Невидимая библиотека

В толпе он выделялся ростом и элегантностью, а острое лицо было, пожалуй, красивым, но неуловимо странным – не сразу я поняла, что у незнакомца стеклянный глаз. Возможно, он-то и напугал тогда меня, потому что больше ничего зловещего (словечко Вевы) не было в этом кабальеро с тростью, в испанском плаще и шляпе. Он беседовал с одним из книготорговцев, жестикулируя изящно, словно в танце. Я обратила внимание на его аккуратные аристократические усы и тонкие, идеально скроенные лайковые перчатки. Что-то в нем притягивало к себе взгляд, и пока он торговался за книгу в красивом кожаном переплете винного цвета, мы с Вевой стояли молча, зачарованные его хищной улыбкой. Впечатление было такое, словно мы наткнулись на одинокого волка. Незнакомец с улицы Мойяно был диким зверем, поддавшимся цивилизации по доброй воле. Доверия он не внушал.

При этой мысли я невольно поежилась. Человеку со стеклянным глазом верить нельзя.

– Что? – спросила Вева.

Тайна тети Лолиты душила меня. А если это он? В тот вечер, когда возродилась Невидимая библиотека, в доме поэта Вильялона рядом с архитектором, хозяйкой типографии, учеником, писателем, Глупцом и Лунным Лучом стоял человек со вставным глазом. Про которого позже сказали, что ему нельзя верить. Вздрогнув, я покачала головой:

– Думаю, нам пора.

Вева не поняла почему, но не спорила. Лавируя между трамваями и двухэтажными автобусами, мы покатили прочь. Слово “зловещий” крутилось у меня в голове, но Вева словно обо всем позабыла и принялась пересказывать старые городские легенды. Если это был тот самый человек, я упустила первую возможность приблизиться к тайне тети Лолиты.

В тот день я нарушила обещание никому о ней не рассказывать. Уже рядом с пансионом, заразившись радостным возбуждением от зрителей, спешащих в цирк “Присе”[28], я поведала Веве историю Невидимой библиотеки. Она походила на истории самой Вевы, где то и дело мелькали свечи и потусторонние явления, но с одним отличием, от которого глаза моей подруги засияли, как самоцветы, – речь шла о книгах.

– То есть ты в Мадриде уже почти два месяца и до сих пор не попыталась найти этих людей?

– Да, – ответила я пристыженно.

– Но это же лучшая история в мире! Богачи, играющие во власть, спрятанные книги, призраки и тайные общества. Невидимая библиотека!

Я ощутила укол совести.

– Еще мне сказали, что это тайна, о которой никто не должен знать.

Вева взяла меня за руки и поцеловала, испачкав помадой.

– Спасибо, дорогая, – слово “дорогая” она произнесла медленно, с чувством, – спасибо за доверие.

Я не призналась, что вспомнила о Невидимой библиотеке благодаря незнакомцу с улицы Мойяно, и не сказала, как меня напугал его хищный облик. Я не хотела выглядеть трусихой, опасаясь, что Вева посмеется надо мной. С момента нашего знакомства мне часто казалось, что я могу потерять ее в любую минуту, и оттого я делала глупости – например, умолчала, что зловещий кабальеро, возможно, и есть ключ к разгадке тайны, восхитившей мою подругу.

Едва я вошла в пансион, как Ангустиас вручила мне письмо от Фелипе, которое я положила в тумбочку и распечатала лишь несколько дней спустя, когда, совершенно о нем позабыв, случайно наткнулась на конверт в ящике. Фелипе писал, что он уже в Саламанке и учеба дается ему легко, хотя сам предмет неинтересен. Что иногда он подходит к окну, смотрит на звезды и вспоминает обо мне. Меня так и подмывало ответить, что я, напротив, к окну не подхожу, потому что боюсь привидения на крыше дома напротив, но я не решилась этого написать. Я снова повела себя с другом неискренне.

В декабре Вева наконец устроила мне косметический сеанс. На улице Сан-Бернардо, дожидаясь нас, курила живописная девица с обесцвеченными волосами. Старое платье чуть не разлезалось на ней, под нижней губой красовалась огромная родинка, но ни у кого еще я не видела столь красиво выщипанных бровей. Я сразу приняла ее за проститутку и укрепилась в своих подозрениях, когда она представилась как Стремительная Эстрельита[29] и спрятала в вырезе платья протянутую Вевой банкноту в две песеты.

