- -
- 100%
- +
– Пойдемте. Я познакомлю вас с Эулалией, секретаршей сеньоры де Маэсту. Вам повезло, Мария часто в отъезде или исполняет свои многочисленные обязанности, но сегодня она здесь.
Мы последовали за сеньоритой Хилл на некотором расстоянии, у Вевы на лице было написано недоумение:
– Что происходит? – спросила она шепотом.
– Мария де Маэсту – директор Женской резиденции.
– Но на карточке написано…
– Скоро узнаем.
Марию де Маэсту прозвали Храброй, и я сразу поняла почему. Она взглянула на Веву пристально, как человек, привыкший преодолевать сопротивление тех, кто считает свое слово истиной в последней инстанции; ее голос, сдержанный и твердый, удивительно гармонировал с монастырским покоем библиотеки.
– Отчего вы торопитесь вступить в “Лицеум”?
– Вот отчего. – Вева протянула карточку, найденную в книге.
– Полагаю, – улыбнулась де Маэсту, – вы немного опоздали.
– Этого не может быть! Мне дали месяц.
Мария холодно улыбнулась:
– Я хотела сказать, что оставила руководство “Лицеумом” больше года назад. Трудно везде поспеть. Председательница клуба сейчас Исабель Ойярсабаль[39].
– Но у нас ваша карточка, – не отступала Вева.
– Моя подруга имеет в виду, – вмешалась я, пнув Веву под столом, – что, возможно, вы могли бы помочь нам попасть в “Лицеум”.
Мария де Маэсту на мгновение задумалась.
– По правде говоря, библиотекарь обратила мое внимание на книги, которые заказывали недавно две девушки. Судя по их выбору, это любознательные и целеустремленные особы. – Мария помолчала, внимательно глядя на нас. – Да, несмотря на молодость, вы, пожалуй, могли бы войти в “Лицеум”.
– Потому что “Лицеум” – это… – Вева не знала, как продолжить.
– Это как “Атеней”[40], но там меньше усатых мужчин и больше любознательных женщин.
– А библиотека, то есть я хочу сказать, не…
Мария де Маэсту не заметила, что я наградила Веву еще одним пинком, но живо откликнулась:
– Библиотека в “Лицеуме” великолепная. Не очень большая, но тщательно подобранная. Каталогизацией фондов занималась Мария Баэса.
Вева уверенно кивнула, словно знала, о ком идет речь. Давая понять, что разговор окончен, де Маэсту встала, на лице ее была загадочная улыбка.
– Если у вас нет больше вопросов, то говорить больше не о чем. Я поспособствую тому, чтобы вас записали, если вам, конечно, уже исполнилось девятнадцать лет.
– Да-да, исполнилось!
Вева соврала, нам обеим оставалось еще несколько месяцев до девятнадцатого дня рождения, но я не стала уличать ее во лжи.
– Итак, она директор Женской резиденции! – сказала я, как только мы очутились в коридоре.
– Да, и она пригласила нас в свой дамский клуб. И что дальше?
Вева полагала, что Мария де Маэсту покажет нам вход в Невидимую библиотеку, и теперь явно была разочарована. Но я чувствовала удовлетворение. По крайней мере, мы добрались до “Лицеума”, и я немного приблизилась к выполнению своего обещания, данного любимой тете. Мир казался мне прекрасным.
– Когда мы туда пойдем?
Вева пожала плечами и показала оборотную сторону карточки:
– Вот адрес.
Радость мгновенно улетучилась, когда я прочитала:
Дом с семью трубами
улица Инфантас, 31
Мадрид
Словно призрак Елены передал мне послание. Быть может, Елена, принадлежащая миру духов, знает то, что я пока не могу понять.
Тайной страстью тети Паки были торговые галереи коммерческого общества “Мадрид – Париж”. Если бы она не носила траур постоянно, то точно облачилась бы в него, когда несколько лет спустя великолепное здание во французском стиле превратилось в универмаг испанского общества “Все по одной цене”, что она сочла верхом пошлости. Если бы тетя Пака была жива, она до сих пор вспоминала бы это событие с горечью: до самой своей смерти она бледнела и порывалась перекреститься, едва речь заходила об универмаге.
