- -
- 100%
- +
День выписки выдался ярким, по-весеннему звонким — один из тех дней, когда даже московские дворы на мгновение перестают быть серыми. С самого утра я металась по городу в поисках подарка, отвергая один вариант за другим — распашонки казались слишком скучными, цветы слишком банальными, — пока не оказалась на Арбате и не увидела его: огромного, нелепого, ярко-розового плюшевого слона размером едва ли не в половину меня. Продавщица смотрела на меня с явным сомнением:
— Вы уверены, что это младенцу нужно?
Но я купила именно его. Что-то в этой абсурдной розовой громадине показалось мне единственно правильным подарком: слишком больши́м, слишком ярким, слишком нелепым для практичного мира — совсем как то чувство, которое я к этой ещё и не виденной толком девочке уже успела испытать.
У крыльца роддома толпился небольшой праздник: воздушные шары, букеты, кто-то уже прилаживал фотоаппарат, ловя нужный ракурс. Здесь были и Анна Семёновна, и та самая её сестра, что была на свадьбе, и моя мама. Стояли ещё Сонины коллеги по театру и вроде бы однокурсницы. Мы все вместе расположились у входа, с нетерпением поглядывая на двери.
Наконец, они распахнулись, и вышла Соня — Рома бережно поддерживал её под локоть, в руках у неё был свёрток, туго спелёнатый в кружевное одеяльце. И в ту секунду, как я увидела её при свете дня, а не через стекло второго этажа, тревога, уже поселившаяся во мне, окрепла ещё сильнее. Соня улыбалась — широко, счастливо, — но улыбка эта будто держалась на одних губах, не достигая измождённых, ввалившихся и оттого, казавшихся ещё огромнее, глаз. Я заметила, каким тревожным взглядом смотрят на Соню её и моя мамы.
Но в следующую секунду все тревоги потонули в общей суете — объятия, поцелуи, смех вперемежку со слезами, кто-то щёлкал фотоаппаратом.
— На, подержи, — вдруг сказала Соня, оборачиваясь ко мне, без всяких предисловий перекладывая свёрток мне на руки, будто между нами никогда и не было той долгой, глухой паузы длиной в целую беременность.
Я взяла его — легче, чем ожидала, будто держала не человека, а облако, — и заглянула в крошечное, сморщенное личико. И тут же, совершенно неожиданно для себя, узнала в ней Соню — те же дуги бровей, тот же изгиб верхней губы, те же карие глаза.
На следующий день я пришла к ним — по общему решению молодая семья решила пока поселиться у Анны Семёновны.
Соня открыла мне — в стареньком домашнем халате. С этими ввалившимися глазами на исхудавшем лице она напоминала мне какую-то сказочную птицу. Мы сели на кухне друг напротив друга, и между нами повисла та особенная неловкая тишина, которая бывает только между двумя людьми, знающими, что должны сказать что-то важное, но не знающими, с чего начать.
— Слушай, — начала я. — Про свадьбу. Я вела себя как последняя дрянь. Прости меня.
Соня посмотрела на меня долгим взглядом, а потом зачастила — совсем по-своему, легко, будто вся эта тяжесть последних месяцев ничего не весила.
— Это я перед тобой виновата, Роник! Мне так стыдно было всё это время! Ну какое право я имела так на тебя налетать, даже не выслушав! Всё время о тебе думала, все эти месяцы. Но не знала, как прийти, так боялась, что не простишь! Потом, — она показала на свой живот, — придумала, вот родится ребёнок, придём с ним к тебе, и тогда уж ты не сможешь не простить.
Не удержавшись, я рассмеялась: в этом вся моя Сонька!
А она, завидев мою улыбку, уже тянула ко мне мизинец и совсем как в детстве, быстро, слегка задыхаясь, заговорила:
— Ронька и Сонька — дружба всегда. Их не разлучит никто, никогда!
Ну вот что ты с ней будешь делать?! Совершенно несерьёзный человек! Но я уже сама протянула её навстречу свой мизинец.
А потом, стыдясь всего этого ребячества, принялась отчитывать подругу:
— Соник, ну как так можно? Ты сама уже стала мамой, а взрослеть будешь пробовать?
Соня, по-прежнему весело улыбаясь, затараторила:
— Я попробую, обязательно попробую, но если не понравится, то и не буду! Хватит с нас и одной взрослой — тёти Рони!
