- -
- 100%
- +
Пролог. Осколки витрины
Снег падал густой, тяжелой стеной, мгновенно съедая звуки большого города. Дарья плотнее запахнула воротник старой шубы, пряча лицо от колючего ветра. До годовщины оставалась неделя. Семь дней до того, как он должен был встать на одно колено в их любимой кофейне Егор сам проговорился об этом вчера по проводной связи, путая слова от нежности. Он заказал столик у окна и купил то самое кольцо с гладким желтым ободком.
Она шла к нему через весь город, неся бумажный пакет с горячими пирожками. Решила сделать сюрприз: заявиться без зова в его контору под вечер, повиснуть на шее, заставить отложить все бумаги. В пакете тяжело перекатывались яблоки и пахло корицей.
Город давал кругаля из-за внезапного затора на мосту. Пришлось выйти за три версты до нужного поворота и идти пешком вдоль чугунной ограды сквера. Ноги вязли в мокрой каше. поэтому она оказалась здесь, на углу Большой Дворянской, где желтый свет уличного фонаря выхватывал из синего сумрака крыльцо дорогой гостиницы «Метрополия».
Дарья хотела просто переждать порыв ветра, прижавшись спиной к ледяному стеклу витрины цветочной лавки. Она уже занесла ногу над лужей, когда взгляд зацепился за темную фигуру прямо под фонарем.
Сердце пропустило удар. Егор.
Он стоял так близко, что до него можно было докинуть снежком. Высокое пальто с поднятым воротом, знакомая россыпь ранних седых волос на висках, которую она любила целовать. Он кого-то ждал. Шарил взглядом по проезжающей части, хмуря густые брови.
А потом дверь гостиницы распахнулась. На освещенный порог вышла женщина. Без шапки, в дорогом меховом манто, осыпанном тающими искрами. Ее смех прозвучал слишком звонко для такой глухой погоды.
Егор обернулся. Его лицо, обычно суровое и немного замкнутое, вдруг преобразилось. С него сползла многолетняя усталость, ушла привычная складка между бровями. Так он улыбался только дома, когда думал, что никто не видит.
Женщина шагнула к нему. Сбросила капюшон. Провела ладонью по его щеке медленно, собственнически, стирая влажные снежинки. Пальцы Егора сомкнулись на ее запястье. Он не убрал руку. Он притянул незнакомку ближе, накрывая своим телом от непогоды, словно имел на это полное право.
Их губы встретились.
Это не было касанием случайных прохожих, укрывшихся от метели. Это была жадная, глубокая ласка человека, дорвавшегося до глотка воды в зной. Мир вокруг Дарьи сузился до этого пятна света. Время застыло, превратившись в густой, горький мед. Пакет с пирожками стал неподъемно тяжелым, оттягивая руку к земле. Запах корицы внезапно сделался тошнотворным.
Чужая рука легла Егору на затылок, запутываясь в волосах. В моих волосах.
Иллюзия сказки, которую они строили два года с выбором загородного сруба, с долгими беседами до утра, с обещаниями беречь друг друга от всех невзгод разлетелась на тысячи острых осколков. Звона Дарья не услышала, но почувствовала, как каждый из этих стеклянных лезвий вошел ей точно под ребра. Надежный. Заботливый. Защитник. Враг.
Холод пробрался под шубу, вымораживая внутренности. Боль пришла позже, а первым проснулся липкий, животный стыд за то, что она стала свидетельницей этой тайны.
Пакет выскользнул из онемевших пальцев. Рассыпавшиеся яблоки беззвучно утонули в грязном сугробе.
Разум кричал бежать. Не оглядываться. Стереть этот номер из памяти трубки, выбросить кольцо в реку, сжечь общие снимки. Уйти в эту метель навсегда, пока он не заметил ее позора.
Дарья резко развернулась. Подняла воротник до самых глаз. Сделала первый шаг прочь от проклятого фонаря, проваливаясь каблуками в глубокий снег. Бежать. Только бежать.
Даша!
Оклик ударил в спину сильнее плеткой. Хриплый, сорванный, полный такого животного ужаса, что ноги сами собой вросли в землю.
Воздуха в просторной улице вдруг стало мало. Спину жег тяжелый, мечущийся взгляд мужа, который мгновение назад целовал другую женщину у порога богатой гостиницы.
