Ведьмины круги. Сказания и легенды народов Европы о витязях, великанах, феях, гномах и эльфах
- -
- 100%
- +
– Будь по-твоему, дитя мое, – грустно ответил король Лаурин. – Но ты всего лишь доставишь себе новое горе. А теперь, Вренели, уже поздно. Ступай в свою хижину, ложись спать и забудь о своих горестях хотя бы на несколько коротких часов.
– Ах, нет! – умоляюще произнесла Вренели. – Позволь мне остаться здесь, под звездами. Я боюсь одиночества, ожидающего меня в доме. Где бы я ни была, я не смогу заснуть, тени былого счастья тревожат мою душу. Нет, позволь мне остаться здесь и разделить эти часы с тобой.
Они взобрались на скалу и сели рядышком под высокими соснами. Вренели сложила руки и смотрела на звезды, в то время как ее молитва о мире и утешении возносилась к Тому, Кто восседает на небесном троне.
Не было произнесено ни слова. Король Лаурин молча смотрел на залитый лунным светом ледник, а мысли его возвращались к тысячелетним воспоминаниям, в то время как на лице Вренели лежала глубокая тень ее горя.
Постепенно веки ее сомкнулись, и голова опустилась на плечо старого короля. Он нежно обнял дремлющую девушку и простер правую руку вдоль ледника.
Песнь ветра в ледяных расселинах внезапно стихла, но лунные лучи по-прежнему играли на зазубренных вершинах; подобно сверкающим змеям, они перемещались по похожему на стекло льду, а затем медленно текли широким блестящим потоком вниз по дороге, сделанной из хрусталя. Горный поток прекратил свой рев, и тихо струился по своему каменистому ложу.
Ночь, повисшая над горой, казалась всего лишь приятными сумерками; в мягком, ароматном воздухе время от времени звенел колокольчик на пастбище, где отдыхал скот. Все было спокойно. Ничто не двигалось; лишь летний ветерок и золотой свет звезд осмелились приблизиться, чтобы поцеловать заплаканную щеку девушки, прикорнувшей в сладком забытьи к плечу старого короля.
* * *Наступило утро, щеки Вренели побледнели, когда она вспомнила о предстоящем расставании с тем, кого когда-то называла «мой Тони». Но она была полна решимости исполнить свой долг до конца, поэтому погнала стада на пастбище, вдоль которого проходила дорога, чтобы находиться рядом с животными и присматривать за ними, ожидая Тони и его невесту.
Солнце поднималось все выше и выше, минуты мучительного ожидания казались бедной девушке часами. Внезапно она услышала голоса и громкий смех, и вскоре из-за скалы показались две фигуры. Впервые с того утра, когда она пригнала сюда стада, Тони оказался лицом к лицу с бедной сиротой, чье счастье разрушил; он вздрогнул, увидев ее прекрасное, но смертельно бледное лицо. На мгновение он вспомнил свою клятву. Тогда богатая невеста, стоявшая рядом с ним, насмешливо воскликнула: «Полагаю, это и есть та самая служанка, про которую твой отец говорил, будто она возмечтала стать женой богатого фермера? Как только такая фантазия могла прийти в голову нищенке?»
Презрительные слова глубоко проникли в израненное сердце Вренели.
– Я никогда бы сама об этом не подумала, – печально ответила она. – Но этого хотел Тони, потому что он любил меня, и моя бедность не казалась ему препятствием.
– Как! – надменно произнесла невеста. – Тони, это совсем не то, что ты сказал мне вчера вечером. Разве ты не говорил мне, что никогда не думал о ней и всегда мечтал жениться только на мне? Скажи этой девушке, что она лжет, или, если ты этого не сделаешь, ты волен выбрать эту нищенку себе в жены. У меня и без тебя достаточно женихов!
Тони покраснел от стыда и досады, но поспешил выместить свой гнев не на надменной невесте, а на бедной невинной Вренели.
– Ты врешь, нищенка! – воскликнул он. – Я никогда не давал тебе никаких обещаний и никогда не любил тебя!
– Тони, – мягко ответила Вренели, – не навлекай на свою голову несчастий, отягощая себя ненужной ложью. Ты забыл свою клятву под одиноким крестом на перевале? Я не сержусь на тебя за то, что ты покинул меня. Может быть, так заставили тебя поступить твои родители, но я не могла не прийти проститься с тобой и не пожелать вам счастья и благополучия.