Я ошиблась. Эстрельита, парикмахер и косметолог, часто работала у клиенток на дому в здании, где жила Вева со своей сестрой и ее мужем. Но это занятие было для нее лишь побочным заработком. Истинный талант Эстрельиты состоял в умении провоцировать, и делала она это стремительно, на что намекал ее артистический псевдоним: она пела непристойные песенки в темпе, способном довести до инфаркта людей со слабым сердцем. Эстрельита обладала звонким голосом и злым языком, восхитившими Веву с первого дня их знакомства на лестнице, куда обе выскочили тайком покурить. И Вева почти сразу попросила Эстрельиту привести мне брови в порядок.

– Я уж подумала, твоей подружке нужна помощь другого рода, сама понимаешь. – Эстрельита визгливо расхохоталась, Вева засмеялась, а я растерянно улыбнулась, не поняв шутки.

Мы направились к Эстрельите, жившей у водонапорных башен на канале Изабеллы Второй. Прежде я никогда не спускалась в метро, но в ту первую поездку от станции “Новисьядо” до “Куатро-Каминос” я избавилась от предрассудков. Подземная железная дорога сначала казалась мне таким же абсурдом, как корабль, пробирающийся по морскому дну. Эстрельита, напротив, шутила с кассиршами и знала их по имени.

На небольшой круглой площади Куатро-Каминос мне открылся другой Мадрид, зарождающийся – огромные многоквартирные дома стояли бок о бок с крохотными домишками, люди тут не отличались элегантностью и про последние моды явно не слышали. Даже лица прохожих больше напоминали те, какие увидишь на деревенской улице.

– Мы снимаем комнату с соседкой, танцовщицей, но сейчас ее нет, потому что по вторникам она моет лестницы в одном богатом доме. Так что никто нам не помешает, – объяснила Эстрельита, извлекая ключ из цветастой сумочки.

Квартира выходила во внутренний двор, пахло потом и едой, по коридору слонялись усталые молодые женщины. Из одной комнаты доносился детский плач, из другой – голос доктора Гонсало Авельо, который делился своими советами по радио. Мне стало душно и неуютно, я пожалела, что сразу не сняла пальто.

Комната Эстрельиты производила не столь гнетущее впечатление, хотя и выглядела тесной. Там помещались две железные кровати с набитыми шерстью тюфяками, два одежных шкафа. Все было завалено какими-то вещами. Мое внимание привлекла груда книжек рядом с ночным столиком, я взяла первую попавшуюся и стала листать. Значит, Эстрельита умеет читать и у нее есть книги. Да еще какие! Я держала в руках “Чары круглой кровати”. Прочитав название, я чуть не разжала пальцы, но тут увидела имя автора: Альваро Ретана. Тот самый порочный писатель, с которым тетя Лолита познакомилась в доме поэта Вильялона!

– Ты же умеешь читать, правда? Возьми, отличная книжка, – сказала Эстрельита, копаясь в шкатулке с восточным орнаментом. – Альваро Ретана – самый красивый писатель на свете.

– Это порнография, – заметила Вева, давясь от смеха.

– Нет, порнография вот. – Эстрельита достала из ящика связку открыток и бросила на кровать.

Вызывающие позы, обнаженные и полуобнаженные тела запечатленных на карточках женщин смутили меня больше, чем книга Ретаны. Вева же внимательно изучала открытки, пока Эстрельита что-то искала и заодно рассказывала, что она одна из всех жильцов квартиры грамотная, а потому читает и пишет письма бедняжкам соседкам. Книги и открытки служат ей источником вдохновения для номеров, которые она создает сама на мелодии популярных песен вроде “Цветочницы” или “Реликвии”. Эстрельита уверяла, что за желание творить расплачивается безвестностью, поскольку ни один мужчина не может простить ей того, что она талантливее.

– Так и живу, терплю голод и холод, а ведь я могла бы затмить Маргариту Щиргу[30].

Пока Эстрельита болтала, Вева взяла еще одну книжку и показала мне имя автора на обложке – вдруг я не заметила, что это один из героев тетиной истории. Я заговорщицки кивнула. Вева с трудом сдерживала смех. Обнаружив, какие книжки пишет Ретана, я ощущала негодование, а Вева веселилась как ребенок.