Глава 1. Чужие под одной кровлей
Телефонный трезвон вырвал Дарью из тяжелого, липкого забытья без сновидений. Три месяца минуло с той ночи у «Метрополии». Сто один день и ночь, если быть точной она вела счет на обрывке газеты, прикнопленном над столом. Сто один раз она просыпалась в пустой постели от нехватки воздуха. Сто первый раз напоминала себе дышать.
Она нащупала трубку на холодном полу. Сквозь треск помех прорвался голос бывшей жены Егора Ирины. Голос ломкий, задыхающийся, совсем не похожий на тот бархатный смех под фонарем. Илья слег. Жар бьет третий час, мечется по горнице. Я застряла в пути, бураном дорогу наглухо перемело до самого города. Лекарство кончилось. Свечи тоже. Даша… умоляю. Кроме тебя некому.
Дарья села на кровати, прижимая ледяную трубку к уху. Перед глазами встало бледное веснушчатое лицо десятилетнего мальчика. Илья никогда не звал ее матерью, но всегда тянулся за руку при встрече, пряча нос в рукав ее пальто. Чужой ребенок. Сын того, кто предал. Разум твердил бросить трубку обратно на рычаг проводной связи. Выспаться. Позволить чужим бедам остаться чужими. Но пальцы уже сами крутили диск набора номера службы доставки.
Спустя сорок минут тряски в промерзшем кузове попутного грузовика она стояла перед знакомыми воротами их загородного дома. Вернее, его загородного дома. Документы о дележе имущества Егор молча подписал еще месяц назад, оставив этот старый сруб за собой. Снег здесь лежал выше щиколоток, чистый, нетронутый. Ни единого следа на крыльце. Он ждал внутри один.
Калитка поддалась со скрипом, от которого заломило зубы. Дарья поднялась по трем вытертым ступеням. Ветер швырнул в лицо горсть колючего крошева. Она занесла кулак, чтобы постучать, но тяжелая дубовая дверь распахнулась сама, впуская в тесные сени волну густого тепла и запах озона после недавней грозы.
Егор стоял на пороге спиной к свету. Высокий силуэт казался вырезанным из черной бумаги. Лампа в сенях мигала, бросая рваные тени на его осунувшееся лицо. Под глазами залегли глубокие тени, трехдневная щетина превратилась в настоящую бороду. От него пахло сухим деревом, остывшей золой и чем-то острым, звериным запахом его собственной кожи, который она когда-то знала лучше своего собственного.
Он не произнес ни слова. Просто отступил в сторону, пропуская ее в дом.
Внутри ничего не изменилось. Все та же медвежья шкура на полу, все те же лосиные рога над вешалкой. Только теперь эта мужская берлога давила на плечи каменной плитой. Воздух был спертым, тяжелым от долгой болезни ребенка.
Где он? хрипло спросила Дарья, стряхивая снег с сапог. Пальцы стыли даже сквозь шерстяные варежки. В малой горнице, голос Егора сел, превратившись в глухой рокот. Левую руку береги, там сыпь пошла. Я дал жаропонижающий взвар, но толку чуть.
Они столкнулись плечами в узком проходе. Оба замерли. Пространство между ними зазвенело натянутой струной. Дарья физически ощутила исходящий от него жар не пламенный, а сухой, болезненный, словно он сам горел изнутри. Хотелось шагнуть назад, в спасительный холод сеней, но сзади была только захлопнувшаяся дверь.
Я привезла то, что велела Ирина, слишком громко для этой тишины сказала она, протискиваясь мимо. Плечо обожгло даже через плотный тулуп. И свечи. И хлеб.
Илья метался по широкой лавке, сбив комковатое одеяло в ноги. Его щеки пылали нездоровым багрянцем, губы потрескались. При виде Дарьи мальчик слабо улыбнулся: Тетя Даша…
У нее сжалось горло. Она погладила его влажный от испарины лоб, отметив, какая хрупкая стала детская ключица. Ребенок нуждался во враче, но ближайшая лечебница осталась за стеной непогоды.
Сейчас станет легче, маленький, прошептала она, доставая из сумки склянку с горькими каплями. Тише, тише.
За спиной тяжело, со свистом выдохнули. Егор подошел ближе, нависая темной громадой. В тесной горнице внезапно стало невыносимо тесно. Запах его тревоги смешивался с запахом лекарств.
Давай сюда, приказал он, протягивая широкую ладонь за пузырьком. У меня рука тверже. Ему нужно разом пять капель, иначе не проглотит.