– Оставь свое прощание и пожелание при себе! – воскликнул Тони, бледнея от гнева и стыда. – Ты была глупа, если восприняла мои слова всерьез. Я – и нищая, подобная тебе!
С громким язвительным смехом он отвернулся, подал руку своей невесте, и они пошли дальше, больше не сказав ей ни слова и не оборачиваясь.
Вренели смотрела ему вслед в безмолвном изумлении. Значит, мудрый король был прав: она встретила лишь новое горе; новый удар был сокрушительнее прежнего. Она обернулась и увидела позади себя короля Лаурина, ставшего невидимым свидетелем позорного предательства Тони. Его глаза горели, но он не произнес ни слова. Вренели поклонилась и поднесла ладони к своим дрожащим губам.
– Я готова следовать за тобой! – произнесла она тихим голосом.
Скала разверзлась перед ними; Вренели бросила прощальный взгляд на полуденное солнце, а затем, ведомая рукой короля Лаурина, вошла в волшебное царство гномов.
В то же мгновение с покрытых снегом склонов ледника сорвалась лавина, с гневным грохотом покатилась вниз, и у того самого креста, возле которого Тони когда-то поклялся в любви и верности Вренели, настигла его и его бессердечную невесту, похоронив их тела так глубоко под снегом, что их так и не нашли. Так король Лаурин отомстил за свою приемную дочь.
* * *Вренели обрела дом, а вместо одного никчемного сердца, которое она потеряла, тысячи сердец бились, верные и неизменные в любви к ней.
Король Лаурин любил ее так же, как когда-то свое потерянное дитя, а она отвечала на его ласку всей теплотой своего юного сердца; маленькие гномы исполняли каждое ее желание с такой милой готовностью, с какой некогда служили своей принцессе.
Она ухаживала за розовым садом, разбитым рядом с хрустальным дворцом короля, с такой любовью, что он снова расцвел, как в те дни, когда цветы нежно ласкали руки принцессы, и сладкий аромат, которым розы наполняли ее душу, исцелил рану преданной любви.
Она не скучала по солнечному свету в этом сказочном королевстве, потому что мягкий свет невидимых звезд освещал его днем и ночью; она не тосковала по земле, потому что жила среди вечной весны; теплые ветры целовали ее в лоб, дикие серны, робкие обитательницы горных пустынь, приходили с неизменной доверчивостью, позволяя ей гладить себя белоснежными руками.
Много раз, звездными ночами, она выходила с королем Лаурином к вершинам ледника, чтобы взглянуть на дремлющую землю. Ее взгляд, обостренный светом волшебного мира, пронизывал даль и ночную тьму; и она смотрела, даже без помощи «волшебного кольца», далеко за пределы границ, ограничивающих человеческое зрение. И то, что когда-то изгнало ее в королевство гномов, она видела всегда и везде, – печаль, несправедливость и неправду.
Она заглядывала во многие бедные хижины и сердца, исполненные печали, после чего поворачивалась к старому королю, стоявшему рядом с ней, почтительно целовала его руку и говорила, улыбаясь: «Идем, король Лаурин, вернемся в наш дом, в наше мирное королевство, где неизвестны слезы, ложь и непостоянство».
Карлик из Венеции
Прекрасный мягкий весенний вечер спускался на горы и пастбища Тироля. Последние лучи заходящего солнца, под звуки вечернего колокола, струились по тихой деревенской улице, переливались через ручей и проникали в открытые окна крепкого фермерского дома, стоявшего на краю маленькой долины. Дом окружал аккуратный резной балкон, оконные стекла блестели, подобно зеркалам, – все свидетельствовало о том, что его хозяин, – человек состоятельный.
За столом, в обшитой дубовыми панелями гостиной, сидел сам фермер, но, несмотря на видимое благополучие, он казался недовольным и несчастным, поскольку между бровями у него залегла глубокая морщина, а глаза потемнели. Напротив него сидела его красивая молодая жена, чьи нежные глаза с тревогой смотрели на лицо мужа. На коленях она держала свое единственное дитя, – прелестную маленькую девочку с голубыми, как лен, глазами, и золотыми волосами; девочка сложила маленькие ручки, как это делала ее мать, пока вечерний колокол продолжал призывать к молитве; но глаза ее печально смотрели то на блины, грудой лежавшие на блестящей оловянной тарелке, то на мальчика, сидевшего в дальнем конце стола, благоговейно сложив руки.