Но в те времена пятиэтажные торговые галереи, к которым тетя питала столь недостойную слабость, переживали расцвет, и если она не знала, как подступиться к той или иной проблеме, то всегда находила там прибежище. Например, когда я стала расспрашивать ее про Дом с семью трубами. Поначалу тетя то ли сделала вид, что не слышит меня, то ли решила не обращать внимания, но я не сдавалась, так что пришлось пойти с ней в “Мадрид – Париж” и несколько часов смотреть, как она щупает кружева и примеряет перчатки, не собираясь ничего покупать. Тетя отважилась заговорить, лишь заказав две чашечки горячего шоколада в чайном салоне на последнем этаже галереи. И только тогда, задобрив меня сладким, призналась:
– Ну да, я рассказала тебе легенду про призрак Елены, чтобы ты туда не совалась.
Тетя Пака, мастерица манипулировать людьми, считала, что дамы из “Лицеума” – неподходящая компания для впечатлительной юной особы. Хотя женский клуб “Лицеум” был всего лишь местом, где общались сеньоры с интеллектуальными устремлениями, в тетином понимании там гибла женская добродетель. Тетя воображала себе сходку заговорщиц, задумавших извести со свету мужчин. Несмотря на мои заверения – теперь-то я имела представление о “Лицеуме”, – что на собрания приглашают и мужчин, тетя Пака продолжала с негодованием именовать его участниц “мужиками в юбках”.
– А дальше что? Будут лекции читать, а мужчин отправят полы мыть? – вопрошала она.
– Тетя, речь лишь о том, чтобы у всех были равные права!
– Послушай, деточка, одно дело – отец отправил тебя учиться, чтобы ты не стала игрушкой в руках мужчин и не повторила семейную историю, и совсем другое – связываться с масонками. Масонство, как говорил мой Фортунато, – это мужское занятие.
– Какую семейную историю, тетя? – перебила я.
– Вижу, отец ничего тебе не рассказывал…
И она поведала мне о семейном проклятии. Все Вальехо де Мена, начиная с самого первого, что был наместником его католического величества в Новой Гранаде[41], обладали даром наживать состояние с поразительной легкостью. Но за быстрым обогащением вскоре следовало быстрое разорение, связанное с амурными похождениями, пристрастием к карточной игре или другими пороками. Так на протяжении поколений они создавали финансовые империи и лишались дворянских титулов, собирали земельные владения, равные целой провинции, и вновь теряли их, проиграв в карты, проспорив или уступив в вооруженной стычке.
– Мой отец не составил исключения. Он был заядлым игроком и любителем женщин с плохой репутацией и, прежде чем спиться, спустил практически все свое наследство, кроме дома и земель, которые на первый взгляд ничего не стоили. Мама без практики даже читать разучилась. В детстве-то ее научили, но последний раз она читала лет в десять, и ее убедили продать дом за сущие гроши. Твой отец был ее любимцем, и когда мама… – тетя Пака помолчала, – умерла от горя, он так и не оправился и во всех бедах стал винить невежество. К тому времени я уже вышла замуж за бедного Фортунато, царствие ему небесное, другие братья предпочли жизнь без финансовых забот, связав себя с армией или церковью. А твой отец вступил во владение иссохшей землей и решил во что бы то ни стало получить из нее хорошее вино. И добился своего. Потом женился на твоей матери, потому что она была богатой наследницей, но, думаю, любил он другую. Я знаю, хотя он никогда этого не говорил. В день твоих крестин он признался, что несчастен, поскольку привел в мир еще одну обреченную на страдания женщину, но не допустит, чтобы тебя обманули, как нашу мать, поэтому он всегда хотел, чтобы ты училась, как и твои братья. Твоей учебе я не противилась – что я понимаю в современной жизни! – но хотела избежать твоего общения с этими масонками из “Лицеума”, и так уже приходится терпеть их соседство. Поскольку я заметила, что ты боишься моих спиритических сеансов, уж прости, не могла не воспользоваться.
Я с трудом могла усвоить такой поток новостей. Что папа не любит маму, я всегда знала. И даже подозревала, что ее строгость, одержимость собственным совершенством, стройностью, утонченностью рождались из необходимости понравиться дону Рафаэлю, красивому и замкнутому мужчине, который никогда не смотрел на нее так же, как на своих детей, автомобиль или лошадей. В то же время папа никогда не давал повода думать, что он любит другую. И хотя я мало о нем знала, по правде говоря, была уверена, что он никогда не заведет отношений ни с кем, кроме супруги. Но мама ощущала, что ее предали в самых глубоких чувствах, лишив даже морального права отводить душу упреками. Но шоколад в моей чашке показался мне горьким при мысли, что папа, оказывается, разрешил мне учиться только из-за семейной истории, которую никогда мне не рассказывал. Я задавалась вопросом, отчего все эти годы не виделась с тетей Пакой. Потому что она знала папин секрет, или потому что папа узнал, что Фортунато был масоном, или просто потому что тетя Пака жила далеко, или была еще какая-то тайная причина? И я вдруг осознала, что разрешение жить у тети – своеобразный жест примирения со стороны папы.
