Рубин эмира Бухарского

– Вы что, не узбек? – спросил я.

Зубы его блеснули в какой-то почти неуловимой светской улыбке.

– Грек, – ответил он, – Кристи Кангелари. Ходи пить вода мой киоск. Круты дальше!

Он сказал, что он грек, но акцент у него обыкновенный кавказский. Странно. Впрочем, чего я ждал? Что он откроет рот, и польются гекзаметры, и я услышу умолкнувший звук благородной эллинской речи? Это был вульгарный торговец, и говорил он как большинство торговцев-южан.

– А твой, – спросил он, в свою очередь, – сейчас приехал?

Я кивнул.

Внезапно он повернулся, схватил мухобойку и безошибочным движением убил осу, севшую на кран с сиропом. У него был совершенно атлетический разворот плеч.

– Что же, вы из Греции? – спросил я немного по-школьнически.

– Нет, – ответил он, – мы Кавказ. Анапа знаешь?

Ах, вот почему у него кавказский акцент!

Я отошел.

Становилось жарко. Холодная вода принесла лишь минутное обманчивое облегчение, и я чувствовал себя теперь хуже, чем прежде. Я пошел обратно к чайхане.

Издали мне показалось, что на моем месте кто-то сидит. Нет, я ошибся: на соседнем. Но сидевший, видимо, наклонился над моей книжкой.

Подойдя ближе, я увидел, что это был узбек. Мы, естественно, оглядели друг друга. Он смотрел на меня, вероятно, потому, что я был европеец, русский и в маленькой Фергане даже такой невидный юноша, как я (я был совсем как жердь после лихорадки и походил на длинную тень), мог привлечь внимание, я же – потому, что мне сразу бросилось в глаза его очень красивое, хотя и не слишком приятное лицо с тонко вырезанными чертами и особенно ясно прорисованными глазами.

– Здравствуйте, – кивнул он приветливо. – Извините за бесцеремонность – я думал, что кто-то забыл.

Было приятно слышать безукоризненную русскую речь. Я невольно улыбнулся в ответ. Мы были примерно одних лет.

– Как хорошо вы говорите по-русски, – сказал я. – Вы, – я сконфузился, боясь сделать ошибку, – русский?

– Нет, – рассмеялся он. У него оказались неровные зубы. – Я здешний сарт, или, как нас называют теперь, узбек. А вы ведь приезжий?

– Да, – ответил я.

– Откуда же? – заинтересовался он.

– Из Петрограда.

Глаза его округлились и с пристальным вниманием остановились на мне, но только на мгновение. Казалось, он с усилием смахнул их выражение.

– Вы не студент ли?

– Уже нет.

– Не естественник? – Вопрос звучал неискренне.

– Нет, я филолог.

Он вопросительно взглянул.

– Восточные языки, – пояснил я.

– Ах, да, – кивнул он. – Это ведь ваши книжки. Еще раз извините за нескромность. На каком же это языке и где издано?

– Тут помечено, что издано в Афганистане, – сказал я.

Краска сбежала с его лица. Он посерел. «Какой впечатлительный человек», – подумал я и продолжал:

– Но это просто случайность. В Афганистане немало индийцев, и они иногда метят изданные в Индии книги как афганские.

– А… язык? – заикаясь, спросил мой собеседник.

– Санскрит.

Мягко и, как я почувствовал, несколько приторно он обратился ко мне снова:

– Вы что же, бывали в Индии? Или в Афганистане?

– Ни там, ни там.

Постепенно краска вернулась на его лицо.

– Но вы должны хорошо знать Индию, раз вам знаком язык.

Я уже разгорелся к этому времени:

– Индию хорошо никто не знает. Индия – целый океан. Послушайте, что по этому поводу сказал один знаменитый путешественник по Индии, проведший многие годы в странствованиях по ней. Он сделал тысячи наблюдений во время своих путешествий, написал и опубликовал пять огромных научных трудов. И вот когда ему на докладе в одном из важнейших географических обществ мира задали тот же вопрос, что вы мне: хорошо ли он знает Индию, – он сказал: «Что из того, что я годы ездил взад и вперед по Индии… Индия слишком велика и бездонна, чтобы ее можно было легко узнать. Я могу судить об Индии не больше, чем червяк, прогрызший книгу от корки до корки, может судить о ее содержании».

