. Некогда мне тут с тобой разговоры разговаривать.

– Тварь! – закричала я. – Я тебя ненавижу. Убирайся! Я тебя вырву из своей жизни, вырву и сожгу!

– Душенька, ты хоть понимаешь, что кричишь это самой себе? Или ты уже окончательно сошла с ума? Для того чтобы меня «вырвать и сжечь», тебе нужно будет вырвать и сжечь саму себя, а это невозможно, придется придумать что-то лучшее. – Она снова захохотала, и начала дико плясать и подпрыгивать вокруг меня. Ее поведение совершенно не увязывалось с ее красивым лицом, тонкими запястьями и изящными золотыми украшениями. – Да ладно тебе, ну давай, последний раз, а потом я уйду, хочешь? Нам с тобой ни к чему ссориться. Ты же не хочешь, чтобы я к тебе зашла, когда дома будет твой славный муженек? А может мне явиться и как-то намекнуть ему о своем существовании?

Это стало последней каплей. Я решительно встала с дивана, злобно схватила вазочку, чашку с недопитым остывшим чаем и пошла на кухню. Где там был этот огромный пакет с печеньем?

– Боюсь, что этого крошечного пакетика будет маловато, – язвила Она за моей спиной, – не забудь сделать еще пару бутербродов, йогурт захвати, шоколадку и – ой, мои любимые, ах, как это сладко, – ириски. И, знаешь что, – она больно схватила меня за руку, – не вздумай пытаться меня обмануть. Я отсюда не уйду, пока ты не набьешь свой живот до боли, до крика. Пока ты не свалишься без сил, пока не заплачешь. И я буду с тобой еще долго, поэтому будь со мной ласковой, иначе я превращу твою жизнь в ад.

– Да отстань ты! Я тебя не боюсь.

Я отпихнула Ее в сторону, взяла пакет с печеньем и чашку свежего чая и села рядом с телевизором, включив его погромче, чтобы не слышать Ее комментариев. Через десять минут пакет с печеньем был съеден, на дне чашки оставался один глоток чая. Я встала, стряхнула крошки с коленей и отправилась в туалет. Я была спокойна и уверенна в себе, словно шла чистить зубы перед сном или принимать душ. Тридцать секунд – и те, кто делают печенье, снова обеспечены работой, а мне есть, куда потратить деньги.

– Довольна?

– Нет, не довольна. Этого мало, и ты сама прекрасно это знаешь.

– Все, я больше не буду это делать. – Однако я говорила сама с собой, так как Она уже ушла.

Я была рада, что отделалась легким испугом, и, довольная, снова уселась под пледом на диване. Фильм про Красную шапочку уже закончился, я снова стала щелкать по каналам. Минут через десять в животе заурчало, а голова закружилась.

«Надо что-то съесть, а то упаду в обморок», – решила я и снова направилась на кухню. Холодильник был забит едой. Артур покупал все самое качественное, свежее и дорогое: мясо, фрукты, овощи, сыры, йогурты, сладости к чаю, молоко, кефир. В нашем холодильнике было все. Эти продукты я ела только, когда знала, что еда останется во мне. Сейчас мне нужно было что-то легкое и мягкое, так как я поцарапала горло печеньем. Я выбрала фруктовый йогурт.

Следующий час я пролежала на диване, разговаривая по телефону с мужем. Артур позвонил узнать, как мои дела, и никак не мог закончить разговор. «Он такой хороший, такой заботливый», – постоянно вертелось у меня в голове. – «За что он меня любит? За что меня можно любить? Почему и за что вообще люди любят других людей?» Я задала эти вопросы Артуру, он засмеялся:

– Тут все просто. Ты меня любишь?

– Да.

– А за что?

– Не знаю, просто люблю, и все.

– Вот и я тебя. Просто за то, что ты – это ты. Если бы это была не ты, то я бы тебя не полюбил. Это не значит, что я не вижу твои хорошие и плохие стороны, просто я люблю тебя, как невероятно сложное сочетание всех этих качеств в одном человеке. Помнишь, что я тебе говорил? Каждый человек – это целый мир, планета, вселенная. Главное об этом не забывать, и не становиться обычным метеоритом или мертвой планетой. Важно – жить и понимать, что ты жив. И принимать себя такой, как есть, со всеми достоинствами и недостатками. Недостатки, конечно, нужно пытаться исправить. – Артур засмеялся. – Например, порядок в доме все-таки нужно поддерживать, и готовить еду тоже постепенно нужно научиться. Я шучу, Миленок, я тебя люблю и без всего этого!

