Держись, я рядом!

Помолодела баба Марфа при храме. Нет, года прибавились, палочка для более уверенной ходьбы появилась, спина к земле приклонилась, но стала старушка душой моложе и сердцем нежнее. Крестников она, конечно, не забыла, советы о семейном благополучии давала и пьяниц по-прежнему гоняла, но преобразилась Марфа. Душа, она ведь не стареет, а тут место сооружают, где души все живут.

Откуда силы брались? Да на хозяйстве пару коз всего оставила, курей дюжину, собаку с кошкой, и огород вдвое меньше стал.

– Зачем мне больше? – говорила Марфа. – На еду хватает, и слава Богу.

Ежедневный обход села остался в истории, а вот дорожка «напрямки», через огород бабы Марфы, к храму приобрела почти асфальтовый вид: старушечьи неизменные чуни натоптали.

Забот по храму у старушки было столь много, что даже настоятель отец Стефан вряд ли смог бы их перечислить. По сути два старосты были при приходе: дед Матвей да баба Марфа. Дружно они управлялись с хозяйственными делами, которые по субботним вечерам, после всенощной намечали. Отслужат, помолятся и на скамеечке возле церковного колодца вместе со священником планы на грядущую неделю планируют да о жизни разговаривают.

Как-то на очередном церковном совете в составе трех лиц заговорили о крещениях. Отец Стефан с грустью констатировал:

– Вот помрете, Марфа, и в селе ни одной Марфы не останется. Сколько крещу, сплошные Ольги, Олеси с Иринами… Даже Мариями почти не крестят.

Бабушка тут же категорично возразила:

– Не помру, батюшка, пока Марфу в купель не окунешь.

– Договорились, – ответил священник, хотя уверенности в его словах как-то не просматривалось.

То, что на эту мирную землю вернется далекий 1942 год, завоют, как в прошлую войну, снаряды, застучат и завизжат по хатам, домам и дорогам села пули, прилетит самолет и разнесет ракетами в клочья вместо подстанции, по которой стрелял, ферму с коровами да кроликами, никто даже в страшном сне представить не мог. Но пришла беда.

Как только стало ясно, что без смертей, пожаров и горя не обойдется, приехал с далекого Урала сын бабы Марфы и увез ее к себе – досматривать да доглядывать.

Плакала бабушка, но сыну подчинилась. Когда увозил старушку по уже небезопасной дороге, мимо горящих полей и грохота приближающихся боев, Марфа все осеняла крестом село, где каждый камешек родной, всякая калитка ей открывалась, всех по именам знала, где жизнь прошла.

Прошел год. Война отодвинулась. Щербины пулевые и от снарядных осколков на храме заделали, стекла вставили, сдвинутый взрывной волной купол водрузили на место. Службы править стали как положено. По календарному графику и в алтаре, а не в погребе.

Первые крестины после военного горя вскоре определились.

Девочка. Двухмесячная. Родители, восприемники – крестные, по-нашему, – молодые да красивые. Радостные.

– Как назвать дочку хотите? – спросил отец Стефан и предложил: – Давайте по святцам имя подберем.

– Нет, батюшка, – возразил отец ребенка, – мы ее Марфой решили назвать.

Отец Стефан ничего не сказал – он в алтарь убежал, чтобы его слез не видели.

Успокоился. Окрестил, а через полгода известие получил от сына Марфы. Преставилась старушка в вере и мире духовном.

Дождалась.

Мария Панишева

ПАПИН КРЕСТ

Живет человек и не думает, что когда-то вереница событий его жизни станет поучительной притчей и для других, и для него самого. Вроде все обыденно – то скучно, то трудно, то вдруг радостно, то заходит в тупик. Но ежедневная жизнь, утомительная и привычная одновременно, вдруг допускает потрясение, которое меняет все и насовсем. Ошарашит оно – и все тяготы вмиг облегчит и разрешит. Новая страница откроется, чистая и неизвестная.

Было так и в жизни Петра Рачицкого. Семейство его считали благополучным на всех фронтах – и на заводе, где он трудился в горячем цехе, и в школе, где учились дети, и в храме, где бывало по праздникам и выходным все его семейство. Говорили про него: «мужик, каких поискать», «золотое сердце», «золотые руки». Оно понятно: не пьет, не матерится и даже не курит, детьми занимается, кому помочь надо – всегда отзовется, да еще и бескорыстно, по зову сердца. Одно только непреодолимое обстоятельство все время тяготило Петра: жена его «пилила». Это обстоятельство от всех было скрыто и на людях никогда не проявлялось. Знал о нем, кроме домашних, только духовник семьи Рачицких священноинок Алексий.

Сам Петр время от времени, когда становилось совсем невмоготу, скупо делился с батюшкой на исповеди своим семейным горем: «Отче, батенька мой, невмоготу больше, придавило, как плитой, пожалей». И отец Алексий, подняв к Петру свое сияющее лицо, обхватывал его голову старческими руками и, наклоняя ее, целовал в макушку с неизменной приговоркой: «Потерпи еще немного, сыночек. Будет и на твоем веку праздник, будет радость небесная. Терпел Моисей, терпел Елисей, терпел Илия, потерпи и ты, радость моя. Терпи, Петр-и-Павел, а я помолюсь, как могу». Скупые мужские слезы текли по лицу Петра от этих слов и ласки, да дед родной приходил на память – он тоже, бывало, в раннем детстве возьмет и поцелует в макушку.

Сноски