Это понравилось моему собеседнику, как понравилось мне, когда я это впервые услышал. Он счастливо засмеялся и проговорил:

– Хорошо сказал.

После маленькой паузы он поднял голову и вновь обратился ко мне:

– Да, но вы не обыкновенный червяк. Вы червяк, умеющий читать.

– Немного, да. Но я еще не добрался до книги.

– Ваш чай остыл, – заметил он. – Я велю подать горячего. Вам нравится кок-чай?

Я смотрел на него молча. Он рассмеялся:

– А, понимаю. Еще не привыкли, и он вам не по вкусу.

Он сделал знак стоявшему в отдалении чайханщику, тот подошел. Мой новый знакомый распахнул свой пестрый ситцевый халат, под ним оказался другой, тонкий, шелковый, и вынул из-за пояса блестящую серебряную коробочку ювелирной работы. Он раскрыл ее, высыпал на руку щепотку черного чая и передал чайханщику. За это время я успел разглядеть коробочку. Это была серебряная офицерская лядунка с накладным золотым двуглавым орлом. Таких трофеев я в Петрограде видел немало. Заметив мой пристальный взгляд, он бросил небрежно:

– Славная безделушка. Купил здесь на базаре.

Через несколько минут на ковре появился чайник с крепким ароматным чаем, какого мы уже давно не пили в России, и неизменное блюдце со сластями.

Я принялся пить с наслаждением, поблагодарив его взглядом.

– Давайте представимся друг другу, – сказал он, – а то неловко, не знаешь, как обращаться. Я – Файзулла.

– Глеб, – отозвался я. Фамилия на Востоке была, по-видимому, излишней.

– Ну и что же, вы думаете когда-нибудь попасть в Индию? – продолжал, как бы преследуя какую-то мысль, Файзулла.

– Не знаю, как удастся. Может быть, вы бывали там? – парировал я. Мне не очень нравилось, что он меня выспрашивает.

– К счастью, нет.

– Почему «к счастью»?

– Так, знаете, – со вздохом, смысл которого был понятен только ему, произнес Файзулла, – в эти края не тянет.

– Вы не любите путешествовать? – удивился я. – Что может быть лучше? Неужели вы никуда не ездили?

– Да нет, я достаточно поездил и во многих местах побывал, но далеко отсюда.

– Где же? – полюбопытствовал я.

– Везде понемногу, – уклонился он.

– И что же вам больше всего понравилось? – настаивал я.

Он засмеялся и сказал:

– Вероятно, сказочный остров Ципангу.

Теперь округлились уже мои глаза. «Сказочный остров Ципангу» – это рассказы о Японии, одна из любимых книг моего детства. Я загорелся. Передо мной сидел человек интеллигентный, способный, моих лет, с которым я мог говорить и который бывал на Востоке. И не в Индии, а еще дальше.

– Так вы были в Японии!.. – медленно и задумчиво повторил я и почувствовал, что вся затаенная тоска и желание дальних путешествий должны были прозвучать в моем голосе.

Внезапно мой собеседник отстранился от меня. В глазах его читалась не то злоба, не то испуг. Он волновался:

– Нет, нет, это я так сказал. Просто в детстве слышал. Я не знал, что вы знаете эту книжку. Я пошутил. Я, конечно, там не был.

Взгляд его вновь упал на мою индийскую книжку, и он быстро переменил тему:

– А что это у вас по-индийски?

– Поэзия, – вздохнул я.