Эстрельита умела выщипывать волоски так, что брови превращались в ниточку. Она утверждала, что научилась этому у одной старухи-филиппинки и работает со скоростью, которую обещает ее псевдоним. Пока Эстрельита была занята моими бровями, Вева молчала, лишь посматривала на нас с интересом. Наконец Эстрельита выпрямилась, сделала книксен и протянула мне старое зеркало на ручке. Я не узнала себя.

Лицо сделалось утонченным, вне всякого сомнения, и выглядело, безусловно, современно, но это было не мое лицо. Из-за тонюсеньких линий, изгибающихся теперь у меня над глазами, я стала похожа на героиню какой-то драмы.

– Очень красиво, – заявила Вева. – Хотя ничего удивительного, ты и всегда была красавица.

– Актриса, да и только! Слегка нескладная, – Эстрельита оглядела меня с головы до ног, – но если смотреть только на лицо, прямо маска в Доме музыки!

– Да ну! – возразила я, не привыкнув еще к своему новому томному виду.

– Теперь ты похожа на всех этих красоток, – заключила Эстрельита, закуривая.

Когда мы уходили, она предложила мне взять почитать какой-нибудь романчик Ретаны. Я отказалась не без ханжеской брезгливости, над которой Вева потешалась, пока мы не вышли на улицу.

– А если в тексте зашифрован ключ к Невидимой библиотеке? Представляешь? – смеялась она.

До обеда оставалось еще немало времени, и Вева предложила дойти вместе до ее дома. В подъезде она приветствовала консьержа улыбкой, которая бледнела по мере того, как мы поднимались по лестнице и приближались к двери. Из квартиры доносились грохот и хриплые мужские крики. Несколько минут мы стояли молча. Потом воцарилась тишина. Вева прикусила губу и закурила.

– Кстати, я же не показала тебе библиотеку в Женской резиденции.

От спокойствия, с которым Вева произнесла эту фразу, мне стало немного не по себе.

– Да.

– У них хорошая библиотека, но вся жизнь регулируется правилами и расписаниями, от которых тоска берет, честно. То ли дело мы, живем себе свободно.

– Так свободно, что ты домой зайти не можешь?

Вева глубоко вдохнула и произнесла ледяным тоном:

– Думаю, тебе пора. До завтра.

Она повернулась и скрылась за дверью, не добавив ни слова. Я не успела сказать ни “спасибо”, ни “до свидания”. Уже внизу до меня снова донеслись крики из квартиры на втором этаже, я вздрогнула. В подъезд вошла сеньора с корзиной овощей:

– Вечно у них одно и то же, – пробормотала она.

Не помню, ответила ли я. Консьерж поспешил к сеньоре, чтобы донести корзину, а я выскочила на улицу, словно дом был охвачен пожаром. Я думала о Веве и ее сестре – наверное, они привыкли к бьющейся посуде, окрикам и тычкам. Если жена сама виновата, – похоже, думал зять моей подруги, – так ей и надо. Я совершенно растерялась. Нужно было увести Веву? Или войти с ней? Вернуться, когда соседка с корзиной подтвердила мои опасения?

Я прекрасно помнила, как мама поссорилась с тетей Лолитой по похожему поводу. Тетя возмутилась, узнав, что общий знакомый, которого она считала порядочным человеком, избил жену. Мама ответила, что наверняка было за что, и тетя взорвалась:

– Вот из-за таких, как ты, мы никогда не добьемся права голоса!

Мама так резко изменилась в лице, что мне стало смешно.

– За что ты собралась голосовать? – Мамин голос дрожал от гнева.

– За все, что касается моей жизни! – Тетя обратилась ко мне: – Если когда-нибудь мужчина поднимет на тебя руку, просто отруби ее! И неважно, насколько ты от него зависишь.

Тетя подмигнула мне, а мама вскочила так стремительно, словно хотела наброситься на тетю. Она в ярости приказала ей убираться, а тетя ответила, что с удовольствием. Мы сидели за чаем, мне было лет восемь. Вечером тетя Лолита не вернулась, и я слышала, как отец ругался, прежде чем отправиться на ее поиски. В тот день я поняла своим детским сердцем, как несправедливо, что мужчина бьет женщину просто потому, что он сильнее, потому что может, потому что она от него зависит. Но сама я ни с чем таким никогда не сталкивалась, и в моей душе нарастал глухой гнев не против кого-то конкретно, а против несправедливости вообще.