Это был Ганс, сын бедного родственника, которому богатый фермер с необычайной щедростью предоставил место в своем доме и за своим столом, взамен чего тот должен был каждый день гонять коз в горы на самые высокие пастбища, в места, недоступные другим стадам. Он только что вернулся со своими беспокойными подопечными и принес маленькой Аннели, сидевшей на коленях у матери, букет альпийских роз, потому что очень любил девочку.
Колокол перестал звонить, руки разжались, мать принялась раскладывать нежные блины. В дверь тихонько постучали, и в комнату вошел маленький человечек в темной поношенной одежде. У него была согнутая спина, – то ли от тяжести прожитых лет, то ли от котомки, висевшей на плече; волосы были серебристо-седые; но темные блестящие глаза говорили о том, что в этом немощном теле живет неистребимо стойкий дух.
– Добрый вечер, господин, – смиренно произнес маленький человечек, – позвольте мне попросить у вас немного еды, потому что я умираю с голоду, и немного отдохнуть на вашем сеновале, поскольку я смертельно устал.
– Ты и в самом деле, – сердито сказал фермер, – принимаешь мой дом за харчевню для нищих? Если так, то мне жаль, что у тебя такое плохое зрение. Поищи в другом месте, потому что здесь ты не найдешь того, что спрашиваешь!
Карлик с удивлением посмотрел на хозяина дома, который, несмотря на гостеприимство, свойственное жителям страны, мог подобным образом гнать бедняка от своих дверей, но фермер не обратил внимания ни на его удивление, ни на умоляющий взгляд жены.
– Нет, жена, – резко произнес он, – на этот раз ты своего не добьешься. Я не стану распахивать двери своего дома перед нищими. Разве я не сделал тебе уступку насчет этого парня? С тебя хватит.
Ганс густо покраснел при этом намеке на его бедность, но когда маленький человек со вздохом развернулся и покинул негостеприимный дом, сочувствие к старику взяло верх над страхом перед хозяином; он схватил тарелку с блинами, большой кусок хлеба, только что данный ему женой фермера, и выбежал из комнаты.
– Что он собирается сделать? – сердито спросил фермер.
– Он делает то, что должны были сделать мы, – ответила его жена с кротким упреком на лице. – Он делит свою трапезу с беднягой.
– Да, да, – проворчал тот. – Птицы одного полета всегда сбиваются в стаи.
Старик, тем временем, устало плелся по двору, но едва подошел к воротам, как Ганс схватил его за руку.
– Возьми, добрый человек, – сказал он со смешанным чувством жалости и страха. – Это мой ужин. Иди сюда, присядь у колодца и поешь.
Старик внимательно посмотрел на мальчика.
– А что останется тебе, дитя мое, если ты отдашь мне свою долю?
– Ах, это не имеет значения, – равнодушно ответил Ганс, подводя карлика к каменной стене, окружавшей колодец. – Я не очень-то и голоден, а добрая жена фермера даст мне еще, если я ее попрошу.
Старик сел и начал есть, а Ганс с удовольствием наблюдал за ним. Вскоре тарелка опустела, и карлик с благодарностью поднялся, собираясь отправиться дальше и попытаться найти ночлег под более приветливым кровом.
Ганс проводил его до ворот и торопливо прошептал:
– Не думай плохо о фермере за то, что он тебе отказал; он не всегда так груб, но сегодня его сильно огорчили: его не переизбрали старостой деревни, – успеха добился его злейший враг; он принял это очень близко к сердцу и любой, кто попадет ему под горячую руку, испытывает на себе его огорчение. Вот что я скажу: вон там, справа, на скале, по которой тропинка поднимается в гору, стоит сеновал, крышей своей упирающийся в камень. Я сплю там, и если ты поднимешься на скалу и подождешь меня, я открою люк, ты сможешь забраться ко мне и переночевать на сене.
– Ты хороший мальчик, – сказал старик, – я сделаю, как ты говоришь, и буду ждать тебя там, на скале.
Была уже ночь, когда Гансу, наконец, разрешили идти спать. Более проворно, чем обычно, он вскарабкался по узкой лестнице на сеновал и быстро отворил люк в крыше.
