Тёмный час

Иллюстрация на обложке AquARTis | Аквартис

© Маша Сафонова, 2025

© ООО «Издательство «Эксмо», 2026

И если можешь говорить с толпою

Иль с Королем шагать, не потеряв лица,

И если ранить друг тебя не сможет,

А верный враг считается, не льстя;

И если можешь каждую минуту бежать,

Не ослабляя бег,

Тогда Земля твоя; и в этом все, мой мальчик,

И – даже больше – будешь Человек.

Пролог

Я почти не помню своего отца: помню только его широкие плечи, толстые пальцы и раскатистый смех. Он всегда посмеивался над моим интересом к его ремеслу и каждый раз трепал меня по голове, когда я вставал на цыпочки рядом с его столом и внимательно смотрел, как отец прилаживает на место шестеренки. Я утыкался носом в грубый рабочий стол, пахнущий можжевельником и керосином, и пытался запомнить каждое отцовское движение.

– Из этого парня вырастет что-то путное, – смеялся он, наблюдая за моими неумелыми попытками соорудить какой-нибудь простенький механизм.

Часовщика лучше, чем он, на земле никогда не было и, я думаю, не будет. Наша лавочка, по моим воспоминаниям, пользовалась большим спросом, но отец почему-то никогда не брал с клиентов больше трех шиллингов, половину из которых он тратил на новые запчасти для часов.

– Они такие же работяги, как и мы, – отмахивался он от маминой брани. – Я не могу драть с них больше, чем они получают в год.

– Работай для аристократов, а не для того сброда, который топчется под нашими окнами по ночам! – требовала мать, слабо кашляя. – Ты гениальный часовщик, Гарольд, но совершенно не умеешь зарабатывать деньги!

Он был широкой души человек, мой отец.

Я помню его последний вечер в лавочке: мы вместе сидели в мастерской, и я в который раз пытался собрать свои первые часы. Каждый год, в конце октября, отец учил меня ремеслу, и каждый год в этот день в глазах отца, обычно скрытых за очками-лупами, я видел тревогу и страх. Он пристально наблюдал за процессом, нервно теребя усы, но стоило мне уложить какую-то детальку не туда, он сразу становился спокоен.

Кажется, это произошло, когда мне стукнуло четырнадцать. Время близилось к полуночи, и отец поджег свою любимую керосиновую лампу. Она была грязная и чуть помятая с одного бока.

– Ну же, Чарли, – говорил он, подтрунивая надо мной, – не бойся ты, прилаживай сюда эту пружину. Да не трясись ты так, это пустяковое дело, Чарли.

В прошлом году я почти собрал часы: только с пружинкой не смог совладать. Она размоталась, и весь механизм пошел насмарку. Я помню, как облегченно и одновременно удрученно вздохнул отец, тихо проговорив: «Ну, это дело нехитрое, это мы поправим». А потом, когда мы выходили из мастерской, он сказал, глядя в мои отчаявшиеся глаза:

– У нас есть еще немного часов, мой мальчик. Ты обязательно всему научишься и пойдешь еще дальше, чем я. Иначе и быть не может.

Я даже представить себе не мог, что он на самом деле имел в виду.

В ту злополучную ночь я сидел за столом, держа длинным серебряным пинцетом медный импульсный камень. Я смазано и неуклюже положил его на тонкую ось. Колыхнулось пламя в треклятой папиной лампе. Я сжал зубы и аккуратно поправил камень на оси. Ось не шевельнулась. Медленно я положил сверху баланс. Баланс слабо качнулся, но тут же пришел в норму.

Резкий порыв ветра ударил в стекло, а откуда-то снизу, как будто бы из-под пола, пронзительно завыли собаки. Огонь снова дрогнул. По стене метнулась вытянутая тень.

– Не бойся, – вдруг шепнул отец, – продолжай. Дело за малым. Ты вот-вот станешь настоящим часовщиком.

Он был взволнован, глаза его лихорадочно блестели. Оставалось самое сложное: положить на баланс спираль. После мне осталось бы только закрепить ее колонкой и вставить механизм в медный корпус…

Собаки завыли громче. Ветер с новой силой ударил в оконную раму, и та жалобно и надрывно затрещала, стекла пронзительно зазвенели. Я с испугом уставился на отца: он был бледен и что-то бормотал себе под нос, не отрывая взгляда от моих неоконченных часов.