И тут же без перехода засветилась совсем другим светом:
— Ронь, ты бы видела её ночью. Она хмурится точь-в-точь как ты, когда решаешь свои формулы — прямо лоб морщит, всерьёз так, будто уже что-то обдумывает.
Мы просидели так ещё около часа — говорили о какой-то ерунде, Соня, рассказывала, как Ромка неумело держит дочь, боясь уронить, и ни разу больше не вернулись к той злосчастной свадьбе, закрыв этот вопрос навсегда.
Тогда я ещё не знала, что кроме радости и усталости молодой матери, Соня в тот день выписки несла с собой ещё маленький, сложенный вчетверо листок бумаги: направление на обследование, которое ей вручили в роддоме, после родов, обнаружив то, что врачам не понравилось. Не знала я и того, что Соня, с присущей ей лёгкостью в одних вопросах и не менее упрямым молчанием в других, решила пока никому об этом не рассказывать — ни мне, ни маме, ни тем более Ромке, — предпочитая, по своему обыкновению, сначала во всём разобраться сама, а тревожить окружающих лишь тогда, когда тревожиться будет действительно из-за чего.
Двор наш, несмотря на все веяния нового времени, всё ещё помнил старые порядки — ту особую, почти деревенскую общность, когда рождение ребёнка становится не только семейным, но и общедворовым событием. Не успела Соня толком обосноваться дома у мамы, как к ним потянулась вереница соседей — кто с пелёнками, кто с советом, кто просто взглянуть на малышку. И, разумеется, каждый считал своим долгом предложить имя.
— Марусей назвать, — авторитетно заявляла баба Клава с третьего этажа, — старинное имя, надёжное.
— А по мне — Кариной, красиво, современно, — спорила с ней молодая соседка с четвёртого.
Даже Рая, зайдя однажды с Ниной Петровной проведать новорождённую, тихо предложила своё:
— Мне вот Даша нравится, простое, доброе имя.
Ромка, смущённый всеобщим вниманием, растерянно улыбался, но ни разу не осмелился высказать собственное мнение. Его бабушка, старенькая, молчаливая Надежда Тимофеевна, приковыляв однажды посмотреть на правнучку, долго щурилась подслеповатыми глазами, а потом пробормотала:
— Мамкина дочка, не папкина.
И почему-то махнула рукой.
Все понимали негласно: как бы ни бушевали дворовые страсти, последнее слово останется за Соней.
Тем временем на плечи Ромки легла отдельная, сугубо практическая забота — детское питание. Поскольку молока у Сони не было, он метался по окрестным аптекам в поисках подходящей смеси, но неизменно приносил что-то не то: то смесь для детей постарше, то с неподходящим составом. Анна Семёновна отчитывала его:
— Роман, ты хоть спрашивай там у фармацевта, что ли! Тебе непонятно написано «с шести месяцев»?
Через несколько дней после выписки Соня заявила маме, что ей нужно съездить в поликлинику, врач в роддоме рекомендовал сдать анализы после родов. Вернулась притихшая, но, как обычно, ничего не объяснила — достала мирно спящую дочку из кроватки, и, по рассказам Анны Семёновны, полвечера ходила с ней по комнате, осторожно прижав к груди.
Прошло около десяти дней. Однажды вечером мы собрались за столом в квартире Казанцевых. Соня была весь вечер необычно молчаливая, пила пустой чай, отказавшись от поставленной перед ней мамой тарелки с яблочным пирогом, и вдруг подняла на всех глаза и произнесла ровным, немного монотонным голосом:
— Я решила, как назвать дочку. Анной.
За столом повисла пауза — не столько удивлённая, сколько озадаченная: выбор имени в честь живой, сидящей тут же матери показался неожиданным.
— Сонечка, ну зачем же, — растерянно произнесла Анна Семёновна, отставляя чашку. — Дай ей другое имя, чтобы у девочки была своя дорога...
— Мама, — тихо, но твёрдо перебила её Соня, и в этой тихости было что-то такое, отчего все за столом мгновенно замолчали.
- Я говорю это сейчас перед всеми, чтобы ты слышала не только от меня одной, а при свидетелях: ты — лучшая мама на свете. И я знаю, ты не оставишь внучку, если со мной что-то случится.
— Что случится, дочка? О чём ты говоришь? — Анна Семёновна замерла с приоткрытым ртом, как будто не могла вздохнуть.