– Тетя, я все равно собираюсь сходить в “Лицеум” на какую-нибудь лекцию, – сказала я.
– Разве я могу тебе запретить! Но я тебя предупредила.
Прошло несколько месяцев, прежде чем я исполнила обещание, данное тете Лолите, – возможно, без Вевы я бы вообще никогда не справилась. А разгадка всегда была рядом – я каждый день смотрела на нее с балкона.
– Значит, история с призраком Елены была всего лишь уловкой?
– Нет, милая, это все правда. Просто зачем бы я стала пугать тебя, если бы не эти ужасные женщины.
Я была настроена решительно, и все же меня опять пробрала дрожь.
Глава 4
Без кровопролития
Февраль 1931 года
Про мадридский клуб “Лицеум” ходило множество слухов – он, мол, содержится на еврейские деньги, там собираются женщины, которые любят других женщин, это место встреч жен и матерей, презревших свои семейные обязанности. Он, мол, принадлежит извратившей учение масонской ложе, принимающей женщин, а то и вовсе всех без разбору. Последнее утверждение было отчасти правдой. В клубе имелись свои правила, но ни одно из них не касалось религии или идеологии претендентки. Для спокойствия в клубе разговоры о религии и политике были запрещены. Благодаря этому католички, привлеченные благотворительной и образовательной работой “Лицеума”, могли вступать в него, не опасаясь оскорблений со стороны протестанток или англиканок, стоявших у истоков клуба.
В условленный день, прежде чем пойти в “Лицеум”, мы с Вевой выпили по чашке шоколада в малой гостиной, предназначенной для тетиных спиритических сеансов, и поклялись друг другу в вечной дружбе вроде той, что подвергалась гонениям со стороны завистливых античных богов, имевших обыкновение посылать людей катать камни в гору или отдавать на растерзание голодным орлам. Нас переполняло воодушевление.
– Мы состаримся вместе, – заявила Вева. – Обещай.
– Обещаю.
– И никогда не позволим ни одному мужчине помешать этому.
– Точно.
– Я никогда не выйду замуж. Все мужчины в конце концов притесняют своих жен и не дают им раскрыть свои таланты. Но у нас с тобой будет по-другому. Мы превратимся с годами в толстых и счастливых старух, у которых не будет всех этих проблем, связанных с мужчинами.
И мы заключили пакт, казавшийся нерушимым в тот давний день.
Я соврала бы, сказав, что не дрогнула на пороге Дома с семью трубами или что в дальних углах мне не мерещился призрак босой Елены, но гостеприимная атмосфера и ощущение душевного родства рассеяли все опасения. Нас с Вевой с первого дня приняли там как сестер.
Мария де Маэсту вышла нам навстречу. Она сообщила, что для вступления в клуб необходима рекомендация трех членов, но она позаботилась о том, чтобы преодолеть это препятствие. И без промедления представила нас женщинам, сидевшим в дальнем уголке чайного салона, – Марии Лехарраге, которую Мария де Маэсту рекомендовала как “выдающегося драматурга”, и Сенобии Кампруби[42]. Первая была меланхоличной брюнеткой с большими глазами, а вторая – энергичной блондинкой, похожей на иностранку.
Они и поручились за нас с Вевой и лишь много лет спустя признали, что наш истинный возраст не составлял для них тайны. Любопытно, что именно Сенобия Кампруби и Мария Лехаррага – женщины, жившие в тени своих мужей, – дали нам рекомендации в тот день, когда мы с Вевой поклялись не вступать в брак, чтобы избегнуть такой судьбы. Сенобия Кампруби была замужем за Хуаном Рамоном Хименесом, а про Марию Лехаррагу говорили, что она является настоящим автором знаменитых театральных пьес своего мужа, Грегорио Мартинеса Сьерры.
Знакомство с клубом началось с чайного салона: лакированные стулья, крытые скатертями столы и гул разговоров на английском и на испанском. Вева спросила про библиотеку. Моя подруга казалась спокойной, словно попасть в “Лицеум” не стоило ей труда.