– Ничего не бойся! – вдруг воскликнул он, перекрикивая звон дрожащих стекол. Резко он поднял глаза на меня и тише, так, что я еле расслышал его слова, сказал:

– Наши часы закончились, мой мальчик. Докажи им, что ты достоин стать мне заменой.

Пинцет в моей руке слегка дрожал, когда я подцепил спираль. Выли собаки. Окно скрипело и звенело под натиском невесть откуда взявшегося ветра. Пламя внутри лампы сходило с ума и рисовало на стенах вокруг тени. Я увидел, как по столу ползет вытянутая черная рука с длинными пальцами. Она тянулась к моим часам, а я не мог вымолвить ни слова: мне предстояло установить спираль. Вот где я был в тот момент всеми мыслями. Там и только там.

Шум усиливался, бегущие по стене тени нашептывали слова на языке, мне неизвестном. Мир остановился вокруг меня. Я, практически не дыша, опустил спираль на ось, и она мягким завитком легла на баланс.

Он даже не качнулся.

Это значило только одно: у меня получилось.

Свистящие голоса закричали, завыли в ушах, заглушая мои собственные сбивчивые мысли. Я не мог отмахнуться от теней, да и не было в этом смысла. Мне оставалось совсем чуть-чуть: закрепить циферблат, установить стрелки и поместить часы в корпус…

Резко все смолкло. Тени застыли на стенах, будто напряглись в ожидании.

Передо мной лежали мои первые, настоящие часы.

Я дрожащей рукой потянулся к заводному ключу и пару раз его крутанул. Секундная стрелка дрогнула и побежала по кругу. Отец завороженно смотрел на плавные движения стрелки и широко улыбался.

– Ты сделал это, Чарли, – довольно проговорил он. – Ты сделал это.

«Ты сделал это, Чарли, – наперебой повторяли тени, пускаясь в пляс по стенам, – ты сделал это. Сделал это, Чарли. Ты – это Чарли. Чарли сделал. Чарли наш. Сделай это, Чарли».

Керосиновая лампа вспыхнула, на секунду осветив всю мастерскую, и с оглушительным треском взорвалась. Комната погрузилась во мрак, а я чувствовал, как сильно саднит щеку.

Тени смолкли.

– Что происходит?.. – наконец спросил я. Мой голос, кажется, дрожал. Я напряженно всматривался в ночную темень, но ничего не видел. – Отец, скажи, что происходит?..

– Запомни, сын мой, – сквозь темноту я не видел его, но отчетливо слышал торжественный и восхищенный голос, – принимай в лавке всякого, кто придет после заката; берись за любую работу, сколь сложной она тебе ни казалась бы; не проси денег больше, чем три шиллинга, и никогда не покидай лавку, если этого не требует клиент. Мой мальчик, прошу, заботься о своей матери, работай в мастерской не покладая рук, и не забывай о часовом деле. Скоро они начнут приходить. Не бойся их и веди себя достойно. Теперь эта лавка твоя, Чарли.

«Лавка твоя, Чарли, – прошипела темнота. – Лавка, Чарли. Твоя лавка. Новый часовщик Чарли. Наш часовщик».

Темноту перебил слабый звук колокольчика, уведомляющего о приходе клиента.

– Иду! – крикнул отец и тяжелыми шаркающими шагами направился в лавку. – Я оставил преемника, я готов!

Под его ногами хрустели осколки от стеклянной лампы.

Чей-то низкий голос назвал отца по имени, и он рассмеялся. Не раскатисто и добродушно, как он обычно смеялся, когда я путал местами барабан и заводное колесо, а устало и глухо. До рассвета я не мог двинуться с места. По стенам бегали черные силуэты, и я слышал, как они разговаривают на своем, неизвестном мне языке.

Во второй раз колокольчик у двери так и не прозвенел.

Наутро ни отцовского дорожного плаща, ни башмаков в мастерской не оказалось. Все его вещи пропали из дома так, будто их никогда и не было. Все, что мне осталось в память о нем, – лупа-очки, потрясающие воображение любого часовщика.

С тех пор я больше не видел отца. Его исчезновение будоражило, заставляло метаться в кошмарах в поисках ответа на загадку, которую мне толком никто и не задавал. Я понимал, что отец, против моей воли, сделал меня заложником какой-то игры, но я даже не подозревал, какой именно. Мне были нужны – до невозможности – хоть какие-то зацепки. Но моя милая мама вдруг позабыла обо всем, что было связано с отцом, и только имя «Гарольд» отзывалось в ее глазах слабым, почти тлеющим огоньком. На все мои расспросы она лишь качала головой и то и дело спрашивала, что я имею в виду.

