- -
- 100%
- +
- Тише, — приказал Корвус, коснувшись рукой с перстнем каменной стены. Он принялся ощупывать ее, внимательно рассматривая под призрачным зеленоватым светом осветительного камня. — Нас услышат в Карнвесте и Даарвасе.
Он убрал камень в набедренную сумку и высвободил меч из ножен. Тирас крепче сжал рукоять длинного молота с искусно выкованным бойком в виде переплетающихся виноградных лоз, опутывающих камень неправильной формы.
Фабий ибн ат-Сэйдул тенью скользнул в открытый Корвусом потайной коридор. Приседая и пригибаясь,
держа над головой пару аликхарских скимитаров, он остановился у валуна, торчащего из правой стены прохода. Жестом дал понять: дальше незамеченными пройти не удастся.
В проходе было светло. Небольшой коридор примыкал к еще одному большому колодцу, с потолка которого через широкую пробоину в скальной породе струился солнечный свет.
В конце коридора, на маленьком уступе над колодцем главной залы «святилища», стояли двое. Их хламиды были подпоясаны кушаками, лица скрывали капюшоны, в руках — длинные копья.
Тирас и Корвус незаметно прошмыгнули к Фабию, чтобы лучше рассмотреть чужаков.
Стража, — догадались они.
Двое наблюдали за происходящим внизу неглубокого, но широкого колодца. Оттуда доносились заунывные песнопения. Читались заклинания.
Получив одобрение от Корвуса, Фабий, осмотревшись, начал действовать.
Пригибаясь, быстрыми, точными движениями он сократил дистанцию, подойдя к стражникам со спины.
Скимитар скользнул одному по горлу. Подсечка под ноги отправила его на пол. Второй не успел осознать, что происходит, как три коротких взмаха клинка по груди уложили его рядом.
Стражники не издали ни звука.
Фабий ибн ат-Сэйдул с лихвой оправдывал свое прозвище — Крадущийся Ужас.
Раненый в грудь стражник успел увидеть смутные черты своего убийцы, прежде чем скимитар влажно лизнул его по горлу. Второй пытался подняться, стоя на четвереньках и зажимая рукой вскрытое горло. Фабий перешагнул через заливающее все вокруг кровью, по-звериному стоящее на четвереньках тело и вогнал оба скимитара через ключицы прямо в сердце. Стражник обмяк и рухнул между ног Сэйдула, а под ним стремительно растекалась карминовая лужа.
Инквизитор поспешил отойти от трупов, чтобы не замарать мягкую обувь кровью.
- Предвестники Черного Солнца, — произнес Корвус, когда он и Тирас приблизились к краю зачищенного аликхарцем уступа, откуда открывался вид на то, что происходило на дне черной залы.
В центре круглой залы, на высоте в шесть метров над полом из черного оникса, возвышался черный обелиск. Его шпиль из неизвестного камня указывал прямо в центр пролома в купольном своде. Зала, если и не была рукотворной, то явно была облагорожена — но почерк строителей не походил ни на один из известных цивилизаций.
Шесть прямоугольных полу-арок тянулись по глянцевым стенам к природному, скалистому своду пещеры с пробоиной в центре. На арках виднелись символы, которые отсюда рассмотреть было невозможно.
В центре зала, вокруг черного пилона, стояли пятеро жрецов культа Черного Солнца. Они воздевали руки к острию обелиска и читали запретные псалмы. Ничего хорошего эти песнопения не сулили.
Они были облачены в черно-красные широкополые плащи: подолы, рукава и оборки хламид были покрыты красными сигилами языка демонов, а на спинах чернел темно-багровый знак солнца.
Сэйдул оглядел залу. На уступах, примыкающих к колодцу-святилищу, он заметил еще стражников, наблюдающих за жрецами. А после, подобно хищной птице, вспорхнул с уступа, пуская перед собой метательные ножи. Стражники, до которых он мог достать летящими клинками, не успели даже увидеть своего убийцу.
Один из жрецов, содрогаясь после каждого удара метательных ножей, пошатнулся. Ноги отказали, и он сполз на пол, пытаясь ухватиться за черный обелиск.
Остальные на мгновение опешили, и этого замешательства хватило.
Тирас Анувиэль и Корвус Дантиох спрыгнули с уступа, сократили дистанцию и атаковали ближайших жрецов Черного Солнца.