Их пальцы встретились над тонким стеклом.
Время снова споткнулось, как три месяца назад под уличным фонарем. Кожа Егора была горячей, почти обжигающей. Сухие мозоли на подушечках царапнули нежную кожу Дарьи. По запястью вверх, к самому локтю, ударил невидимый ток. Сердце пропустило один удар, второй, а затем сорвалось в беспорядочный бег. Черт возьми, почему оно так заходится от простого касания чужой ладони?
Пузырек дрогнул. Густая янтарная жидкость плеснула на край жестяной крышки.
От неожиданности Дарья разжала пальцы.
Склянка полетела вниз. Прямо на жесткий половик. Егор среагировал быстрее мысли: его огромная пятерня накрыла ее судорожно сжатую кисть, останавливая падение, а вторую руку он подставил под стекло, принимая на себя неминуемый удар. Раздался глухой деревянный стук. Лекарство осталось целым.
Но они оба оказались пойманы в эту ловушку.
Его широкая, горячая ладонь полностью накрыла ее руку, намертво фиксируя над полом. Большой палец лег поперек ее пульса, вдавливаясь в тонкую кожу. Воздуха вдруг стало мало в просторной горнице. Дарья подняла взгляд от их сцепленных рук к его лицу.
Егор смотрел не на пузырек. Он смотрел на ее рот.
Губы мужчины были плотно сжаты, кадык дернулся, сглатывая вязкую слюну. Расстояние между их лицами сократилось до опасной доли вершка. Она чувствовала тепло его дыхания на своих ресницах. Если сейчас наклониться хотя бы на волос…
Оставь, прохрипел он, но не отпустил ее руку. Наоборот, сжал крепче, словно боялся, что она попытается вырваться. Я сам дам ему капли. Ты… ты просто посиди тут. Присмотри за ним.
Дарья моргнула, пытаясь сбросить морок. Медленно, очень медленно он начал отстраняться, разрывая контакт.
Перед ней встал выбор, от которого сводило скулы. Можно было резко выдернуть свою ладонь из его плена, оттолкнуть, напомнить, что они давно стали друг другу никем. Холодная война требовала вежливого равнодушия.
Или можно было вложить проклятую склянку прямо в его раскрытую ладонь. Не бороться с этим нечаянным касанием. Признать ту страшную правду, которую гнала от себя последние сто дней: несмотря на увиденное предательство, тело все еще помнит его хозяина. И жаждет нового толчка навстречу.
Егор ждал. Его ладонь зависла в воздухе между ними, открытая, ждущая. Весь мир сузился до этого клочка пространства, где дрожали их пальцы.
Глава 2. Тяжесть чужого взгляда
Малая горница, куда Егор определил гостью на ночлег, пахла старым деревом и сухой лавандой саше лежало в резном сундуке у самого изголовья. Дарья сидела на краю широкой кровати, застеленной колючим шерстяным одеялом, боясь лишний раз вдохнуть. За стеной, в хозяйской опочивальне, тяжело ворочался Илья. Сухой кашель рвал детское горло, звук был хриплым, надсадным.
Каждый вздох мальчика отзывался тупой иглой под левой лопаткой Дарьи. Она вслушивалась в эту задыхающуюся тишину до звона в ушах, пока собственные ребра не начало саднить от сочувствия.
Скрипнула дверь. На пороге возник Егор. В полумраке коридора его фигура казалась еще массивнее. Он держал в руках глубокую глиняную кружку, от которой поднимался густой пар. Молоко с медом и толикой целебной травы. Его лицо в тусклом свете керосиновой лампы казалось высеченным из камня те же жесткие линии скул, тот же прямой нос, который она когда-то так любила целовать после ссоры.
Я дал ему теплое питье, голос Егора прозвучал глухо, словно он берег связки. Укрыл двумя рядами тулупов. Жар чуть спал.
Он сделал шаг внутрь, переступив высокий порог. Комната была крошечной, рассчитанной разве что на старую тетку или приживалку. Когда мужчина такого роста входил сюда, стены будто сдвинулись. Воздух стал густым, тяжелым, им стало трудно дышать вдвоем.
Егор обвел взглядом тесное пространство: узкую кровать, маленькое оконце, затянутое морозным узором, икону в красном углу. Взгляд мазнул по лицу Дарьи лишь вскользь, но ей показалось, что ее обожгло крапивой. Он смотрел не как хозяин на гостью. И уж точно не как бывший муж на предавшую его женщину. Это был взгляд человека, который делит одну беду на двоих.