Та роковая ночь сделала меня не только обладателем длинного, идущего через всю щеку шрама, но и хозяином часовой лавки со странным названием «Темный Час».

С этого все и началось.

Замки и цепи

Прошло пять лет прежде, чем я смирился с загадочным исчезновением отца. Больше я ничего о нем не слышал, да и таинственные «они» не спешили появляться на пороге «Темного Часа». Жизнь шла своим чередом, будто ничего и никогда не происходило. Только изредка, когда воспоминания о злополучном октябрьском вечере настигали меня, я чувствовал смутный страх. Казалось, что кто-то из тени наблюдает за каждым моим шагом.

Я много работал в лавке: исправно чинил маленькие дамские часики, ремонтировал испорченные звенья в цепочках. Время от времени мне становилось скучно, и в моменты тоски я мастерил детские заводные игрушки. Когда появилась мода на крошечные паровозики, двигающиеся исключительно на паровом двигателе, я преуспел и в этом. Потом пришлось научиться открывать и чистить старые замки и заменять камни в кольцах и браслетах. Словом, брался за все, до чего дотягивались руки – руки неугомонного подростка, запертого в часовой лавке. Но, как и завещал отец, я никогда не просил за свои услуги больше, чем три шиллинга.

И вот, спустя почти семь лет, на пороге появился первый из «них».

Я сидел в мастерской и старался вставить темно-красный рубин в золотую оправу браслета миссис Гариетт. За ремонт можно было бы попросить куда больше трех шиллингов; думаю, ювелир бы так и сделал, не обратив ни капли внимания на красивые глаза миссис Гариетт.

Солнце в этот на удивление не туманный день уже садилось, и я подумывал сменить надпись под круглой табличкой «Темный Час. Часы, ремонт цепей, механизмов любой сложности, а также ювелирные услуги и детские игрушки» с «Открыто» на «Закрыто» и остаток вечера провести за браслетом миссис Гариетт и маленьким макетом железной дороги, который я не мог доделать уже больше трех месяцев.

Вдруг в лавке зазвенел колокольчик. Послышалось тяжелое шарканье, и осипший голос произнес:

– Здесь трудится часовщик Чарльз Дей, сын Гарольда Дея?

– Здесь! – крикнул я из мастерской, откладывая темно-красный рубин в шкатулку и вытирая руки о фартук. – Сейчас подойду!

Признаться, подходить не хотелось: в мои планы входило разве что выслушать просьбу вечернего клиента и попросить его прийти завтра. Но стоило мне войти в лавку, как я вспомнил каждое отцовское слово. Совесть укором кольнула сердце.

По ту сторону прилавка стоял, а вернее сказать еле держался на ногах, уставший человек. Его тело было перетянуто толстыми цепями, и они болтались на руках, на плечах, спускались на пол. Где-то среди звеньев блестели желтоватым пламенем большие, потертые от старости бронзовые замки, серебряные же были обмотаны в тряпки и выделялись черными пятнами… Нагромождение железа лязгало при каждом движении этого странного человека. Он, ссутулившись, нагнулся к витрине и рассматривал часы. Заслышав шаги, он резко поднял голову. И тогда я увидел его лицо.

Ни одно лицо ни до ни после не внушало мне столько ужаса: оно было испещрено сеткой мелких морщин, а с правой стороны, прямо над бровью, морщины перечеркивались тремя рваными красноватыми шрамами, словно сделанными тупым ножом наотмашь. Его впалые глаза были темны, поэтому только блик рыжего закатного солнца позволял понять, куда именно смотрит посетитель. А смотрел он на меня.

– Вы Чарльз Дей? – спросил посетитель, мерно покачиваясь из стороны в сторону. – Сын Гарольда Дея, это вы?

– Я, мистер, – пролепетал я, не прекращая разглядывать внезапного гостя. Он был худ и одет в обноски. – С кем имею честь?..

Это прозвучало как-то сдавленно и неискренне. Но что оставалось делать, если ко мне на закате пришел такой человек? Только делать вид, что я заинтересован в его персоне и вовсе не хочу сбежать в мастерскую и запереться там до самого утра.