К обеду я опоздала. Едва переступив порог пансиона, я услышала звуки передвигаемых по столу приборов, означавшие, что обед окончен и начались сражения между доном Херманико и доном Габриэлем. В коридоре я встретила Карлоса, выходившего из гостиной с докторским чемоданчиком. Я настолько погрузилась в свои мысли, что даже не ответила на его приветствие и быстро прошла в свою комнату. Через пять минут он постучал.

– Что такое? – откликнулась я так резко, что самой стало неловко.

– Тебе письмо, – ответил Карлос. – Если хочешь, я просуну его под дверь.

– Нет, заходи.

Я снимала шляпку, сидя на кровати.

Карлос вошел, в руке голубой конверт.

– Что ты с собой сделала?

Только тут я вспомнила про свои новые брови и лицо, которое не узнала в зеркале.

– А что такого? Стала похожа на других? Теперь я точно просто избалованная девчонка и мое лицо мне наконец подходит? – задиристо отозвалась я.

Карлос удивленно смотрел на меня. Затем бросил письмо на кровать и повернулся к двери. Прежде чем уйти, он обронил:

– Я хотел сказать, что ты очень похожа на Ракель Мельер[31].

На другой день в голове у меня еще звучали слова из письма тети Лолиты. Может, я цеплялась за них, чтобы не думать о том, как мы встретимся с Вевой. “Мир не любит тех, кто выделяется. Мир пачкает тебя, дорогая племянница, и любит сам быть в грязи…” Тетя писала, с каким недоверием встречают в деревнях учителей, но я мысленно возвращалась на лестницу, где Вева стояла молча, пока ее сестра страдала. Я закипала. Но отчего? Неужели я ждала, что Вева поведет себя по-геройски? Если я сама бежала без оглядки, почему я злюсь на нее?

Не увидев Веву на углу улицы Рейес, где мы обычно встречались по утрам и где она всегда ждала меня, безмятежная, как Дуглас Фэрбенкс[32], поигрывающий шпагой, я ощутила внутри пустоту. Она была моей единственной подругой, но я и не сознавала, что эти встречи столько значат для меня. В тот день Вева опоздала, а когда пришла, просто молча села рядом. На занятии мы не обменялись ни словом. Просто сидели рядом и сосредоточенно конспектировали лекцию, ощущая присутствие друг друга. Время тянулось бесконечно, но вот мы встали и вышли в коридор. Однокурсницы обсуждали планы на Рождество.

– Хочешь, пойдем сегодня в Женскую резиденцию? – вдруг спросила Вева.

– Что?

Внутри у меня все клокотало. Вева, моя чудесная подруга, вела себя так, словно ничего не случилось. Она улыбнулась:

– Женская резиденция, приют скромниц, куда тебе так хотелось попасть. Пойдем посмотрим, что у них в библиотеке.

– Вот как? И все? – Я ушам своим не верила.

– А что еще?

– Не хочешь ничего сказать про вчера?

– Что именно? Что ты теперь похожа на звезду кабаре?

– Про то, что происходит у тебя дома!

Мне вторило звонкое эхо, и кровь бросилась в лицо. Заметив, что другие студентки отвлеклись от обсуждения рождественских каникул и оборачиваются, Вева шикнула на меня, подхватила под руку и увлекла на лестницу. Несмотря на напряжение и злость, я подчинилась, и через минуту мы оказались одни, рядом никого не было.

– Ты с ума сошла? Хочешь при всех обсудить? Это семейные дела, посторонних не касаются. Даже тебя.

– Поверить не могу!

Я развернулась и пошла прочь, не дав ей ответить. Я не могла говорить с ней. В одно мгновение я разочаровалась в своей подруге, даже не понимая отчего. Я шла куда глаза глядят и только на площади Пуэрта-дель-Соль осознала причину своей ярости: Вева не обратилась ко мне за помощью.

С момента нашего знакомства я поставила Веву в центр своей жизни. Я так ее полюбила, что иногда мне казалось, будто мы две половинки одного целого. Я так верила в нашу дружбу, что выдала ей тетину тайну! А она не считала нужным даже рассказать мне, как она живет. Я почувствовала, что Вева не доверяет мне, что я не значу для нее столько, сколько она для меня, что мне не отвечают взаимностью.