Жрец отскочил от удара Тираса, но молотобоец Серого Трона, провернув молот над головой, нанес сокрушительный удар под ноги противнику. Удар подбросил жреца в воздух, заставил его перекувырнуться и тяжело рухнуть к ногам инквизитора.
Молот снова прогудел над головой Тираса Анувиэля — и с влажным всплеском разлетающихся мозгов, крови и костей обрушился на пол, где мгновение назад находилась голова колдуна.
Фабий кружил между наступающими стражами, все прибывающими в залу с уступов и темных примыкающих проходов. Позади него, зажимая кровоточащую рану на шее, шатался один из раненных противников.
Орудуя скимитарами, он сек противников, как жнец пшеницу. Его движения были быстры и точны: клинки находили артерии и сухожилия, валя врагов на залитый кровью пол.
Противники скользили на камне, облегчая работу смертоносных клинков Фабия ибн ат-Сэйдула.
Один из жрецов выставил руки вперед, тщетно пытаясь остановить надвигающегося Корвуса Дантиоха. Два коротких шага — и взмах меча оборвал его попытку. Жрец темного культа рухнул к ногам инквизитора, закованных в стальные наголенники, покрытые сегментами белой эмали и золочеными терновыми лозами.
Колдун, еще живой, смотрел на истребителя искаженным, изуродованным скверной лицом. Одна его сторона сохранила человеческие черты, другая же была обезображена чуждой мутацией: глаз двигался рывками, рот искажался в судорожных движениях, будто неведомая сущность пыталась вырваться наружу.
Ответом стал стремительный взмах Дантиоха, разом прекративший это безмолвное моление.
Трое оставшихся колдунов бросились бежать.
Тирас и Корвус устремились за ними, пока Фабий в кровавом, но пугающе выверенном танце продолжал сдерживать напор стражников, заливая черную залу следами боя.
Дантиох сбил одного из беглецов с ног. Проскочив по инерции вперед, он мгновенно развернулся, дернул жреца за волосы, лишая равновесия, и распластал на полу, не оставив тому шанса подняться. Короткая серия точных ударов кинжала в шею — и сопротивление прекратилось.
Не обращая внимания на судорожно дергающееся тело, мимо Корвуса пронесся Тирас, продолжая преследование бегущих.
Под ударом молота хрустнул позвоночник. Ноги жреца подкосились, и он тяжело рухнул на колени, уже не чувствуя ни рук, ни ног. Анувиэль шаркнул подошвой по полу, разворачиваясь, — и гудящий молот завершил дело, ударом отбросив тело в тьму коридора.
Последний жрец резко развернулся и сделал отталкивающий жест, будто отбрасывая невидимую преграду. В инквизиторов рванулись обломки полуколонн, вырванные из стен.
- За спину! - молниеносно среагировал Корвус.
Он резко остановился, припал на колено и выставил вперед меч, уперев его в камень. Фиолетовое свечение внутри перстня вспыхнуло ярче, будто сила внутри камня на мгновение попыталась вырваться наружу.
Обломки, летевшие в сторону Истребителей, чудесным образом изменили траекторию, обойдя Корвуса и скрывшихся за его спиной Тираса и Фабия.
- Двое из них коснулись Бездны, — посчитал нужным предупредить Корвус.
- Заметил, — мрачно подтвердил Анувиэль.
Лицо последнего жреца было искажено мутацией. В одной глазнице теснились несколько глаз, кожа подбородка была покрыта полупрозрачной, змеиной чешуёй. Правая рука на глазах инквизиторов начала неестественно меняться, вытягиваясь и принимая чуждую форму, больше напоминающую лапу существа из кошмаров.
Метательные ножи Фабия с глухим стуком вонзились в тело чернокнижника, но тот лишь пошатнулся.
Корвус стремительным рывком оказался рядом. Его меч вошел в грудь противника — туда, где должно было биться сердце. Дантиох шагнул в сторону, полуоборотом высвобождая клинок и открывая путь для удара Тираса.
Молот опустился. Позвонки хрустнули, и голова жреца неестественно откинулась назад.
Колдун попятился, но не упал, несмотря на смертельные раны и сломанную шею.
- Он одержим, — процедил Фабий, делая несколько осторожных шагов назад.
Из залы позади них все еще доносились стоны недобитых, но смертельно раненных стражников культа.