– И я тебя люблю.

Я положила трубку. «Да, нужно что-то приготовить. Но я ничего не умею, я боюсь плиты, как огня».

– Еще бы ты не боялась плиты. Для того чтобы научиться готовить, моя дорогая, надо готовить ради приготовления еды, а ты еду ненавидишь, и готовишь только для чьей-то похвалы.

– Отстань.

– Чтобы научиться чему угодно, нужно тренироваться, и не бояться ошибаться, – а ты панически боишься, что у тебя не получится.

– Я сказала – отстань.

– Почему тебе обязательно готовить для кого-то? Почему тебе не приготовить для себя? Или для меня?

– Оставь. Меня. В покое.

Я передумала готовить, так как знала, что ничего хорошего из этой затеи все равно не выйдет. К тому же у меня опять начала подниматься температура. Я просто лежала и ждала, когда вернется Артур, чтобы избавить меня от всего этого кошмара.

Через полчаса снова засосало в желудке от голода. Я терпеливо лежала и терпела еще минут двадцать. В итоге мне все же пришлось встать и протопать на кухню. Молоко, яйца, соль, сахар, мука – тесто для блинов готово. Сковородка быстро прогрелась. Пш-ш-ш-ш – вот и первый ровный блин. Второй, третий, десятый. На столе появилась огромная стопка румяных блинов. Я открыла форточку нараспашку, помыла миску, ложки, сковородку и устало облокотилась о подоконник. На улице мела метель, и белый снег, соприкасаясь с землей, моментально превращался в грязную серую жижу. Людей практически не было, а редкие пешеходы кутались в одежду и старались идти как можно быстрее. Я закрыла жалюзи, включила свет и заварила зеленый чай.

Сидеть дома, когда на улице плохая погода, всегда казалось мне очень уютным. Кажется, что весь мир концентрируется в теплом домашнем уголке, а все, что за окном – лишь неприятный сон. Горячий вкусный чай, нежное сладкое варенье или мед, на ногах теплые, уютные, пушистые носки. Словно чьи-то нежные руки берегут от ненастий.

На столе стояла тарелка с огромной стопкой блинов, вазочка с сушками и небольшой стаканчик с земляничным вареньем. «От одного блина ничего не случится», – решила я, зажгла свечку и поставила на стол красивую яркую тарелку с десертной изогнутой вилочкой, – «Какая красота!»

Блин оказался очень вкусным, он таял во рту, смешиваясь с ароматом лесной земляники. Я вспомнила, как бабушка пекла земляничные и черничные пироги из тех ягод, что мы собирали в лесу со Славой. Как было сладко проснуться послед дневного сна и, растирая комариные укусы бабушкиным кремом, пить теплое молоко и жевать свежеиспеченную булочку с земляникой.

– Ку-ку! Где первый, там и второй, правда?

Внезапно глубокая черная дыра образовалась во мне. Она тянула вниз и оглушала громким эхом пустоты. Было так больно, так плохо, что единственным желанием стало заглушить, забить эту пустоту чем-то живым, теплым, настоящим.

Три блина, варенье, батон с маслом, сушки, чай – от огромного количества глюкозы я словно опьянела. Невозможно было держать это все в себе, мой организм протестовал.

После похода в туалет, умывания и чистки зубов, я обессиленная свалилась на диван, еще так недавно казавшийся уютным. Слезы душили меня, дыхание перехватывало от обиды.

Весь день снова пошел насмарку. У меня нет силы воли, нет терпения, нет целеустремленности. Я позволяю себе издеваться над своим телом, над самой собой, и этому нет конца. Мне стало невероятно жалко себя, свой мир, свою жизнь. И от этой жалости слезы заструились из глаз еще сильнее.

«Артур, где же ты? Когда ты вернешься? Я умираю» – шептала я в подушку. Мир потускнел, поблек и рычал на меня со злым оскалом. Я не хотела быть собой в данный момент и находиться там, где я находилась. Захотелось заснуть глубоким сном и не просыпаться лет десять.