Соня опустила глаза на свои руки, лежащие на коленях, помолчала пару секунд, собираясь с силами — а потом вновь подняла взгляд, но уже не на всех, а только на мать, будто в комнате, кроме них двоих, никого больше не осталось.
— Мамочка, — тихо сказала она, — мне сказали, что у меня рак груди.
Она сделала короткую паузу, будто собираясь с силами для последнего, самого страшного слова, и добавила почти шёпотом:
— Третья стадия.
Часть 2
Глава 6. Ника. Вычитание
На улице было лето. Вокруг нас время двигалось с бешеной скоростью, но при этом казалось бесконечным и надёжным; внутри нас оно было спрессовано в неподвижные шарики пустоты и отчаяния с крошечными вкраплениями надежды, грозившие скоро лопнуть.
Мы с Анной Семёновной сидели в тоскливом больничном коридоре огромного медицинского центра, дожидаясь у двери палаты, пока закончатся Сонины процедуры.
Последние три месяца мы почти не разговаривали друг с другом — не было времени, все наши силы были брошены на поиски лучших врачей, лекарств и консультаций. Соне становилось всё хуже. Врачи не обнадёживали, но мы продолжали бороться.
Я держала руку Анны Семёновны, которая едва заметно дрожала в моих ладонях.
Совершенно неожиданно она заговорила. Голос её, в последнее время почти потерявший свою многолетнюю учительскую уверенность и чёткость, звучал сейчас неожиданно мягко и даже тепло. Она не смотрела на меня, по-прежнему направив взгляд в стену, будто разговаривая с кем-то видимым лишь ей одной:
— Меня когда из роддома выписали, Игорь внизу встречал с огромным букетом ромашек. Я ему одеяло с нашей девочкой протягиваю, взял он его в руки, смотрит на малышку, сияет весь. А потом на меня глаза поднял и говорит:
— Это лучшее, что мы с тобой, Аннушка, в жизни сделали.
Анна Семёновна оборвала речь так же резко, как начала. Она продолжала смотреть в ту же точку на противоположной стене, будто силилась найти на ней какие-то ответы.
Сониного отца — Игоря Валерьевича Казанцева — я, конечно, лично не помнила. Он трагически погиб, когда мне, как и Соне, было четыре года. Соня же вспоминала, как он брал её на руки, качал, и она засыпала в его объятиях, согретая оберегающим теплом.
Игорь Валерьевич был человек героический. О нём даже писали в газетах. Одну пожелтевшую вырезку хранила в своих архивах моя мама и не раз показывала мне. Статья, рассказывающая о Сонином отце, называлась, на мой взгляд, излишне романтично: «Его любило небо».
Поначалу жизнь Игоря складывалась очень удачно. С детства он хотел летать и управлять самолётами. И мечта его сбылась — там, где другим приходилось преодолевать многие преграды, Игорь Казанцев шагал легко. Он обладал отменным здоровьем, блестяще окончил школу и поступил в лётное училище. Завершив обучение, стал вторым пилотом, а к тридцати двум годам был уже командиром воздушного судна Ту—134. Не менее успешен он оказался и на любовном фронте. Влюбился в свою новую соседку по дому — Аню Романову, студентку педагогического института, признался в любви, и Аня ответила взаимностью. Они поженились, у них родилась дочка, которую было решено назвать Соней. Жили дружно, а потом всё оборвалось в один момент.
Однажды, вернувшись из очередного рейса, Игорь сказал жене, что хочет сходить навестить друга, которого недавно списали из-за проблем со здоровьем. Он переживал, что друг начнёт пить, хотел навестить его, поддержать. Анна отпустила мужа с лёгким сердцем — она ему доверяла, а он никогда не подводил. Дальнейшее же было известно только из протоколов допросов свидетелей, потерпевшей и подсудимых. Казанцев нашёл своего друга спящим во дворе дома на скамейке, отвёл его домой, облил ледяным душем, отпоил крепким горячим чаем и потребовал прекратить пьянствовать, сказав другу фразу, которая врезалась тому в память: «Когда закрывается одна дверь, всегда открывается другая, так что не дрейфь, Серёга, прорвёмся». Казанцев просидел с другом почти до одиннадцати вечера и, уходя, пообещал помочь тому «с обустройством на Земле». Выйдя на улицу, Игорь почему-то не стал ловить такси — до метро было далеко, а автобусы уже не ходили. Он решил идти пешком, хотя путь предстоял неблизкий. Срезая дорогу через парк, он заметил двух явно нетрезвых парней, которые тащили куда-то сопротивляющуюся девушку, зажимая ей рот руками. Казанцев, как рассказала потерпевшая, потребовал от парней отпустить её, но те, конечно, не отреагировали, и тогда Игорь ринулся в бой. В разгар потасовки девушка вырвалась из рук насильников и убежала. Она добежала до ближайшего телефона-автомата и вызвала милицию. Несмотря на то что милиция приехала на удивление быстро, это уже не могло спасти Казанцева от гибели. Когда наряд вместе с потерпевшей прибыл на место преступления, они нашли на земле только неподвижно лежащего Игоря. У одного из нападавших был нож, и он нанёс Казанцеву четыре удара в область спины и шеи, один из которых и оказался смертельным.