Весь мой энтузиазм по отношению к любимому предмету вылился наружу, и я со всем жаром молодости потянулся к сочувствию, я жаждал найти аудиторию, поделиться с кем-то. Перед нами лежала залитая солнцем площадь, у нас не было никаких забот, я был возбужден непривычно крепким чаем. О чем было говорить со своим ровесником, как не о поэзии?

– Знаете, что я перевожу? Знаете вы это место в «Сакунтале»?

– Нет, не знаю, – ответил он.

Я поглядел на него. Черты лица изящны, глаза ясны, но интеллектуального блеска, который я знал, который был в глазах моих товарищей по университету, готовых просиживать дни за книгами или проводить длинные белые ночи на набережных Невы за спорами, – этого в нем не было.

– Хотите, я вам прочту свой перевод – я сделал в поезде, – предложил я и, не дожидаясь ответа, продекламировал. Потом я сделал небольшую паузу, сознавая, что постыдно напрашиваюсь на одобрение.

Он был изысканно вежлив:

– Чудесный перевод. В особенности конец.

Это было неверно. У него отсутствовал настоящий вкус. Конец был самым неудачным местом, и я решил его изменить. Но я уже не мог остановиться, мной овладел демон какой-то экзальтированной болтливости.

– А знаете вы это место у Анандавардхана? – болтал я. – Последнее купание небесной девы в драгоценном блистающем бассейне. Царь видит ее и говорит: «Мое сокровище, в хрустальном ты бассейне…»

– Как это? – задумчиво переспросил Файзулла.

Неопределенное выражение появилось в его глазах. Не насмешка ли? Нет, скорее какое-то лукавство, озорство или затаенная мысль, обращенная к самому себе.

– А хорошо ли? – вдруг тихо спросил он. – Может быть, лучше звучало бы: «Мое сокровище, ты в мраморном бассейне…»

– Нет, – с горячностью возразил я, – вот я же помню оригинал, – и я привел эту строчку по-санскритски.

Но тут меня охватило академическое сомнение. А что, если он прав? Все-таки это стихотворение IX века. Может быть, он видел другое издание или другой вариант? Или мы вообще говорили о разных вещах?

– А как вы помните? – спросил я. – Где вы видели?

Новое выражение мелькнуло в глазах Файзуллы. Опять что-то похожее на испуг.

– Нет, нет, – поспешно заверил он меня. Его голос дрогнул. Он облизнул губы. – Конечно, вы правы. Я нигде не видел. Как вы сказали? «В хрустальном бассейне»? Конечно, так лучше. Я просто так сказал…

Какая-то тень нависла над нами. Я поднял голову.

– А, Глеб! – развязно сказал Ратаевский. – Я уже несколько минут слушаю ваши разглагольствования; хотя ничего не понимаю. Можно посидеть с вами?

И откуда он взялся?

– Я не знал, что и вы в Фергане, – буркнул я.

– Что, надеялись избавиться от меня в Ташкенте? Нет, там еще долго не будут играть, ремонтируют театр, а мне поручили поехать посмотреть, что и как в Фергане, на случай гастролей.

Я подвинулся и дал ему место.

– Познакомьте меня с вашим другом, – попросил он.

– Знакомьтесь, – сказал я. – Это Борис, это Файзулла.

Оба, не говоря ни слова и, как мне показалось, принужденно пожали друг другу руки.

Оставаться с Борисом и вести беседу о санскритской поэзии мне уже не хотелось. Я взглянул на часы. Был почти полдень. Я поднялся:

– Извините, я должен идти. Надеюсь, как-нибудь продолжим наш разговор.

Лицо и движения Файзуллы, когда он встал и протянул мне руку, были очаровательны.

«Какой все-таки природный аристократизм, какие манеры у этих людей Востока, – думал я про себя. – Или, может быть, это русский дворянский лоск и он получил его где-нибудь в России, ведь он так блестяще говорит по-русски, или это Дальний Восток. И бог знает, где он еще был». Во всяком случае новое знакомство произвело на меня впечатление, и я уходил почти счастливым. Теперь какой дорогой идти? Я пересек площадь, остановился и оглянулся кругом. Глаз мой поймал Файзуллу и Ратаевского. Они сидели на ковре в позе самой интимной беседы, если не перешептывания, головы их были сдвинуты вместе. Внезапно оба расхохотались. Борис крикнул что-то невнятное, но ухо мое уловило местоимение «ты». «Как это быстро у них получилось!» – удивился я.