Корвус быстро ослабил дуги захвата на яблоке эфеса меча и поместил туда фиолетовый кристалл камня душ. Стянул захваты, надежно закрепив его на месте.
Тирас сделал то же самое — вставил кристалл в гнездо на древке своего молота.
Голова жреца с сухим хрустом костей вернулась на место. В его руках, словно сотканный из самой энергии Пустоты, забрезжил черный скимитар.
Инквизиторы смогли разглядеть лицо врага. Человеческая сторона, не тронутая скверной Бездны, была искажена страданием; единственный человеческий глаз смотрел с болью и безысходной тоской.
Трехглазая же половина преобразилась окончательно — в ней проступило неумолимое, зловещее, демоническое.
Демон в теле колдуна взмахнул свободной рукой, и Тираса Анувиэля сбило с ног плотным сгустком дымной, фиолетовой энергии.
Молотобоец рухнул на камень. Медальон с голубоватым кристаллом на его груди вспыхнул изнутри, будто молния оказалась заперта в камне, — и смертоносная энергия демонической магии была поглощена.
Магический амулет защищал от темной силы Пустоты.
Демон, захвативший тело жреца, осознал, что прямые атаки на инквизиторов не возымеют результата, и сменил тактику.
Новый сгусток фиолетовой энергии был направлен не на противников.
Ониксовая балка едва заметно завибрировала — и в следующий миг разлетелась сотней острых осколков.
Окольцованная рука Корвуса Дантиоха, сжимающая меч, рванулась навстречу летящему граду каменного крошева. В красном камне перстня бушевало пламя, разрастаясь и беснуясь, словно шторм, заточенный в рубине. Иначе как чудом нельзя было назвать то, что ни один из острых черных осколков оникса не поразил Корвуса. Будто неведомая сила распростерла над ним спасительный покров.
Фабия ибн ат-Сэйдула сбило с ног снопом каменных осколков, застрявших в шелковых одеяниях и прочной кольчуге аликхарца.
Тираса Анувиэля оникс хлестко ударил по стальным латам, оцарапал незащищенное лицо и рассек мочку уха. Крупный осколок угодил в сочленение доспехов под правым коленом — Тирас потерял равновесие и рухнул на камень, опершись левой рукой о пол.
Не давая инквизиторам перевести дух, жрец отвел правую, когтистую руку за спину и повел ею вперед — жестом, будто загребая в лицо противникам невидимую волну.
Воздух вокруг демонической длани задрожал раскаленным маревом и начал собираться светящимися фиолетовыми складками, формируя новый сгусток губительной энергии.
Два кинжала с зелеными камнями неправильной формы в яблоках эфесов, брошенные раненым Фабием, ужалили демона в грудь.
- Он обрушит на нас свод! — прокричал Корвус, срываясь с полуприседа, словно сжатая до предела пружина.
Кольценосец не дал твари нанести следующий удар. Он сблизился, и их клинки столкнулись, выбив сноп искр. Фиолетовая буря металась глубокой воронкой внутри багряного, бездонного камня в перстне рыцаря-истребителя.
- Чую собрата… - протянул демон, хищно усмехаясь прямо в лицо Корвусу.
Инквизитор отразил два быстрых, рассекающих воздух удара, извернулся, пытаясь обмануть тварь Бездны. Но демонический скимитар остановил его меч в считанных дюймах от чешуйчатой шеи противника.
В этот миг поднялся Тирас.
Сокрушительный удар молота, в котором был вкован осколок демонического оружия, обрушился сбоку, лишив колдуна опоры. Демон пошатнулся.
Меч Корвуса описал безупречную дугу.
Черный скимитар рассыпался осколками, следом была отсечена искаженная скверной рука, а затем и обезображенная голова.
Камни душ на мгновение вспыхнули ярким свечением, подтверждая: душа демона не была исторгнута из одержимого тела и не возвращена в Пустоту — ослабшей и израненной.
Судьба демона, вставшего на пути рыцарей-истребителей Инквизиции, оказалась стократ страшнее. Его сущность была разорвана и разделена между камнями душ в оружии Корвуса Дантиоха и Тираса Анувиэля — там, где ей суждено пребывать в вечном, беспомощном заточении.
Обезглавленное тело более не несло в себе ничего демонического, если не считать уродливых следов мутаций, оставленных скверной.