Над горой висела полная луна, большая и яркая; ее бледные лучи играли на зубчатом выступе ледника и плели серебристую вуаль среди лесов, украшая горный пейзаж.
Старик молча сидел на выступе скалы; его руки были сложены на коленях, голова непокрыта, ночной ветер слегка шевелил его седые волосы. Но старик не обращал на это внимания. Его глаза пристально смотрели в ночное небо, словно он мог, подобно провидцам древности, читать тайнопись звезд, и черты его лица были облагорожены таким величественным выражением, что мальчик смотрел на него с удивлением, не смея потревожить.
– Не сердитесь, господин, – наконец сказал он, – что я беспокою вас, но ночь становится холодной, начинает выпадать роса. Разве не лучше будет вам в теплой постели?
Старик вздохнул, словно с неохотой возвращаясь мыслями со звезд. Затем он приветливо кивнул мальчику, подошел к люку и спустился на чердак. Молча улегся на душистое сено и уже хотел закрыть усталые глаза, когда почувствовал, как теплая рука мальчика обняла его.
Тот снял с себя куртку и теперь осторожно накрыл ею старика, чтобы ночной ветер не заморозил его. С молчаливой улыбкой старик принял этот дружеский знак, и вскоре их глубокое дыхание засвидетельствовало то, что они крепко уснули. Прошло несколько часов, когда что-то, похожее на вспышку молнии, разбудило мальчика. Он быстро поднялся; люк был открыт, а старик деловито рылся в своей сумке; он только что вынул из нее блестящее ручное зеркальце, и лунный свет, отраженный от него, разбудил мальчика.
Карлик закинул сумку на плечо, взял зеркало в руку и начал осторожно подниматься через люк на скалу.
Ганс не вытерпел.
– Ах, господин, – взмолился он, – возьмите меня с собой в горы, ибо о том, что вы туда направляетесь, мне сказало зеркало в вашей руке. Моя дорогая матушка часто рассказывала мне о горном зеркале, с помощью которого можно заглядывать в глубины земли и видеть, как сверкает и переливается металл в ее жилах. И хотя вы этого не сказали, я все же знаю: вы – один из тех таинственных незнакомцев, которые приходят из дальних стран, чтобы найти в наших горах золото, скрытое от наших глаз. О, возьмите меня с собой!
Старик взглянул на мальчика.
– Это праздное любопытство, дитя мое, – серьезно произнес он, и глаза его засверкали так же ярко, как несколько минут назад сияло его зеркало. – Оставайся дома и паси свои стада, как подобает хорошему мальчику.
– О, господин, нет, – горячо взмолился Ганс, – я всегда мечтал увидеть чудеса гор, я буду нем, как рыба, увидев эти чудеса, я буду помогать вам и служить вам всем, чем смогу. Возьмите меня с собой!
Старик подумал с минуту, испытующе взглянул в глаза мальчика, стоявшего перед ним с очень серьезным выражением лица, и сказал:
– В таком случае, иди, но помни о своем обещании.
Они выбрались вместе, закрыли за собой люк и взобрались на вершину скалы, откуда широкая тропинка вела к вершинам и пропастям горы. Таинственный лунный свет падал с глубокого синего ночного неба; молодая листва букового леса сверкала серебром, трепеща на ветру. Одинокие путники бесшумно ступали по поросшей мхом земле, и только их тени суетливо двигались рядом с ними вглубь гор. Лес остался позади; тропинка вела к оврагу, на дне которого бушевал горный поток; теперь они стояли на его краю.
Никто, кроме самых отчаянных альпинистов Тироля не знает этой тропы, но даже они, снабженные башмаками с шипами и альпенштоками, поднимаются по ней с бьющимся сердцем. Но маленький человек, казалось, не замечал опасности; он бесстрашно ступал на камни и спускался вниз по склону пропасти, – где один неверный шаг означал немедленную смерть, – точно по ровной земле. Мальчик с бьющимся сердцем следовал за ним. Лунный свет пробивался сквозь нависающие кусты, выглядывал из-за высоких скал над их головами и освещал ущелье.