– Я не хотела, чтобы наши поступки были затуманены спешкой, – признавалась она позже.
В сравнении с библиотекой Женской резиденции библиотека “Лицеума” (три или четыре тысячи томов) казалась крошечной, но здесь, в отличие от шумной гостиной, царила тишина, пахло мебельным лаком и чистотой. Несколько женщин читали и писали за столами. Вева сразу влюбилась в библиотеку, в которой женщинам позволялось творить. Она спросила про ближайшие лекции, ей ответили, что скоро состоится цикл про евгенику.
– Мы стараемся не затрагивать темы, вызывающие политические дискуссии, – сказала Сенобия Кампруби, – но иногда это невозможно, если они напрямую касаются женщин, ведь наша главная задача – улучшить положение женщины. Собственно говоря, мы переводим и издаем феминистские тексты.
– А что за темы?
– Та же евгеника или развод.
Эти слова убили бы тетю Паку прямо на месте, но Сенобия произнесла их как ни в чем не бывало. Она смотрела пристально, словно ожидая моей реакции, но при мысли о тете Паке я впала в ступор. Я задумалась о судьбе переведенных и изданных здесь книг – не окажутся ли в итоге некоторые из них в Невидимой библиотеке? Вева как раз заметила среди присутствующих издательницу Сойлу Аскасибар. У той в руках был сверток в газетной бумаге, который она передала девушке в зеленом платье. Девушка приняла его с таинственным видом, и это, кажется, развеселило издательницу, направившуюся затем в нашу сторону. Беззаботной походкой Сойла напоминала птичку, а когда она проходила рядом, я уловила аромат мандаринов. Я настолько увлеклась загадочным свертком, что не заметила, как мои спутницы ушли дальше, и вздрогнула, когда Вева тронула меня за руку:
– Ты что, хочешь назначить Сойле свидание? – спросила она.
Вместо ответа я нахмурилась. Когда я вновь попыталась отыскать женщину, благоухающую мандаринами, она уже ушла, но мне показалось, что краешком глаза я различила белую тень, указывающую куда-то рукой. Стоило мне повернуть голову, как призрак Елены исчез.
Обойдя клуб, мы вернулись в чайный салон, и Мария Лехаррага рассказала, что скоро все изменится, потому что они переедут в другое здание, и познакомила нас с Ильдегарт и ее матерью Ауророй. Ильдегарт Родригес Карбальейре[43] было лет шестнадцать, не больше, и она определенно была самой молодой в “Лицеуме”. Несмотря на юный возраст, ее приняли в клуб специальным решением совета. Она стала известна как уникальный вундеркинд, успела получить несколько университетских степеней и опубликовать работы о положении трудящихся и о контроле рождаемости. На нее смотрели с восхищением, а некоторые и с ужасом – ее деятельность была связана с политикой и сексуальным просвещением. Ильдегарт подошла к нам первой, чтобы пожать руки, и сразу произвела на нас с Вевой странное впечатление. Ее непринужденность показалась ненатуральной. Мать озадачила еще больше.
– Я родила и воспитала Ильдегарт как женщину будущего, механическую Венеру Хосе Диаса Фернандеса[44], – объявила она, словно отчитывалась об успешной сборке какого-то механизма. – Ее предназначение – радикально изменить жизнь всех женщин.
Наши поручительницы оставили нас с этой парочкой, немедленно доказавшей, что материнская гордость была скорее самодовольством и дочь казалась матери недостаточно примерной, поскольку они принялись спорить, стоит ли отстаивать права женщин отдельно от прав трудящихся.
– Дочка, ты отравлена марксизмом, – заявила донья Аурора так категорично, что нам стало не по себе.
– Мама, не забывай, что в “Лицеуме” нельзя говорить о политике. – Похоже, Ильдегарт забавлялась, пресекая попытки родительницы навести порядок в ее взглядах.
– Нельзя, когда им это выгодно, потому что во время восстания республиканцев в Хаке они еще как говорили и даже директивы издавали.
Мне с трудом верилось, что социальное недовольство и политические дрязги могли проникнуть в это мирное место. Но если призраки могли пройти сквозь стены, почему было не просочиться и тому миру, от которого мы пытались отгородиться при помощи нашей дружбы, сметающей все, как огонь?