...Я вздрогнула, стряхивая с себя морок воспоминаний. Открылась дверь палаты, на пороге появилась молоденькая медсестра, она посторонилась, пропуская нас внутрь.
Мы с Анной Семёновной вошли.
Я не хочу и не буду вспоминать и описывать, как выглядела тогда Соня. Скажу так: Соня таяла на глазах. Первое время, когда мы возвращались домой после бесконечных процедур, она ещё бодрилась, иногда даже смеялась, пытаясь веселить нас, и всё время просила принести к ней в комнату маленькую Анечку. Но постепенно, шаг за шагом, всё менялось. Лучше не становилось, Соня замкнулась в себе, отвечала односложно, чаще молчала, почти уже ничего не ела — разве что Анне Семёновне удавалось влить ей в рот ложку-другую бульона. Соня уже не просила увидеть дочь, не брала её на руки, а когда слышала Анечкин плач из соседней комнаты, только морщилась и закрывала глаза. Было решено, что малышку пока заберёт моя мама, чтобы разгрузить непонятно на чём державшуюся Анну Семёновну.
Ромку мы почти не видели, дома он не ночевал. Иногда появлялся, приносил деньги, требуемые лекарства, но в комнату жены не заходил.
Я вернулась домой с научной конференции, пропустить которую не представлялось возможным, вечером мне ещё предстояло ехать на очередную консультацию какого-то очередного медицинского светилы. Его контакты дал мне мой приятель - аспирант с кафедры математической физики — Эдик Малинин. Это был дальний родственник Эдика, очередь к нему была расписана на полгода вперёд, но Малинин договорился, что тот посмотрит анализы Сони вне расписания.
В квартире помимо мамы, укачивающей в своей комнате Анечку, расположилась Аглая. Мы с тёткой общались редко, здоровались, прощались, перекидывались незначительными вопросами о погоде на улице, но в дискуссии с ней я не вступала до тех моментов, пока какая-нибудь очередная Аглаина выходка не доводила меня до точки кипения. Тогда я очертя голову бросалась в бой, а тётушка жалила меня короткими язвительными шпильками.
...Я кивнула Аглае, сидящей за круглым столом в гостиной с каким-то журналом в руках и, не дожидаясь ответа, прошла в комнату мамы.
Мама пела Анечке тихую колыбельную, легонько похлопывая её по спинке. Но Аня спать не желала, она таращила на маму свои карие глазки, точь-в-точь как у Сони и старательно пыталась дотянуться крошечной ручкой до маминого локона, выбившегося из аккуратно собранного на затылке узла волос.
— Не хотим мы спать сегодня, — нараспев произнесла мама, обернувшись на мои шаги.
Я не успела ничего ответить, раздался стук во входную дверь.
— Кто бы это мог быть?— обеспокоенно спросила мама.
— Мама, не волнуйся. Сама сейчас открою.
Я поспешила к двери, на пороге стоял Ромка. Он смотрел на меня, как обычно, исподлобья, и его привычная тревожно-нервная улыбка застыла на губах.
— Можно мне к Ане? — спросил он, даже не поздоровавшись.
Я также молча посторонилась, пропуская его в квартиру.
— Снимай кроссовки, и руки иди помой в ванной, — скомандовала я, Ромка, как обычно, безропотно подчинился.
Я вновь шагнула в комнату мамы.
— Там Ромка пришёл, — сказала негромко.
— Слышу, слышу, — откликнулась мама. И, наклонившись к Анечке, пропела, глядя в кукольное личико девочки:
— А кто к нам пришёл? К нам папа пришёл!