Путники достигли края бушующего потока, и пошли вдоль него к высокой скале, возле которой ледяная река замерла в своем каменистом русле, – казавшейся им, под покровом ночи, похожей на одного из древних великанов, согласно легендам, обращенных в камень. Даже отсюда, издалека, они видели над ее головой движущееся облако пара, парившее в свете полной луны, над бурными водами, подобно гигантскому орлу. Молочно-белые воды потока, срывающиеся с высоты, в лунном свете выглядели подобно серебристым локонам, ниспадающим с гигантской головы-скалы. Старик осторожно прошел мимо пенящейся бурной реки и вошел в узкую расселину у подножия скалы, служившую входом в самое сердце горы; здесь он снял сумку.
Сердце мальчика забилось даже сильнее, чем прежде, среди опасностей бездны, когда старик молча поманил его к себе. Он держал в руке горный хрусталь; Ганс робко подошел к нему и заглянул в волшебное зеркало. Туман, непроницаемый, словно занавес, отделяющий прошлое от будущего, струился по его блестящей поверхности, но он становился все светлее и светлее, и вскоре восхищенному взору мальчика открылась внутренность горы. Сквозь широкие каменные врата он видел Страну чудес, каких никогда не увидишь на земле. В голубом воздухе вздымались вершины Хрустального дворца; золотая крыша и окна из драгоценных камней сияли в лучах другого солнца; а в высоком, усыпанном звездами зале, восседал на изумрудном троне король Лаурин, седой владыка гномов. Вокруг него стояли его подданные, мудрые старые гномы, давно уже покинувшие надземный мир, чтобы жить под землей, в своем королевстве, мирной жизнью, где злоба и любопытство смертных не могли их потревожить. Они слушали, склонив головы в почтительном внимании к словам своего короля, а затем разошлись в разные стороны, чтобы исполнить его повеления; сам же Лаурин сошел с трона, отложив корону и скипетр, и спустился по золотым ступеням в розовый сад, за которым, искусной рукой, ухаживала его любимая дочь, единственная, оставшаяся из всех его детей. Прекрасная девушка ходила по садовым дорожкам, подвязывая молодые розы и смачивая их корни водой из золотого сосуда, который держала в руках, когда увидела приближающегося к ней царственного отца. Она поспешила ему навстречу, с почтительной нежностью взяла его сильную руку и со счастливой улыбкой повела вдоль цветущих клумб. Тем временем, маленькие гномы усердно трудились: одни вели стада серн через потайные врата на горные пастбища верхнего мира, чтобы насладиться там земным воздухом и светом; другие спешили к чистым серебристым источникам, орошавшим это царство, чтобы направить их благословенные воды на луга и леса детей человеческих, приумножая все, на них произраставшее; иные, взяв кирки, молотки и фонари, сделанные из драгоценных металлов, отправлялись в самое сердце окрестных гор, чтобы добыть скрытые богатства и еще больше приумножить царские сокровища, и без того бесчисленные.
Сверкающие золотые жилы пронзали камень, из темных скал били родники, чьи чистые воды переливались и искрились, словно несли с собой зерна драгоценного и столь желанного металла. В темном гроте лежало что-то светлое и неподвижное, напоминающее дремлющего орла; но, проснувшись от света, подняло украшенную драгоценными камнями голову и оказалось змеиной королевой. Капли, стекавшие по стенам грота, сверкали, подобно драгоценным камням ее диадемы; но змея снова склонила голову и свернулась клубком, готовясь уснуть, ибо хорошо знала, что маленькие карлики, в отличие от жадных сынов человеческих, никогда не протянут руку, чтобы сорвать диадему с ее головы. У источника, на коленях, стояла темная фигура, деловито собиравшая золотой песок со дна и складывавшая его в сумку, лежавшую рядом; но кто она, разглядеть было невозможно, по причине падавшей на нее густой тени. Несколько трудолюбивых маленьких человечков приблизились к ней с мерцающими фонарями, человек у источника повернул голову и приветливо кивнул им, на что те ответили тем же, словно он был их старым и добрым другом.
По седым волосам и темным глазам, полным серьезности и мудрости, мальчик узнал старика, показывавшего ему горное зеркало. Он с удивлением оторвал взгляд от волшебного стекла и только теперь заметил, что держит зеркало сам, а старика рядом с ним уже нет.
– Ах, какой же я легкомысленный; он утомляет себя тяжелой работой, а ведь я обещал помочь ему, – с укором сказал Ганс самому себе. Затем он спрятал волшебное зеркало за пазуху и повернулся к отверстию, служившему входом в сокровищницу гор. Но как раз в тот момент, когда он нагнулся, собираясь войти внутрь, старик вышел сам, неся на плече потрепанную сумку с богатым содержимым.