Помимо прочего, нас с Вевой объединяло отсутствие интереса к реальности, и мы умудрились не заметить постоянных протестов на улице Сан-Бернардо, особенно активных на юридическом факультете. Мы попросту ничего не хотели видеть, садились на велосипеды и укатывали прочь или сбегали со стихийных собраний в кафе. События происходили по ту сторону ленты, которой мы завязали себе глаза, этому помогали и газеты, замалчивавшие сообщения о возмущениях, беспорядках и гибели протестующих.
12 декабря 1930 года Хака стала ареной республиканского выступления[45], но Вева тогда была озабочена поиском мастерицы, которая выщиплет мне брови. Было очень и очень вероятно, что отец уже что-то знал и предвидел итоги этого страстного и яростного бунта, который легко подавили.
Но поражение не было полным, потому что восстание породило символы протеста, способные потеснить власть короля Альфонса XIII, – капитана Фермина Галана Родригеса и капитана Анхеля Гарсиа Эрнандеса. Даже в “Лицеуме” возникло движение против их казни, как нам указала донья Аурора. В присутствии доньи Ауроры и ее дочери меня накрыл стыд от того, что я даже не поинтересовалась происходящим, хотя слышала разговоры в пансионе. Дон Габриэль и дон Херманико называли капитана Галана Родригеса и капитана Гарсиа Эрнандеса предателями, однако не могли договориться, какие меры к ним применить. Дон Херманико требовал смертной казни. Дон Габриэль проявлял большую сдержанность, полагая, что столь суровый приговор, противоречащий настроениям в народе, может в будущем стоить королю трона.
Оба капитана были расстреляны в воскресенье 14 декабря. В то утро я видела, как Карлос обнимает Ангустиас.
– Что же теперь будет? – всхлипывала та.
– Уже ничего не остановить, – цедил Карлос. – Беренгер[46] обещал нам демократию и вот что дал. Ему придется уйти.
– А королю?
– Королю тоже, с кровопролитием или без него.
По тону Карлоса было понятно, что скорее с кровопролитием. Я же ощутила лишь негодование. Они преувеличивают, сказала я себе. Мир прекрасен и полон радости, никто не станет его рушить из-за двух убитых. Из гостиной доносился голос дона Херманико, и, казалось, он подтверждает мою правоту:
– Но, Габриэль, какая глупость! В Арденнах Жоффр ошибся! Разве человеку в здравом уме придет в голову, что он может превзойти германцев?
Но однажды вечером в кабаре “Ле Кок” я нос к носу столкнулась с доказательством, что перемены не где-то там, а окружают меня со всех сторон, – в тот вечер Эстрельита объявила, что отныне она анархо-коммунистка. Вева шутливо поинтересовалась, в кого же она влюбилась, иначе откуда у нее такие мысли.
– Разве у современной девушки не может быть собственных идей? – вскинулась Эстрельита. – Вы думаете, политика – исключительно мужское дело?
– Мужское, – кивнула я, вспомнив надменных усатых сеньоров, составлявших большинство политиков.
– И это неправильно! – объявила Эстрельита. – Нам есть что сказать, потому что решения политиков затрагивают и нас тоже!
Она с гордостью добавила, что занялась сочинением революционных куплетов. Вева сказала, что вот их-то точно запретят.
Почти ежедневно происходили беспорядки и акции протеста, студенты выходили на улицы, требуя отречения короля, но в тот вечер эта сторона жизни впервые проникла в наши разговоры. Эстрельита отозвалась на изменения, которых мы не хотели замечать и в которых, как неустанно твердила Ильдегарт Родригес Карбальейра, должен участвовать каждый, кто способен встать с кровати.
Невидимую библиотеку в “Лицеуме” никто не упоминал, и мы не знали, уместно ли расспрашивать. Казалось, даже сама Мария де Маэсту ничего о ней не знает. Кроме того, нас очень занимало содержимое свертка Сойлы Аскасибар.
– Видимо, нас снова испытывают, – решила Вева. – Не может быть, чтобы все в “Лицеуме” были членами Невидимой библиотеки, но не может быть и того, что никто здесь о ней не слышал. Как знать, не должны ли мы открыть еще одну дверь.
Я не призналась, что меня одолевают сомнения, справились ли мы с испытанием. Не добавляла уверенности и мысль, что предыдущий экзамен мог оказаться насмешкой. В ту ночь мне не суждено было заснуть от беспокойства, не провалилась ли я в самый ответственный момент. Невидимая библиотека не в последний раз лишала меня сна.