Корвус осмотрел складки хламиды жреца и извлек оттуда то, ради чего они сюда пришли. Серебристую сферу, покрытую прожилками и углублениями. Их структура явно указывала на предназначение, о котором предстояло судить Ордо Артифакторум — так же, как и о черном пилоне в зале позади.
Рыцари-истребители знали: Инквизиции известно еще о нескольких подобных обелисках, обнаруженных в самых потаенных и безлюдных местах. И также было известно, что к черным обелискам Предвестники Черного Солнца испытывают особый, тревожный интерес.
- Лорд Тэассарон наверняка захочет увидеть это своими глазами, — произнес Фабий, задрав голову на черный обелиск, возвышающийся в центре залы.
Глава шестая: Страж и Пастор
Город жил в тревожной тишине, сквозь которую все чаще проступал сдержанный голод — еще не голод в прямом смысле, но его тень. Торговые лавки открывались все реже и закрывались раньше. Прилавки сиротливо пустели: капуста по завышенной цене, черствые лепешки, связки вялого лука. Все уходило вмиг. Люди скупали то, что прежде презирали. Даже гнилую чечевицу брали — «на потом». На перекрестках перебрасывались слухами, будто зерно не просто портится — оно мертвеет, будто земля, идущая в недра, гниет сама по себе.
Эмануэль шел медленно, чуть поводя взглядом, как охотник, вышедший на утреннюю тропу. Он замечал все.
У булочной, что вчера еще держалась, сегодня уже висел замок. Табличка «будет мука — будет хлеб» качалась в пыльном окне. В лавке специй — пусто. В мясной лавке мясо — разве что в рассказах. Старуха, торгующая сушеной рыбой, теперь продавала только соль и оправдывалась, будто оправдывалась перед судом.
Лица. Усталые, впалые. Больше женщин, чем мужчин. Больше детей, чем смеха. Люди ходили с мешками и мешочками, с пустыми корзинами, в надежде на чудо. Надежда — она еще держалась, но шла на убыль. И вместе с ней убывал город.
Но был один остров, где надежда кипела, как жирный суп — церковная площадь.
Паства росла. Невзгоды крепили веру, как ветер крепит корни дереву. На храмовых ступенях — столпотворение. Люди шли к Свету — кто за утешением, кто за похлебкой. Иная душа приходит с молитвой, иная — с пустой миской, но все равно склоняет голову.
Перед храмом раздавали горячую похлебку, хлеб, вино. Сотни протянутых рук. Голоса. Шепот. Молитвы.
Стража окружила площадь полукольцом. Стояли, бесстрастные, словно бронзовые изваяния. Но один из них — молодой, с торчащими ушами — жевал хлебную горбушку, ту самую, что только что дали старику перед ним. Жевал медленно. Глаза бегали по толпе. И, кажется, стыдились. Но жевал.
На ступенях — пастор. В бело-золотом, как и полагается служителю Света. Голос его взмывал над головами, пламенный, обволакивающий, как благовоние.
- Свет Элиона не отвернулся от Виллока! - провозглашал он. - Он лишь испытывает вашу стойкость! Будьте сильны, не преломляйтесь — и Элион снизойдет. Он насытит голодных и напоит жаждущих! Ибо жаждущий, идущий к Свету, не уйдёт с пустыми руками.
Толпа внимала, кивала, ела.
А Эмануэль Веракт стоял в тени, облокотившись на угол дома, чья стена примыкала к площади. Он смотрел — внимательно, холодно, чуждо. Словно смотрел не на людей, а на механизм. Сборный. Ломающийся.
Пренебрежение скользило по его взгляду, как тень облака по пыльной улице.
Пища под молитву, вера под похлебку…
Толпа колыхалась, как густое тесто, вздутое паром веры и дешевой похлебки. Но движение в ее толще выдало кого-то непростого. Эмануэль заметил первым — как всегда.
Гвидо Ансаранда тяжело спутать с кем-то иным.
Высокий, жилистый, как обтесанный бурей утес. Ход его был прям, взгляд — прямее. Суровое лицо покрывала жесткая щетина, и хоть в волосах уже начинал поблескивать снег, перец в бороде пока побеждал. Усталость, накопленная годами службы, придавала ему вес — вес не тела, а присутствия. Он шел сквозь народ, и народ отступал, как отступают от огня, даже не осознавая.