– Меня зовут Бильмо, – прохрипел он. – Вы похожи на своего отца, мистер Чарльз Дей.

Внутри меня что-то ухнуло, и сердце забилось со страшной скоростью. Бильмо качнулся под тяжестью оков и уперся руками в прилавок. Видимо, силы покидали его.

– Вы знавали моего отца? – слишком быстро для простого светского разговора поинтересовался я, выдавая свое волнение. – Принести вам стул, мистер Бильмо?

– Стул не выдержит меня, – он обессиленно рассмеялся, будто не заметив моей нервозности. – Помогите мне, мистер Чарльз Дей. Ваш отец был учтив, и сорок лет назад… Да, кажется, это было сорок лет назад, я не думаю, что меньше…

Бильмо снова покачнулся и обхватил голову руками. В неестественно оранжевом столпе света он казался не просто уставшим, нет, он был безумцем. Кусок плаща, прикрывавший его плечо, медленно скользнул на пол.

– Мистер Бильмо?

– Он заковал меня, – вдруг беспорядочно зашептал Бильмо куда-то вниз. – Он сделал все правильно, все как полагалось, все как надо, как надо… Я благодарен ему, вашему отцу, мистер Чарльз Дей, но он не учел одного, мне больно, больно от серебра каждый день, каждую ночь… Вы можете поменять мне замки прежде, чем взойдет луна?..

Он что-то бормотал и дальше, но я не понимал, что именно. До слуха доходили только обрывки фраз, которые я мог смутно разобрать: «… я устал от бега…», «… я бы снял, снял все…».

– Конечно, я поменяю, – поспешно уверил я его. – Хотите, я освобожу вас от замков и просто соединю между собой все цепи? Так будет гораздо легче…

– Не стоит, – горько проговорил мой клиент. – Они имеют свойство рваться, мистер Часовщик. Замками я соединяю их, и они служат мне долгую, верную службу.

– Хорошо. Но для начала мне придется снять с вас все железо. Вы согласны?

Бильмо быстро закивал, не говоря ни слова.

– Тогда пройдемте в мастерскую.

И он пошел. Ему было тяжело: оковы перевешивали его маленькое исхудавшее тельце, и с каждым шагом он норовил упасть прямо мне в руки. Я подставил ему плечо и почувствовал, как тяжела его ноша и как напрягаются его мышцы перед новым шагом.

Я убрал со стола в мастерской вещи, куда-то запрятал браслет миссис Гариетт, отставил в сторону макет железной дороги и помог своему клиенту лечь на стол. Он бы не смог стоять все то время, которое потребовалось бы для его освобождения, а я понимал, как сильно ему нужен отдых.

– За что вас заковал мой отец? – еле слышно спросил я, доставая из стола набор различных ключей и отмычек.

– Ваш отец тут ни при чем, – слабо откликнулся мистер Бильмо. – Это было мое решение. Таким, как я, лучше быть скованными…

– «Таким» – это каким?

– Неважно, мистер Чарльз Дей, неважно…

Видимо, он наконец-то позволил изнеможденным ногам и усталой голове отдохнуть, а те наградили его за это беспечным сном: так быстро уснул мой гость, пока я работал, склонившись над ним.

Я не знал, откуда он родом и сколько он шел до меня; я не знал, кто принес ему весть, что моего отца больше здесь нет и новый владелец лавки я; я не знал, а потому старался обо всем этом не думать. Бильмо спал на моем рабочем столе, и я открывал замок за замком на его теле. Цепи с тихим скрежетом падали на пол, то и дело задевали тяжелыми звеньями мои стопы, и я едва сдерживался от вскриков, чтобы не спугнуть хрупкий сон гостя.

Мне было его жаль.

Амбарный ржавый замок пришлось оттирать кислотой и смазывать, чтобы механизм внутри пришел в движение и поддался отмычке. Два серебряных, на которых стояло тиснение «Г.Д.», не поддавались особенно долго. Пришлось возиться с каждым из них около получаса только для того, чтобы оттянуть ушко в сторону и доломать его молотком.