Я написала тете Лолите о “Лицеуме” в уверенности, что она поймет, что для меня значит это место, но и с надеждой, что она подскажет мне, состоялось ли уже второе испытание и удалось ли нам с Вевой его преодолеть. Я не отваживалась спросить прямо, не зная, могу ли затрагивать в письме столь секретную тему, а также стыдясь возможной неудачи. Должна была существовать связь между клубом “Лицеум” и Невидимой библиотекой, но если все дамы из “Лицеума” имели отношение к библиотеке, наше первое посещение, возможно, и стало испытанием, в котором мы явно не блеснули.
Тетя в своем ответе не коснулась Невидимой библиотеки даже намеком. Она писала о своей работе с неграмотными женщинами и обездоленными детьми, и я все больше страшилась, что разочаровала ее.
И все же письма к тете всегда были искреннее и глубже любых моих посланий, адресованных Фелипе. Я с трудом находила слова для него, в каждой фразе с очевидностью угадывалась моя скованность, которая возрастала, стоило мне взглянуть на гранат, блестевший у меня на пальце. Я не смогла бы рассказать ему, что Вева сблизилась с сапфическим кружком Викторины Дуран[47].
Викторина Дуран, выдающаяся театральная художница, была образованна, изобретательна и не скрывала своей особенности. Такая храбрость восхищала Веву, которая с некоторым ехидством признавала, что находит забавным совпадение имени собственного отца и сеньоры Дуран. Меня беспокоило знакомство Вевы с подобной женщиной, но в то же время я стеснялась этого беспокойства и старалась убедить себя, что просто пытаюсь защитить подругу, при этом опасаясь, что во мне говорит робкая натура провинциалки из хорошей семьи. Мне трудно было свыкнуться с тем, что есть женщины, которые любят других женщин, однако всякий раз, как подобные мысли возникали у меня в голове, я волновалась, что недостаточно современна и даже склонна к предрассудкам тети Паки. Я топила эти противоречивые чувства в глухом, но неотвязном раздражении, притаившемся глубоко внутри, а внешним поводом для него стало внезапное равнодушие Вевы к Невидимой библиотеке.
Клуб “Лицеум” переехал и девятого февраля торжественно открылся на новом месте. Викторина Дуран занималась оформлением интерьера на улице Сан-Маркос, и все мы участвовали в подготовке праздника и выставки современного искусства. Переезд неожиданно сблизил меня с Ильдегарт, нам вдвоем поручили разослать приглашения для гостей.
– Я рада, что твоя подруга нашла свое место, – сказала Ильдегарт.
– Нет, – я почему-то разволновалась, – она не такая.
– Ну как скажешь, – отмахнулась Ильдегарт, – но я тебя уверяю, никакие революционные изменения в положении женщины невозможны без сексуального освобождения и признания того, что женское удовольствие, как и мужское, может иметь разные формы.
Я так покраснела, что думала – сейчас у меня глаза лопнут. Ильдегарт была точь-в-точь фарфоровая кукла с невинным выражением круглого личика, и непринужденность, с которой она говорила разные ужасные вещи, не сочеталась с ее внешностью. Она рассмеялась, а меня захлестнул стыд.
– Не понимаю, что тебя так насмешило, – резко ответила я.
Я пыталась говорить невозмутимо, но конверты с приглашениями выскользнули из непослушных рук и рассыпались по полу.
– Смешно, когда люди не желают замечать того, что творится у них под носом, – ответила Ильдегарт, помогая мне собрать конверты.
От того, как она это сказала, сойдя на миг со своего пьедестала искусственного создания, мне тоже стало смешно. Впервые с момента нашего знакомства Ильдегарт не казалась мне такой уж жуткой.
Когда “Лицеум” переехал из Дома с семью трубами, я испытала облегчение от того, что не рискую больше встретиться с призраком лицом к лицу, хотя мне показалось, что после праздника я несколько ночей подряд видела его на крыше старого здания “Лицеума”, словно Елена хотела сказать мне что-то, но я не понимала что. Тревога не покидала меня, и карнавал в тот год я праздновала как в последний раз, словно Великий пост должен был продлиться не сорок дней, а сорок лет. Весной 1931 года Фелипе решил навестить меня в Мадриде, и тетя Пака места себе не находила от волнения, чего я совершенно не могла понять. Я подумала, что ее возбуждение, вылившееся в числе прочего в закупку гор съестных припасов, вызвано моим предполагаемым союзом с Фелипе, и, чувствуя себя зажатой в тиски между данным Веве обещанием не выходить замуж, с одной стороны, и гранатовым кольцом – с другой, сочла себя обязанной объясниться с тетей.