Если жар вернется, стучи в стену, бросил он, отступая назад в темноту сеней. Я услышу.
Дверь закрылась беззвучно, отрезая полоску желтого света. Снова навалилась темнота. Дарья стянула тяжелый платок с головы, бросила его на сундук. Пальцы мелко дрожали. Черт возьми, соберись. Ты здесь только ради мальчишки.
Она легла, не снимая вязаного платья мерзнуть в одной сорочке под чужим кровом было бы верхом безумия. Натянула одеяло до самого подбородка и уставилась в черный потолок, где плясали тени от веток старой яблони за окном.
За стеной снова закашлял Илья. Коротко, жалобно. Дарья прислушалась. Вот скрипнули половицы тяжелые, мужские шаги. Егор прошел от детской к выходу. Остановился. Помедлил секунду. Снова двинулся вперед, теперь уже мимо гостевой горницы в сторону большой залы.
Шорк-шарк. Подошва сапога задевает старый гвоздь в половице. Ровно на третьей доске от входа. Мысль ударила под дых, выбивая остатки воздуха. Он ходит так же, как в те счастливые годы.
Два года они жили душа в душу. Два года этот дом знал их общий смех, тепло их сплетенных тел на этой самой кровати нет, тогда они спали в хозяйской светлице, эта каморка пустовала. Но походка… Походка не изменилась ни на волос. Та же легкая раскачка плеч, та же привычка ставить стопу плотно, без малейшего намека на крадущийся шаг. Так ходят люди, уверенные в своем праве ступать по этой земле.
Раньше этот звук успокаивал ее лучше всякой колыбельной. Означал, что стена рядом, что беда не пройдет. Теперь каждый шаг в коридоре отдавался набатом в голове. Враг. Он враг.
Но тело помнило иное. Тело вопреки рассудку расслаблялось, узнавая знакомый ритм жизни за стеной. Желудок свело голодным спазмом не от нехватки еды, а от нехватки этого звука все последние сто дней одиночества.
Дарья перевернулась на бок, плотнее вжимаясь щекой в шершавую наволочку. Чтобы отвлечься, она начала считать удары маятника старых часов в зале. Раз. Два. Три. Медленно, тягуче. Сон начал путать мысли, укутывать ватным коконом. Кашель Ильи стих, сменившись ровным, хоть и тяжелым сопением. Дом погрузился в зимнюю дрему.
Глаза начали слипаться. Сквозь пелену дремоты она вдруг уловила движение. Не слухом затылком.
Тяжелый, неотрывный взгляд уперся ей между лопаток. Дарья резко открыла глаза. Сердце пропустило удар и ухнуло куда-то вниз.
Комната была пуста. Дверь заперта изнутри на гладкий деревянный вертушок. Керосиновая лампа на сундуке выгорела почти досуха, фитиль едва теплился красным угольком. От окна тянуло могильным холодом.
Она была одна. Совершенно одна в четырех стенах.
И все же ощущение чужого присутствия никуда не исчезало. Оно давило на макушку невидимой плитой. Кто-то стоял там, в кромешной темноте общего коридора, отделенный от нее лишь тонкой сосновой перегородкой.
Дарья затаила дыхание, превратившись в слух.
Сначала ничего. Только вой ветра в печной трубе да далекий треск дерева на морозе. А потом…
Скр-р-рип.
Слишком близко. Прямо за дверью.
Старая сухая доска под чужой ногой выдохнула протяжный, мучительный стон. Звук замер ровно на полуслове. Замер ровно у ее двери.
Кто-то стоял в двух вершках от ее спальни. Стоял совершенно неподвижно, не дыша.
Это могла быть сквозняк, игра рассыхающегося дерева. Мог проверить больного ребенка и вернуться к себе. Но чутье, обострившееся до звериного, кричало обратное.
Дарья медленно, стараясь не выдать себя ни единым шорохом, повернула голову. Глаз привык к темноте. Она видела смутный прямоугольник двери. Видела толстое кольцо ручки.
Там, по ту сторону, стояла абсолютная, звенящая тишина. Ни дыхания, ни шарканья подошв.
Один удар сердца. Второй. Третий. Время растянулось липкой смолой. Ей казалось, прошла целая вечность. Любой живой человек давно бы переступил с ноги на ногу, кашлянул или ушел. Тот, кто стоял за дверью, просто смотрел на деревянную преграду.