Я не помню, сколько прошло времени к тому моменту, как я закончил работу. Всего оказалось тридцать семь замков, тридцать из которых были серебряными. Отрезков цепей я насчитал около тридцати девяти, звеньев – около трехсот. Некоторые из них сильно деформировались и поизносились. То ли от того, что их сильно тянули в разные стороны, то ли от того, что они что-то очень крепко сдерживали. Каждое звено было толщиной примерно в полдюйма. Я не мог даже примерно прикинуть, какую силу нужно было приложить, чтобы растянуть хотя бы чуть-чуть. А между тем некоторые кольца погнулись…

Мистера Бильмо пора было будить: без его помощи я не смог бы повторить то сложное переплетение, на распутывание которого я потратил не один час. За окном было темно, и что-то в спящем переменилось: будто пропала худоба и вытянулось лицо, ногти стали длиннее и острее, чем прежде.

«Наверное, почудилось, – уверил я себя, разыскивая в коробке новенькие железные и медные замки, – просто оковы были настолько массивны, что за ними он казался маленьким и слабым».

До моих ушей донесся тяжелый стон и вновь звон цепей; я обернулся, вглядываясь в темноту. Мистер Бильмо проснулся – он сидел на столе, обхватив голову руками.

– Взошла ли луна, мистер Чарльз Дей? – еле слышно спросил он.

– Не знаю, – честно ответил я, – я был занят работой и не видел. Уже стемнело, но что касается луны…

Он взвыл, сжимая пальцами виски:

– Она взошла! Я слышу голоса, я слышу, слышу их!..

Его вырвало на пол чем-то ядовитым: по мастерской пополз тяжелый, едкий запах горелого лака.

– Что с вами, Бильмо? – воскликнул я, но крик утонул в пучине душераздирающего воя.

Голова освобожденного Бильмо резко дернулась. Челюсть с громким хрустом пошла вперед; из пасти заструилась слюна, прорезались клыки; из шрамов вылезли длинные козлиные рога; плечи задергались, раздаваясь вширь, становясь все мощнее и мощнее; пальцы вытягивались, из них – острые грязные когти.

Я в ужасе потянулся к верстаку и схватил первую же попавшуюся вещь. Этой вещью оказался увесистый серебряный замок с инициалами «Г.Д.».

– Не двигайся! – заорал я, замахнувшись. – Не двигайся, иначе эта штука окажется у тебя в груди!

Чудовище замерло. Оно заняло всю мастерскую: даже согнувшись и упираясь когтями в пол, оно задевало рогами потолок. В нем было не меньше восьми футов. Он был похож на волка. Серая, вздыбленная шерсть. Огромные лапы. Вытянутая голова с уродливой пастью.

От страха я не мог дышать. Мы стояли лицом к лицу. Собачий нос на обезображенной морде нервно дергался.

– Не бойтесь, мистер Чарльз Дей, – произнесло чудовище голосом грудным и низким. – Простите за то, что напугал вас.

Из его пасти невыносимо разило гниющим мясом.

– Не подходите ко мне! – дрожащим голосом выдал я. – Не подходите…

Его маленькие козлиные уши дернулись, словно он пытался расслышать мой лепет.

– Я не трону вас, мистер Чарльз Дей. Никогда выродок не тронет Часовщика. Я контролирую себя, мистер Чарльз Дей.

– Выродок? – переспросил я. – Что значит выродок?

– У вас это, кажется, называется оборотнем, – Он хотел было качнуть головой, но понял, что его рога вот-вот проломят потолок моей мастерской. – Я не опасен и хорошо держу себя в руках… лапах.

В маленьких черных глазах, смотревших на меня, я вдруг увидел мольбу и сожаление.

– Вас не затруднит сложить все мои цепи и новые замки в суму? – спросило чудовище.

– Не затруднит, – слабо ответил я.

Трясущимися руками я собрал в большую кожаную сумку остатки его оков. Протер старые, подходящие ему замки и доложил тридцать новых, медных и железных, благо в мастерской столько нашлось.

Выродок стоял посередине комнаты, не двигался и молча наблюдал за моими движениями. Он не нападал на меня, только слабо и устрашающе улыбался пастью, полной острых клыков.

– Благодарю вас, – чудовище приняло суму. – Я надену их сам, мистер Дей, где-нибудь подальше отсюда. Сколько я вам должен?

– Два шиллинга и три пенса, – уже совсем спокойно сказал я.

– Всего лишь?

– Столько же, сколько брал мой отец.

– Вы хороший мастер, – одобрительно кивнул Бильмо, и потолок затрещал от давления его рогов. – У меня нет с собой шиллингов, но есть золотой ключ. Вы примете золотой ключ?