На самом деле я злилась на себя. Мама всегда ясно давала мне понять: во мне нет ничего особенного. Почему же Вева должна иначе ко мне относиться? Я почувствовала себя так глупо, и мне стало от этого так больно, что я расплакалась прямо на улице.

Следующие несколько недель мы с Вевой не разговаривали, просто молча садились рядом, словно не были знакомы. Кажется, Вева сердилась на меня, и, возможно, не без оснований, а я чувствовала удушающий стыд. Я возвращалась домой или долго гуляла по Мадриду одна. Я больше не садилась на ее велосипед, зато впервые отважилась проехать на трамвае. Я втайне надеялась, что Веве так же плохо и одиноко, как мне.

Тогда же, пока мы притворялись, что не скучаем друг без друга, Вева стала проводить вечера в компании Эстрельиты и ее подружек из артистической среды, успела со многими познакомиться, не раз напиться в ужасных кабаках, услышать об отличных заведениях, узнать о тайнах, которые город прятал среди людных улиц. Я же позволила себе только одно маленькое удовольствие – посетила Женскую резиденцию.

Чтобы ознакомиться с фондами библиотеки, пришлось испросить специальное разрешение у заведующей, но подозреваю, что такие разрешения выдавали всем студенткам по первому требованию. Вид стольких девушек, сидящих за столами и сосредоточенно читающих книги и газеты, потряс меня больше, чем собственно библиотека, хотя и она производила впечатление: необъятные стеллажи от пола до потолка, заставленные великолепно подобранными изданиями на испанском и английском. Так и хотелось поскорее присоединиться к остальным, вдохнуть аромат страниц и устроиться читать в светлом зале с огромными красивыми окнами. Никогда прежде я не видела такого количества женщин, собравшихся вместе за учебой. Сердце мое пело.

Наверное, это чувство было хорошо знакомо мужчинам – ощущение, что ты окружен товарищами по призванию. У них всегда было это право. Задумывались ли они о том, какая это ценность? На лицах девушек было выражение, которое я успела отметить у однокурсников в университете, – удовлетворение от того, что ты находишься среди себе подобных. Библиотека Женской резиденции стала тем местом, где я почувствовала себя дома.

Несмотря на то что вечерами я забывала о времени среди библиотечных полок, ночи были мучительны. Я не могла уснуть, а если засыпала, тут же погружалась в один и тот же кошмар: призрачная женщина из Дома с семью трубами указывает на меня белоснежной рукой, не отводя ярко-зеленых глаз. Тогда я видела в этом упрек за глупый разлад с самой собой и с Вевой, но теперь знаю, что она пыталась предупредить меня. Сжавшись под одеялом в своей постели, я не догадывалась, что дух Елены призывает меня поверить в его существование, потому ее глаза и смотрят пристально на меня – зеленые, как у примечтавшихся поэту быков.

В один из таких одиноких вечеров пропал дон Марсьяль.

– Как может потеряться старый артритик, который никогда не выходит из дома! – восклицала тетя Пака.

Пустое кресло, в котором он обычно курил свою пенковую трубку, читал газету, ничего в ней не понимая, и грозился вернуться на Филиппины к Дамьяне, выглядело покинутым. Когда я спросила, куда подевался дон Марсьяль, тетя забеспокоилась и бросилась искать его по всему пансиону. Постояльцы высунулись из-за дверей и глазели, как хозяйка в отчаянии заламывает длинные костистые руки и звенит ключами.

– Мой Фортунато никогда мне этого не простит! – восклицала она, хотя ее супруг скончался четверть века назад.

Накричавшись, наволновавшись и набегавшись, тетя рухнула в кресло в парадной гостиной. Ангустиас предложила заварить ромашку, и в это же мгновение тетя воспряла:

– Ты должна была за ним присмотреть! Как ты не заметила, что его нет! Он обедал? Я не желаю успокаиваться! Когда я спокойна, от меня никакого толку!

Тетя выбежала в коридор, хлопнула дверь ее комнаты.

– Пошла спрашивать, – сказал дон Херманико.

– Думаешь, поможет? – осведомился дон Габриэль, поглаживая усы.