Его тяжесть ощущалась физически. Словно весь воздух дома сгрудился в этом узком проходе, припал к щели под дверью.
Мысли заметались испуганными птицами. Если я позову, он уйдет? Или сделает вид, что просто шел мимо? А если это не он? Кровь зашумела в ушах, перекрывая вой метели снаружи.
Пальцы сами собой сжались на складке мокрого от волнения одеяла. Хотелось натянуть его на голову, зажмуриться и провалиться в спасительное беспамятство. Но она не могла пошевелиться. Парализованная этим незримым присутствием, она ждала, чем кончится эта немая осада.
Напряжение достигло пика. Еще мгновение, и она либо закричит, либо вскочит, чтобы распахнуть дверь прямо в его грудь…
И тут дерево снова простонало.
Скрип половицы раздался дальше по коридору. Шаг. Мягкий, кошачий, уходящий прочь от ее комнаты в сторону лестницы на второй ярус. Удаляющийся. Затихающий.
Воздух вырвался из легких Дарьи рваным облачком пара. Он ушел. Наверх. К себе.
Она рухнула обратно в подушку, прижимая ледяные ладони к горящим щекам. Всего один удар сердца. Всего один шаг. Почему от того, что он просто постоял за моей дверью, внутри все переворачивается, как у девчонки?
Сон сбежал окончательно, оставив ее наедине с гулким биением крови и горьким привкусом озона на языке. Чужой взгляд продолжал жечь спину даже сквозь закрытую дверь.
Глава 3. Привкус полыни
Утро ворвалось в горницу не светом, а оглушительной тишиной. Дарья села на кровати, судорожно хватая ртом воздух ей снова снился падающий пузырек с лекарством и горячие пальцы Егора поверх ее ладони. За стеной было тихо. Ни кашля, ни скрипа.
Она накинула платок и выскользнула из комнаты. Коридор заливал густой, медовый свет зимнего солнца. Дверь в хозяйскую опочивальню была приоткрыта. Внутри царил полумрак, пахло сном и остывшим молоком. Илья спал, разметавшись по подушкам. Румянец со щек почти сошел, дыхание стало ровным, глубоким. Только испарина блестела на детском лбу. Хвала небесам.
Тяжелый узел, стягивавший грудь со вчерашней ночи, чуть ослаб. Она бесшумно притворила дверь и пошла на запах дыма и теплого хлеба.
Егор был на кухне. Он стоял у печи спиной к входу, одетый лишь в нательную рубаху и порты. Широкая спина бугрилась мышцами от каждого движения тяжелого чугунного ухвата. На плечах лежала дорожная пыль. Видимо, пока она считала его шаги за своей дверью, он выходил расчищать двор или проверять хозяйство.
На длинном столе уже дымились две глиняные кружки. Воздух дрожал над ними. Пахло чабрецом, мятой и чем-то терпким, аптечным. Рядом на деревянной доске лежали ломти свежего каравая, густо смазанные янтарным медом.
Дарья прислонилась плечом к косяку, боясь выдать себя вздохом. Утренний Егор без привычной маски суровости выглядел опасно близким. Взъерошенные волосы падали на лоб, ворот рубахи был расстегнут, открывая крепкую шею с темной вязью вен. Три месяца разлуки легли на него тяжелым грузом, но не сломили. Сделали только тверже, как мореный дуб.
Словно почувствовав чужой взгляд, он обернулся.
Их глаза встретились. Никакой вчерашней бури, никакого потаенного желания. Только глухая, выжженная пустота человека, который слишком долго не спал. Но когда его взгляд скользнул ниже, задержавшись на ее губах всего на долю мгновения, уголок рта едва заметно дернулся вниз. Углубились складки у рта.
Жар спал, хрипло вместо приветствия сказал он, перехватывая ухват другой рукой. Я заходил час назад. Спит без задних ног.
Хорошо, голос Дарьи прозвучал чужим, севшим шепотом. Она шагнула к столу, чтобы разорвать это электрическое натяжение между ними. Села на тяжелую лавку. Дерево оказалось ледяным даже сквозь шерсть платья. Что лекарь говорит?
Лекаря не было. Сами справились, он поставил перед ней кружку. Густой травяной взвар выплеснулся через край, обжигая край белого ободка. Мальчик крепкий. В мать пошел.
