Омут морока и тайн

Придя домой и наконец отоспавшись после полутора суток бодрствования и обморока, я, скрипя зубами, набрала номер Артема. Меньше всего хотелось слышать его пропитанный сарказмом голос, но мне было важно узнать, как там Лева, ведь Хоффман – последний, с кем он оставался. В идеале следовало, конечно, сразу после беседы с Денисом вернуться в ординаторскую и забрать Леву или хотя бы позвонить ему самому, но я тогда слишком плохо чувствовала себя и морально, и физически и боялась ляпнуть что-то не то потерявшему мать мальчику. Да и хотелось узнать о его состоянии от другого человека. Четырнадцать лет – уже достаточный возраст, чтобы улыбаться и уверять, что все хорошо, когда на самом деле внутри разрывается сердце. Вот только подростки все-таки изображают эмоции хуже, особенно искренние и хорошие подростки, такие как Лева, поэтому посторонний человек, находящийся рядом, может заметить, что что-то не так.

Пробившись через шквал совершенно неуместных Хоффмановских иронии и шуточек, я выяснила, что Лева находится, как сказали бы про больного, «в состоянии средней тяжести». Он перестал плакать, успокоился, выпил воды и ненадолго уснул, но, проснувшись, как-то закрылся и на большую часть вопросов отвечает односложно или совсем не отвечает. Хоффман неожиданно пообещал, что позаботится о Леве, и это, хотя и прозвучало скорее как угроза, меня успокоило. Может, Лева уже достаточно взрослый, чтобы ухаживать за собой на минимальном уровне, но присмотр, по крайней мере на первое время, пока у него горе, ему был необходим.

Следующие дни походили один на другой. В перерывах между сном и приемами пищи и лекарств я либо сидела в обнимку с телефоном, отвечая на вопросы о самочувствии и спрашивая, как Лева, либо принимала у себя гостей.

Точнее, гостя. Тимофея. Кроме него, я дальше порога комнаты к себе в жизни никого не пущу. От него я узнавала последние новости: настроение у наших медиков остается несколько подавленным, во многом из-за того, что посреди больницы кто-то соорудил импровизированный мемориал, посвященный Марине, а Денис спрашивает, где я и когда выйду.

Денис… Он тоже не давал мне покоя все эти дни. Естественно, не сам по себе, а мысли о нем. Да, я прекрасно понимала, что он потерял память, но не могла перестать думать о том, что он мог солгать об этом. Тем более что его показания, которые я взяла еще тогда, после стычки с Игорем, не прибавляли доверия к нему.

Мы с Денисом неспешно шли по коридорам больницы. Я почти не замечала уже ставшие привычными бесчисленные банкетки и двери, которые, как казалось из-за легкого головокружения, медленно плыли в пространстве, будто рыбы в реке. Не хотелось смотреть и на Дениса. Если честно, меня мучило легкое чувство вины из-за того, что я обвиняю его в двойном убийстве, хотя он спас меня. Поэтому какое-то время я просто шла, глядя себе под ноги и прислушиваясь к шагам идущего рядом со мной волколака – надо сказать, по-звериному мягким и еле слышным. Руки я спрятала в карманы, и плечи слегка выдвинулись вперед, сделав мою осанку сгорбленной. Я редко позволяю себе такое – очень уж сильно в поселении ругали сутулящихся детей и подростков, – но после всех пережитых потрясений так и хотелось сжаться, стать меньше и незаметнее.

«Ну что ты так раскисла, дурочка? – мысленно упрекала я себя. – У тебя, между прочим, дела есть!»

Дела действительно были и не терпели отлагательств, тем более что Денис уже начинал поглядывать на меня. Я ведь говорила, что спрошу у него что-то, а сама уже долго шла молча. Мысленно проговорив все вопросы, я наконец начала.

– Денис, после того как ты ночью помог мне с полками, куда потом пошел?

Я спрашивала прямо и без обиняков. Конечно, можно было продумать вопросы так, чтобы собеседник не думал, что я его подозреваю, но я решила вести честный допрос. У такого метода есть свои плюсы. Конечно, спрашивающий подвергает себя опасности быть убитым осторожным преступником, зато он сразу может увидеть, кто нервничает и волнуется из-за вопросов, кто явно врет, а кто – нет.

– К себе в палату, конечно, – удивленно ответил Денис, немного помолчав. – А что?

Ни волнения, ни признаков вранья, только небольшая пауза. Даже странно. Понятно, что он не единственный подозреваемый, но все же.

– Да так, – пожала плечами я. – У нас просто тут человека убили – хочу узнать кто.

Денис остановился, и я, успев немного обогнать его, обернулась.

– Ты так спокойно говоришь об этом… – сдавленно произнес Денис, заметно побледнев.

Я мысленно сделала пометку об этом отклонении от нормы.

Некоторое время у парня ушло на борьбу с собой, после чего он спросил:

– Это брат вот этого вашего… и, как я понимаю, мой сосед? Он разве не раньше?..

– Его тоже убили, – не теряя недавно обретенного хладнокровия, кивнула я.

Конечно, не совсем безопасно было распространяться об этом, но после того, как Денис увидел поведение Игоря, и учитывая его давешний страх при упоминании СБМС, вряд ли он куда-то будет заявлять.

– Утром – одного, ночью – другого.

Я намеренно говорила об обоих убитых в мужском роде. Если Денис поправит меня, значит, он почти точно убийца.

Но он пораженно молчал.

– Кто-нибудь может подтвердить, что ты сразу вернулся в палату? Там кто-нибудь был?

Денис нахмурился и тут же скривился – разумеется, когда у тебя изранено лицо, даже простая мимика становится проблемой.

– Нет, откуда? Мой сосед-то… ну, ты сама сказала…

– Ясно.

Денису мой краткий ответ не понравился.

– Что значит «ясно»? Я никого не убивал!

«И все? А где же нечто в духе «я потерял память, зачем мне кого-то убивать»? Или ты забыл и о том, что у тебя амнезия?»

– Разве я тебя обвиняю? – приподняла я брови, надеюсь, с самым невинным видом.

Денис скрестил руки на груди.

– Складывается такое впечатление.

– Совесть нечиста, если такой подозрительный.

– Я начинаю жалеть, что защитил тебя.

– Так я же говорю, Денис, мне не нужна была помощь, – мягко напомнила я и, стараясь игнорировать снова ставшее обиженным выражение лица Дениса, задала следующий вопрос: – Ты помнишь себя в тот момент, когда превратился в волка?