– Да, конечно.

Выродок раскрыл огромную пасть и запустил когтистую лапу в глотку. Через секунду на полу мастерской лежал золотой ключ длиной в мою ладонь.

– Спасибо вам, Чарли.

– Вам спасибо, Бильмо.

Я проводил его к черному ходу: опасался, как бы он не разнес лавку.

Уже на улице я наконец набрался смелости и обратился к нему:

– Бильмо, зачем вам цепи? Вы же можете совладать со своей звериной природой и без них…

– Выродков не очень жалуют в городах, – глухо ответил он, поднимая печальные глаза к небу. – Люди думают, что мы безопасны, только когда полностью скованы. Нет толку их переубеждать – приходится скитаться так, в цепях… Мы снимаем их разве что в ночь Карнавала, но это случается так редко…

Он вздохнул.

– Вы хороший Часовщик. Как и ваш отец.

– Вы хорошо знали моего отца?

– Все мы знали… – он снова вздохнул. – Почти каждый выродок из моих краев был у вашего отца, Чарли.

– Может быть, вы знаете, куда он исчез?

– Не знаю, – сочувствующе покачал головой выродок, и его длинные рога, казалось, рассекли небо. – Знаю только, что его забрали к нам, но куда и зачем… В лесах ходили слухи о том, что сталось с Гарольдом Деем… Быть может, то же, что и со мной… и другими Деями…

– А что случилось с другими Деями? – настороженно уточнил я, пристально глядя на него. Ему будто стало не по себе от вопроса.

Холодный воздух обжигал легкие. Я ждал ответа.

– Я… – он замялся и снова посмотрел на луну. – Я, пожалуй, пойду, пока луна не поднялась совсем высоко. До свидания, Чарли.

Он встал на четвереньки, готовясь к прыжку.

– До свидания, – я изо всех сил старался скрыть разочарование. Я так надеялся получить хоть одну зацепку…

– Храни вас Бог, Бильмо.

– Бог давно отвернулся от меня, – хрипло и подвывающе рассмеялось чудовище, – а я от него. Никогда так не делайте, Чарли.

И через секунду он исчез в ночной темноте.

Выродок Бильмо стал моим первым клиентом из Зачеловечья.

Сказка для соловья

Бильмо открыл двери в неизвестный мне до сих пор мир.

Как позже я узнал, его называли Зачеловечьем. Иногда он представлялся мне отдельной страной, иногда – континентом, покрытым плотными еловыми лесами. Запертый в четырех стенах лавки, вынужденный исполнять чужие заказы, я ломал голову над тем, как выглядит этот мир и смогу ли я когда-нибудь взглянуть на него.

В моей голове Зачеловечье было сродни Богу: я знал о его существовании, но никак не мог увидеть.

Точно так же меня мучила мысль о том, что отпирает золотой ключ, которым выродок оплатил мои услуги. Я спрятал его в ящик можжевелового рабочего стола и, как это ни смешно, запер ключ на ключ. Иногда по вечерам я доставал его из ящика и рассматривал тонкую аккуратную резьбу: мастер, отливший подобное, в совершенстве знал ремесло.

Мне казалось, что я схожу с ума. По вечерам ко мне заглядывали самые разные существа – от гномов до босоногих коротышек. Я просил себя не удивляться происходящему, но получалось это из рук вон плохо. Одна фея очень разозлилась, потому что я как-то не так на нее смотрел. А как, спрашивается, я должен смотреть на девушку размером с дюйм, парящую ровно перед моим носом?..

В общем, галантности мне стоило бы поучиться.

И вот через три недели после ухода Бильмо, за несколько минут до заката, прозвенел колокольчик, и входная дверь хлопнула.

– Это часовая лавка «Темный Час»? – громко спросил молодой человек, широко улыбаясь. – Я пришел с другой стороны, если вы понимаете, о чем я.

– Да, – я оторвался от вечерней газеты и посмотрел на посетителя.

По нему нельзя было сказать, что он пришел «с другой стороны»: до этого на моем пути встречались только чудовища и всякая нечисть. Сейчас же у прилавка стоял прекрасный курносый юноша с золотыми волосами.

– Я Уильям, – он протянул бледную тонкую руку. – Принц Уильям.

Я стыдливо пожал ее – моя огрубевшая ладонь вся была в мозолях.