Неловкая пауза повисла в воздухе плотным облаком. Тикали настенные ходики, отсчитывая секунды их общего позора. Дарья смотрела в свою кружку. От напитка поднимался едкий пар, пахнущий сухой землей и осенним увяданием. Полынь. Основа любого горького зелья.
Она подняла глаза, чтобы сказать хоть что-то, разбить эту мертвую тишину. И замерла.
У самого уголка правого глаза Егора пролегла тонкая, едва заметная сеточка морщин. «Гусиные лапки». Год назад, когда они целовались под этим же солнцем во дворе, смеясь над глупым теленком, кожа там была гладкой. Эти новые трещинки появились от того, как часто он теперь щурится. От тревоги? От постоянной боли в пояснице, о которой он никогда не скажет? Или от той женщины, чьи губы касались его лица у дверей гостиницы?
В груди заныло тупо и знакомо. Моя вина. Если бы она тогда не ушла, если бы дала объясниться…
Мед отличный, выдавила она, цепляясь за кружку как за спасательный бревнышко, чтобы спрятать дрогнувшие пальцы. Пасека своя?
Сосед подсобил, он сел напротив. Расстояние между ними сократилось до опасного. Теперь их колени могли бы соприкоснуться под столом, стоило лишь одному неловко двинуться. У него пчелы на летних травах стоят. Тот самый взяток… помнишь?
Он смотрел прямо на нее. Взгляд тяжелый, немигающий. Горло пересохло мгновенно. Тот самый взяток это конец июля, липовый цвет и первая жара после дождей. Это время, когда они впервые остались в этом доме вдвоем на целую неделю, отрезанные ливнем от большой земли. Когда простыни пахли раскаленным сеном, а его кожа солонела под ее языком.
Чтобы сбежать от этого воспоминания, Дарья потянулась за хлебом. Ее рука двигалась медленно, словно пробиралась сквозь толщу воды. Она взяла кусок каравая, стараясь держать локоть прижатым к ребрам.
Егор тоже потянулся. Не за едой. Он решил пододвинуть к ней поближе ту самую плошку с медом, которую она задела своим рукавом.
Их руки столкнулись над грубым деревом стола.
Не ладонь в ладонь, как вчера ночью. Лишь костяшки пальцев мазнули по тыльной стороне ее кисти. Случайное, мимолетное касание. Неловкость двух людей, деливших тесное пространство кухни.
Но кожу обожгло так, будто она сунула руку в жерло горячей печи.
Короткое, пронзительное жжение ударило до самого локтя, скрутив мышцы спазмом. По нервам прошел ток высокого напряжения. Дарья резко втянула носом воздух, пытаясь задавить рвущийся наружу всхлип. Кровь бросилась к лицу, опаляя скулы. Она отдернула руку, пряча ее на коленях, сжала в кулак до впившихся ногтей. Черт возьми, почему простое прикосновение выбивает почву из-под ног?
Егор ничего не сказал. Его лицо осталось непроницаемой маской, но Дарья заметила, как на мгновение расширились его зрачки, полностью затопив собой радужку. Как напряглась жилка на его шее. Он почувствовал то же самое этот невидимый разряд, прошивший стол между ними. Он медленно убрал свою руку, взял ложку и начал сосредоточенно размешивать свой взвар, хотя меда туда еще не добавлял.
Тишина стала звенящей. Осколки разбитой сказки хрустели под ногами. Хотелось вскочить, накинуть шубу прямо на ночную сорочку и бежать прочь, в снежную пустыню, где нет рук, способных причинить такую боль одним лишь касанием костяшек.
Он первым нарушил морок. Положил ложку на стол. Звякнуло о блюдце невыносимо громко.
Егор откинулся на спину скамьи, сложив руки на широкой груди. Прищурился, глядя на нее оценивающе, изучающе. Так смотрят на дикого зверя, попавшего в силок с любопытством и толикой жалости.
Ты все еще пьешь чай с тем горьким медом? спросил он в абсолютной тишине.
Вопрос ударил под дых.
Тот самый летний день. Разлившаяся река, отрезавшая дорогу домой. Они сидели на крыльце босиком, завернувшись в один тулуп. У них кончилась еда, оставался только черствый хлеб и банка гречишного меда, купленного у старухи на обочине. Мед оказался прогорклым, старым, с резким привкусом полыни и прелых листьев. Он першил в горле, вызывал тошноту.