Я отправился на встречу с Пашей у ревкома, чтобы сообщить ему о Рустаме, а уж потом искать пристанища и работы. Ревком помещался в бывшем губернаторском дворце. Там же находились и другие важнейшие организации. То ли от движения, то ли от воздуха мне очень хотелось есть. Однако это пришлось отложить.

Я дошел до ревкома. Паши на площади не было. В моей голове блеснула мысль поступить тут же на работу в какое-либо учреждение без помощи Паши. У меня были две руки и две ноги, я знал языки, грамотно писал, кое-как соображал – неужели я нигде не пригожусь?

Набравшись отваги, я зашел в комнату на верхнем этаже, где было написано «Предгорсовета», дождался очереди, вошел и с отчаянным видом и не без дрожи в голосе предложил свои услуги хотя бы в качестве секретаря. Председатель – плотный, пожилой небритый человек, в очках, за которыми виднелись холодные, малосочувственные глаза, удивленно воззрился на меня и спросил:

– А вы кто будете?

Я назвал имя и фамилию.

– Здешний? Что-то я вас не знаю.

Я ответил, что утром приехал из Петрограда.

– Ах, этим поездом! Очень приятно. Вы что же, по командировке? – Голос его звучал любезно. – Давайте ваш мандат.

Он протянул руку.

Тут я сам все испортил. Лгать для того, чтобы устраиваться, я не мог.

– Я не по командировке, – неуверенно ответил я.

– Как же вы, собственно? – теперь уже сухо и подозрительно спросил он.

– Да вот приехал.

– Ах, так приехали, и вы хотите быть секретарем горсовета. Так-так, – цедил он почти издевательски. – Ну, а какие документы у вас есть?

– Документы есть, в вещах. – Я не знаю, что я имел в виду. Вероятно, свидетельство об окончании университета.

И я вспылил:

– И напрасно вы, товарищ, разговариваете с людьми как с преступниками и ловите их, как воришек, за руки. Поверьте, не все жулики.

Он перешел к обороне:

– Я вас жуликом не называл, но довольно странно прийти с улицы или бог знает как приехать на поезде и потребовать, чтоб вас назначили на руководящую работу.

– Я не требовал руководящей работы! – почти со слезами выкрикнул я.

– А секретарь, по-вашему, не руководящая работа?

Разговор явно терял смысл. Мне стало все ясно. Какого маху я дал, какого дурака свалял, как я переоценил себя. Горсовет и не думал бросаться мне на шею. Где-то заворочалась обида: «никому не нужен».

Но не это обезоруживало меня. Я мог бы объяснить, что не хочу быть секретарем, если это руководящая работа, что я имел в виду совсем другое и готов выполнять любое дело, хотя бы переписывать бумаги, и, может быть, переломил бы его, если бы не сознание того, что, в конце концов, прав не я, а этот неприятный человек. Ведь я действительно пытаюсь примазаться, лишь с одной целью – потом уехать. Нужно было кончать.

– Ладно, – сказал я, – когда-нибудь вы обо мне узнаете, – и вышел не без страха, что буду задержан.

Я чувствовал себя совсем больным и слабым. Ощущение голода прошло. Его убили моральный удар, унижение, разочарование. Во рту был вкус желчи.

В коридоре я нос к носу столкнулся с Пашей, озабоченно мчавшимся куда-то с ворохом бумаг.

– Ну, где ты пропадал? – остановил он меня.

Паша был мой лучший или даже единственный друг на белом свете, но мне было стыдно сказать ему, что меня только что позорно прогнали, когда я протянул руку за работой.