Я, не удержавшись, хмыкнула.
Ромка вернулся из ванной, с мамой, в отличие от меня, он поздоровался, причём их приветствия были такими тёплыми, что я диву давалась. Я никогда не понимала причины привязанности к Ромке ни Сони, ни моей мамы.
Мама, улыбаясь, протянула Ромке дочку:
— Вот так, держи.
Ромка, замешкавшись на мгновение, протянул руки. Оказавшись на новых руках, Анечка также внимательно, как только что смотрела на маму, уставилась на Ромку. Она смотрела пристально, хмуря лобик, и вдруг... заулыбалась своей такой смешной и беззащитной беззубой улыбкой.
— Ну вот как хорошо, — сказала мама, — ты садись, Рома, вот сюда на кровать, покачай её, она скоро заснёт.
С этими словами мама вышла из комнаты. Я хотела отправиться за ней следом, но задержалась, заметив, упавшую под стол, пустышку. Наклонившись, достала её, распрямилась и шагнула к выходу. Прикрывая дверь, на пороге мне пришлось обернуться. Я увидела, сидевшего боком на кровати, чуть сгорбившегося Ромку, державшего на руках дочку, а по щеке его ползли одна за другой слёзы. Не произнеся ни звука, я поспешила закрыть дверь
В гостиной шипела Аглая: — Явился горе-папаша, долго же ждать пришлось.
— Прекрати, Аглая, — примирительно сказала мама. — Хорошо же, что пришёл. Вот и Анечка ему улыбалась, узнаёт уже.
— Ну надо же, — съязвила Аглая. — Бывает же такое: отец пришёл к дочке. Да, медаль ему выдать за подвиг.
Мама поморщилась: — Не шуми, Аглая.
Но тётку уже несло:
— Это не он должен к вам заходить с дочкой видеться, это вы навещать его могли бы, когда у вас часок-другой найдётся. Зашёл, понимаешь, всех осчастливил.
Мама беспомощно оглянулась на меня, ища поддержки. Но я лишь пожала плечами, как не хотелось бы этого говорить, в душе я была согласна с Аглаей, но вслух этого, конечно, сказать не могла.
Спустя ещё какие-то мгновения из двери маминой комнаты появился Ромка.
Слышал ли он наш разговор или нет, понять это по его лицу было невозможно как и всегда.
Он негромко произнёс:
— Она спит.
Потом добавил:
— Пойду я.
А ещё потом, обращаясь только к маме, сказал:
— Спасибо вам огромное за всё.
Мама тут же откликнулась:
— Что ты, Рома! Ты приходи почаще. Анечка тебя ждёт.
Ромка, кивнув, шагнул к выходу.
— Я закрою, — сказала мама и вышла из гостиной в коридор вслед за ним.
Аглая вновь завела свою шарманку:
— Да, заходи почаще, Ромочка, мы здесь и с дочкой твоей посидим и за женой приглядим, а ты — спи-отдыхай.
Не удержавшись, я выпалила: — Ты, что ли, это делаешь?
И поспешно вышла из гостиной.
Вошла в свою комнату и плотно закрыла дверь. Там я, наконец, переоделась, натягивая привычно растянутые легинсы и старенькую жёлтую футболку. Было душно, припадочно билась в закрытое окно невесть как оказавшаяся здесь муха. Я поспешила к окну и широко распахнула створку. В комнату ворвался лёгкий ветерок и шум обычной дворовой жизни. На детской площадке, визжа, носились дети, за ними скакал неугомонный Дик, сейчас почти всё время проводивший с соседкой Казанцевых — тётей Галей. Дальше в углу двора, под раскидистыми ветками давно отцветшей сирени, виднелась прямая, почти неподвижная фигура слепой Раи. Откуда-то из глубины памяти всплыло, как давно, в детстве, Соня мне говорила:
— Тебя нужно рисовать треугольниками, твою маму Екатерину Павловну — гибкими, волнистыми линиями, мою маму — просто солнышком, а, например, — она оглядывалась по сторонам двора в поисках подходящей кандидатуры, и взгляд её падал на Раю, — а вот Раю — просто такими прямыми палочками, так, так и так.