– Раньше помогало, – заметил его друг-соперник.

Дон Фермин молча сжимал руки; казалось, что костюм стал ему тесен и он задыхается.

Тетя совещалась недолго, вскоре она появилась в гостиной и объявила:

– Фортунато уверяет, что дон Марсьяль отправился на Филиппины. Ума не приложу, что это значит.

– Я знаю, – немедленно отозвался дон Фермин. Мы все замерли. – Этого я и боялся. Сейчас вернусь.

С неожиданной в его возрасте энергией дон Фермин поцеловал руку Ангустиас, взял пальто и шляпу и легкой походкой направился к двери. Он отсутствовал около часа и возвратился с доном Марсьялем – тот держал в руках нетяжелый на вид саквояж и выглядел подавленным, словно ему помешали выполнить важнейшую миссию.

– Я готов поклясться, что это там, – повторял он, – но не знаю, где именно… Какой…

– Не волнуйся, дружище, ты уже дома. Выпей ромашки, станет лучше.

Слово “ромашка” для Ангустиас равнялось приказу. Помогая дону Фермину усадить дона Марсьяля в кресло, я коснулась руки беглеца – она была ледяная. Рождество было не за горами, а дон Марсьяль вышел на улицу без пальто и перчаток, уверенный, что на Филиппинах они ему не понадобятся. Тетя по-матерински яростно укутала его одеялами, пододвинула вместе с креслом к жаровне и почти насильно влила в рот горячую ромашку. Дон Фермин рассказал, что обнаружил дона Марсьяля на Южном вокзале, тот стоял на перроне и смотрел на уходящие поезда.

– Слава богу, что он не сел в вагон, – вздохнул дон Фермин. – Скорее всего, просто не нашел свой поезд.

Лишившись поместья на Филиппинах, дон Марсьяль вернулся в Бильбао. Жена его вскоре скончалась, и он слишком долго прожил один в огромной пустой квартире. Затем решил поселиться в Мадриде в пансионе у тети Паки. Сходя с поезда на Северном вокзале, он полагал, что не задержится в столице надолго. Дон Марсьяль рассказал дону Фермину, что планирует вернуться на Филиппины, где у него осталось нечто очень важное.

– Дамьяна, – язвительно пояснила тетя.

– Дамьяна, – подтвердил дон Фермин. – Но это не то, что вы думаете.

Он пригладил пальцами свои голливудские усики и поведал, что дон Марсьяль вбил себе в голову, что Дамьяна, индианка, батрачившая у него на плантациях, на самом деле его дочь, плод случайной связи с женщиной, с которой он никогда больше не встречался. Дон Марсьяль смотрел в глаза Дамьяны и видел в них свои собственные, ему даже мерещились веснушки на ее щеках – такие же, как у него. Когда испанцы в спешке покидали Филиппины, Дамьяна осталась. А то и участвовала в разграблении поместья или поселилась в нем. По крайней мере, дона Марсьяля такая возможность забавляла, и он часто повторял:

– Кто бы мог подумать, что она вступит в наследство таким образом.

Старик мечтал посмотреть, как та, кого он считал своей дочерью, управляет хозяйством, которым некогда управлял он сам. Он хотел увидеть все своими глазами, чтобы успокоить муки совести. Все путешествия перепутались у него в голове, и он отправился на вокзал, надеясь отыскать знакомый поезд, который, как машина времени, увезет его в прошлое. Но вместо Северного вокзала дон Марсьяль приехал на Южный. Там и началась путаница. Дон Фермин чудом нашел его.

Впервые в жизни я задумалась о том, что наши прегрешения возвращаются к нам в самых невероятных обличьях, иногда преувеличенных или искаженных временем и муками совести. Вечером Карлос навестил старика и успокоил нас насчет его состояния, но мне больно было смотреть на дона Марсьяля, съежившегося от холода и осознания своей вины. Лишь Карлос догадался, что со мной что-то не так, и снова повторил, что вскоре дон Марсьяль и не вспомнит о своем приключении. Он сказал это неожиданно ласково, но я ничего не ответила.

Мне следовало скорее извиниться перед Вевой, но как раз начались рождественские каникулы, и я не смогла: болезнь, от которой дон Марсьяль вскоре оправился, свалила меня с ног и задержала в Мадриде на все праздники.