– Простите меня, господин, – искренне взмолился Ганс, – за то, что я не сдержал своего обещания, но я был просто околдован теми чудесами, которые видел.
– Это не беда, сын мой, – мягко ответил старик. – Мне всегда приходилось работать одному, без посторонней помощи. Все, что мне было нужно от тебя, – это отдых на сеновале и кусок хлеба. Но идем! Видишь, как облако над водопадом мерцает розово-красным цветом? Это – отражение зари. Не хочу, чтобы твои стада дожидались тебя, а твой суровый хозяин обвинил тебя в лени. Так что давай поспешим!
И они быстро отправились обратно по той же самой крутой тропинке, по которой пришли; листья буков блестели в лучах нового дня, когда они проходили через лес, а птицы едва начинали свои утренние песни.
Вскоре они добрались до выступа скалы, и через несколько минут подошли к люку. Старик скользнул внутрь, чтобы немного вздремнуть перед тем, как отправиться дальше, но мальчик и подумать не мог, чтобы лежать на чердаке, после того великолепия, которое видел; поэтому он выгнал своих коз и отвел их в горы. Но сегодня ему было невыносимо оставаться в крошечном домике горного пастуха, пока козы карабкались по отвесным скалам в поисках сочных растений, пока не придет время возвращаться, о чем возвестит удар вечернего колокола. Сегодня он поднимался вместе с ними на самые высокие вершины, надеясь найти какое-нибудь отверстие, через которое можно было бы заглянуть в волшебное царство, открывшееся его взору в волшебном зеркале.
Далеко перед ним простиралась удивительная земля, полная свежей благоухающей красоты. Это была его родная земля, сияющая невообразимым великолепием. Вдали сверкали хрустальные озера, а заснеженные горные вершины в лучах утреннего солнца напоминали розы в волшебном саду короля Лаурина. Но здесь не было ни дворца, ни прелестной девушки среди цветов, ни старых, но проворных гномов. Вдали, едва различимая даже самым острым глазом, по извилистой горной тропе двигалась маленькая черная точка, и вспышки, отбрасываемые на скалы, подсказали Гансу, что эта точка – старик, с его волшебным зеркалом.
– Ах, как бы мне хотелось, чтобы поскорее наступил вечер, – вздохнул мальчик, с тоской глядя на солнце, успевшее пройти едва ли четверть назначенного ему пути. Наконец, сгустились сумерки, и пастух со стадами поспешил в долину. Мальчик недолго оставался в доме. С большим куском хлеба и мяса в руке он взобрался по крутой лесенке на сеновал и, к своей радости, увидел там старика, со смиренной благодарностью ожидавшего его. Ганс, не теряя времени, лег спать, чтобы поскорее наступил час ночного путешествия; и когда глаза его потревожил яркий свет, тут же вскочил. Но разбудил его не блеск волшебного зеркала, а луч утреннего солнца. Он с удивлением огляделся; он спал так крепко, что проспал желанное путешествие. Уже совсем рассвело, козы громко призывали своего пастуха. Он бросил быстрый взгляд на своего спутника, все еще спавшего глубоким сном. Спал ли он так со вчерашнего вечера, или отдыхал после ночных трудов? Ганс этого не знал. Он быстро спустился по лесенке во двор фермы, где все уже проснулось; взял свой пастушеский мешок, висевший за дверью, с запасом пищи на весь день, и поспешил с нетерпеливо ожидавшим его стадом в горы.
Он снова смотрел вниз, сидя на своем высоком скалистом сиденье, – на цветущие луга, и видел в отдалении маленького человечка с волшебным зеркалом; он решил не смыкать глаз всю ночь. Но когда наступил вечер, и он расположился на своем ложе рядом со стариком, глубокий сон смежил его веки, и он открыл глаза, только когда их коснулись солнечные лучи. Робость мешала ему разбудить старика и высказать свое желание еще раз увидеть волшебную страну; каждое утро он отгонял коз в горы, унося с собой это свое невысказанное желание. Так прошло лето, и когда однажды утром первое холодное дуновение осени коснулось лица мальчика, за скалой, на которой он сидел, послышался шорох, и перед ним предстал старик, столько месяцев бывший его товарищем. Сумка на его плече была полна, а в руке он держал посох, словно собирался возвращаться в свой далекий дом.