На нем был выцветший плащ, в складках которого затаилась пыль дорог. Под ним — кольчуга, потемневшая от пота, от дождей, от времени. У бедра — меч. Не церемониальный, рабочий, с потертым эфесом. Ансаранд шел к храму, туда, где пастор по-прежнему заливался в голос — уже не столь вдохновенно, но по привычке.
Эмануэль, стоящий в тени, отлепился от стены, как нож от застывшего сала. Точно, решительно — вошел в толпу, как лезвие в мясо. Без лишней силы, но с давлением. Люди уступали дорогу: кто просто по наитию, кто узнав в нем человека не из толпы.
Он пробирался сквозь тела, к храмовым ступеням. К двум целям: пастору и Ансаранду.
Проповедь подходила к концу. Последние слова пастора были, как и ожидалось, пустой мишурой:
- И да снизойдет Свет Элиона, да принесет вам и плод, и зерно, и воду, и... да пребудет с вами!
Толпа вяло ответила "да пребудет", с полными животами, но пустыми глазами.
Дарион Ансейон уже сворачивал мантию, пожимал руки — кому-то из прихожан, стражнику, Ансаранду. Эмануэль заметил короткий взгляд, брошенный между пастором и командиром. Быстрый. Неоднозначный.
И они скрылись за церковной дверью.
Массивные створки со скрипом сомкнулись, отгородив разговор важный, возможно — опасный.
Верракт остановился у подножия ступеней. Его плащ был недвижим. Но внутри — всё шевелилось.
Храм, как корабль, плыл в полумраке, тяжелый, древний, пахнущий воском, старым деревом и камнем. Высокие своды, как купол небес, гасили звуки, глушили шаги. Верракт вошел, не спеша и не скрываясь, но не проронив ни слова. Он был здесь. И пусть это заметят — когда станет нужно.
Гул голосов под сводами — смазанный, будто из-под воды. Но ухо Эмануэля ловило суть. Он не слышал слов — он чувствовал смысл.
- …положение хуже, чем думает лорд, — голос Гвидо, хриплый, но сдержанный.
- …люди требуют хлеба, пастор. Они ждут. А склады пусты. Слухи множатся. Они… не простят. Ни нам. Ни Манреку.
- …Свет не оставил Виллок, — успокаивающе и, казалось, слишком мягко сказал Ансейон. - Мы уже обратились к Александрискому кардиналу. Слово о беде послано. Из других приходов придет помощь. Мы все удержим. Лицо Манрека будет спасено. А с ним — и город.
- Да защитит нас Свет, — прошептал Гвидо, почти машинально, как заученную молитву.
Верракт стоял в полутени колонн, в нескольких шагах от них. Они не заметили его, или сделали вид, что не заметили. Он не шелохнулся, только в глазах его зажглась неприязнь к этим утешениям. Как к воде, что стекает по камню — влажно, но не питает. Он знал, Свет может быть щитом, но и дымовой завесой.
А в мешках с зерном — копошатся личинки. И вера не вытравит их. Только сталь. Или что-то хуже.
Пастор шагнул вперед, мягкой улыбкой гасил неловкость — или пытался.
- Снова, любопытство? — произнес с благочестивым легким укором, - или ваша душа, наконец, ищет Света?
Эмануэль не поднял головы сразу, лишь медленно ступил ближе, словно обдумывая, отвечать ли вовсе.
- Любопытство… часть моей работы, - ответил наконец, и холод в голосе был тонким, ровным, как острие ножа.
Гвидо стоял чуть в стороне, суровый и прямой, как меч, воткнутый в землю. Приветственный кивок — ничего лишнего. Верракт обратился к нему краткими, четкими вопросами: о толпе, о требованиях, о слухах. Командир отвечал так же коротко. Слова его были прямыми, но тревога сквозила меж строк:
- Люди на пределе. Одни шепчут про порчу, другие про ведьму… Пшеница гниет, а они все видят. Лорд держится, но… если сегодня хлеба не станет, завтра они подожгут склады.
Дарион Ансейон слушал, сложив руки, словно в молитве, но Эмануэль знал: это не мольба — это поза власти. Так священники прикрываются миром, пока говорят от имени Бога.
Эмануэль не перебивал. Только стоял с опущенным взглядом, будто бы отрешенный — и все же впитывал каждое слово, каждый оттенок, каждый страх.