— Так, так и не так, — почувствовав спазм в горле, я поспешила отойти от окна. Но воспоминания отпускать не желали. На смену отброшенному уже спешило другое: это был страшный день — день после похорон папы. Я сидела здесь, в этой же самой комнате, и ни с кем не хотела разговаривать. Скрипнула дверь, и в комнату просочилась Сонька. Отвернувшись от неё, я процедила:
— Уйди отсюда, я никого не хочу видеть.
Но Сонька, конечно, и не думала слушаться. Чуть сильнее провисла кровать, и я почувствовала, как она опустилась рядом.
— Вот, возьми, это тебе, — она вложила мне что-то в руку.
Я хотела просто отбросить в сторону непрошеный дар, но невольно опустила на него взгляд. Это был лист картона, небольшой, шуршащий и твёрдый. На картоне был нарисован зимний день, наша горка — «хрустальный замок», две девчонки, сидящие на вершине горки — впереди Соня, в своей коричневой плюшевой шубке и смешной шапке с помпоном, вечно падающим ей на глаза, а сзади, крепко обняв её, — в такой же шубке, но чёрного цвета, и в рыжей беличьей шапке — я. Мы неслись с горы, а у её подножья стоял мой папа, широко раскинув руки, чтобы поймать нас в свои объятия.
Я уронила картон на пол, повернулась к Соне, обхватила её руками и, тесно прижавшись, зарыдала во всё горло.
Где этот рисунок сейчас? Я обшаривала глазами комнату, пытаясь вернуть себе равновесие. Присела у ящиков стола, открыла самый верхний и достала альбом с фотографиями. Рисунок лежал на самой первой странице. Он не выцвел и не покоробился. Достала его из альбома, поставила на стол, прислонив к стопке учебников, отошла и присела на кровать. Рисунок уже тогда был написан талантливо, уже тогда можно было понять, что человек, который его нарисовал, умеет не только увидеть сам, но и передать другим то, чем хотел с ними поделиться. Я блуждала взглядом по рисунку, в горле опять собрался незваный ком, было трудно дышать, но я шептала:
— Куда ты уходишь, Соник? Не уходи, останься со мной! У меня нет для тебя спасительного рисунка, но я люблю тебя всем сердцем. Пожалуйста, останься.
Но Соня уходила…
Но Соня ушла.
Вечер. Я возвращаюсь домой с кафедры. Так, сейчас переодеться и бежать в аптеку — наконец привезли такое долгожданное очередное лекарство для Сони.
Телефонный звонок.
— Да! Алло!
Молчание, чьё-то прерывистое дыхание, потом голос Анны Семёновны, слова, произносимые с трудом, рубленые, судорожный вдох после каждого:
— Ника, это я.
И потом, после бесконечно долгой паузы:
— Ну вот и всё, Ника...
— Вот и всё, — тупо повторяю я, держа в руках замолчавшую трубку. Вся обстановка в коридоре вдруг стала нечёткой, как будто её укутали серой, грязной ватой.
Похороны состоялись в октябре. День был солнечный — лишь холодное, туманное утро чуть намекало на то, что зима уже не за горами. При всей моей привычке к анализу тот день я вспоминаю лишь поверхностно. Какими-то фрагментами, которые не связываются в единую картину. Разрытой глубокой, тёмной ямой, на дно которой, казалось, не могли добраться лучи осеннего солнца; вспыхнувшей в голове саднящим осколком — Сониной фразой:
— А я всё смотрю, смотрю и насмотреться не могу.
Какие-то люди вокруг меня: вот Анна Семёновна — с остекленевшим взглядом, поддерживаемая с двух сторон двумя женщинами — хорошо известной мне Валентиной, её троюродной сестрой, и совсем незнакомой, скорее всего, коллегой из школы. С другой стороны от могилы стоял Ромка со своим идиотским блуждающим взглядом, ещё какие-то люди — Сонины коллеги, бывшие однокурсницы, кто-то из дворовых соседей, зачем-то Аглая, редкий раз без сопровождения своих мерзких собачонок.
Когда могилу закопали, положили венки, одна из присутствующих женщин, наверное, тоже коллега Анны Семёновны, судя по чёткому учительскому голосу, пригласила всех на поминки.
Говорят, что поминки нужны людям, чтобы помочь пережить горе, свыкнуться с ним. Не буду спорить, скажу только одно: мне это помочь не могло. И потому, ни с кем не заговаривая, я покинула кладбище и отправилась домой. Мне не хотелось ни на кого смотреть, ни о чём говорить, поэтому я бесцельно блуждала по округе почти до самой темноты.