Богам — божественное. Лордам — человеческое.
И все чаще одно и то же гниет под коркой приличия.
Манрек борется за лицо - не за правду, не за жизнь. Церковь льет вино в чашу - и в чью, разве это важно? Пастор и лорд, как два каната, натянутых над пропастью. И толпа — тяжелый груз, который может оборвать один из них.
Эмануэль понимал: они оба правы. И оба слепы. Спасают город — каждый по-своему. Вот так, — подумал Верракт, — и вертится мир.
Лорды и церковь делят власть, словно падшую тушу, каждый уверенный, что именно ему принадлежит лучший кусок. И тот еще вопрос — чья власть благочестивей. У чьих рук меньше грязи: у тех, кто носит кольца, или у тех, кто носит символы веры?
Толпа тем временем шумела за церковными дверями, смещалась, ворочалась, как единый организм — голодный, раздраженный, непредсказуемый.
Мудрость толпы…
Верракт позволил себе тень усмешки, тонкую, неразличимую для окружающих.
Мудрость толпы измеряется только содержимым ее желудка. Опустеет — и толпа становится зверем.
Поймет, что ее накормили обещаниями, а не хлебом — и зверь начнет рвать.
Он вновь поднял глаза, наблюдая за Дарионом и Гвидо, что все еще обменивались короткими фразами, политическими, пустыми, пропитанными тревогой и тяжким долгом.
Верракт стоял немного в стороне, но достаточно близко, чтобы его присутствие было для них напоминанием — о реальности под сводами храма. О реальном судье, который не сносит мантий, не слушает проповедей и не просит политической поддержки.
Верракт сказал тихо, так, будто рассуждал вслух:
- Голод не выбирает, кому служить. Ни Свету, ни Манреку.
Пастор обернулся, пытаясь уловить в словах смысл. Но смысл был не для него. Гвидо кивнул едва заметно — понимал лучше.
Эмануэль побрел назад, в тень колонны, и покосился на толпу, где жующие хлеб стражники невольно подтверждали его мысль. Где женщины прижимали к груди пиалу с похлебкой, будто это было благословение, а не хитро вымеренное милосердие.
Ничто не укрепляет веру так сильно, как пустой живот. И ничто так не ломает порядок.
Глава седьмая: Сын песков
Четыре года назад.
Песок лежал, как свиток веков, распахнутый под солнцем. Не злобный — нет, но безмолвный, величественный, хранящий дыхание древности. Ветер шел по нему, словно странник, знающий дорогу лучше всех карт и звезд, и каждая дюна поднималась, как застывшая волна — остаток забытого моря, чьи воды испарились, оставив лишь память о себе в очертаниях песчаных гряд.
Здесь не было смерти — только вечность. Камни, потрескавшиеся от зноя, напоминали старые алтари, у которых когда-то возносились молитвы. Никто уже не помнил имен тех, кто их строил, но каждый порыв ветра звучал, будто отголосок песнопений, когда-то обращенных к богам, что давно ушли за горизонт времени.
Солнце стояло в зените, как древний страж. Воздух был густ от жара и от памяти, а над песками колыхался маревом сон древних империй — тех, что возводили города из слоновой кости и золота, а теперь спят под толщей дюн, как под мягким саваном.
Но пустыня не была безжизненной. В редких оазисах журчала вода — тихо, как речь мудреца, прошедшего сотни лет. Ветви пальм склонялись над прозрачными зеркалами источников, где не отражалось ничего лишнего — только небо и вечность.
И потому каждый, кто ступал сюда, чувствовал не страх, а благоговение. Как будто входил не в землю, а в память о мире. В легенду, которая не нуждается в рассказчике.
Но пустыня не только помнила — она берегла. Под её зыбкими саванами спали города, где купцы мерили золото на вес звезд, а цари воздвигали дворцы из мрамора и меда́ного камня. Все это ушло под песок — то ли под тенью сабель, то ли под сухим дыханием времени, которое не знает ни жалости, ни промедления.
Где-то под этими дюнами покоятся амфоры, полные благовоний, и кости павших воинов, что мечтали о славе, но стали притчей о тщетности. И все же — сокровища тех эпох зовут, манят, сверкают в миражах, обещая богатство тем, кто осмелится шагнуть туда, где звезды ближе, чем вода.