– Да так, знаешь, был в городе. И потом, Паша, – я подтащил его к глубокой нише окна, – дело есть к тебе срочное. Надо спасти девушку.

Паша, несмотря на то что спешил, остановился, весь внимание. Ах, как я любил его за это! Я рассказал ему про Рустама и его сестру и передал листочки со всеми записанными на нем данными. Он молча положил их в карман. Рот его сжался, брови нахмурились; я знал, что Паша будет бороться с несправедливостью до конца.

– Ну, а теперь, – опомнился он, – иди со мной, тебя Листер и Толмачев хотят видеть.

В конце коридора на крайней двери висела табличка: «Археологическая экспедиция профессора Толмачева». Паша и я вошли не постучавшись.

– А, пропащий, – приветствовали меня, – вы как раз и нужны. Езжайте сейчас же к Александре Ивановне в больницу и везите вот все эти бумаги. Ревком передает имущество бывшего военного госпиталя нам, экспедиции, и больнице. Теперь и они, и мы разбогатеем. Пусть посылает завхоза, забирает все, что ей нужно для больницы, а на остальное ставит печать, мы увезем после. Ну, ступайте, не теряйте времени, внизу линейка, садитесь и езжайте.

– Подожди, Глеб, я подъеду с тобой до военкомата, там одно дело есть! – крикнул мне Паша вдогонку.

Мы сошли вниз.

– Что это за табличка? – спросил я. – «Археологическая экспедиция»? Так быстро?

– Ну, а что же? – ответил Паша. – Ты бы знал, какие люди в бюро сидят. Настоящие большевики!

Сколько искреннего восхищения, какая превосходная степень вкладывалась в это слово!

– Ну, а Листер? – спросил я.

Паша помедлил:

– А он решил, что лучшим лечением для него будет работа, и теперь он назначен заместителем Толмачева.

– Вот как! – удивился я. Впрочем, подумав, я прибавил: – Он может.

– Может, – подтвердил Паша.

Обо мне не было ни слова. Конечно, в археологическую экспедицию меня не возьмут, партия меня не пошлет. Кому я нужен? Кто мне доверит? Ну ничего, к вечеру вернусь в чайхану, переночую, а с утра начну искать что-либо…

– Ну, мне здесь. – Паша легко соскочил с линейки.

Через четверть часа я уже подъезжал к больнице на окраине города.

Александра Ивановна и Катя вышли мне навстречу.

– А вот и Глеб, – приветствовали они меня, как своего. – Давайте бумаги, нам уже звонили.

Александра Ивановна пристально посмотрела на меня:

– Опять зеленый. Должно быть, ничего не ел? Катя, веди его в столовую, там еще не кончен обед.

Я действительно был голоден, как волк, и Катя только улыбалась, глядя, как я уминаю кашу.

Мы сидели в отдаленном углу теперь уже почти пустой столовой. Вдруг послышались шаги. Я поднял глаза и увидел переливы лилового шелка на полных плечах и пухлые женские руки в кольцах, обнимавшие Катю за плечи.

– А, Катишь, вы здесь, да еще с кавалером, – заговорила женщина высоким жеманным голосом. – Познакомьте нас.

Она выпрямилась и смотрела на меня. У нее было все преувеличенное: и яркие глаза, и пудреное лицо, и бюст, и несимметричный, с чересчур полными губами рот. Ей могло быть около тридцати лет.

Катя движением плеч освободилась из ее рук.

– Это Глеб Аристов. А это Юлия Викторовна, наша сестра-хозяйка.

– Очень рада. Еще один столичный молодой человек. Ну как вы нашли город и как вы находите нас? – Она глядела на меня нескромными яркими глазами.

Я ничего не мог ответить.

– Но вы ешьте, я вам помешала. Катишь, что же вы кормите его кашей? Там есть кое-что получше.

– Это для тяжелобольных, Юля.

– Ну и что? Для такого гостя нет законов.

Но я уже встал:

– Спасибо, Катя, я сыт. Пора возвращаться в город.

Вошла Александра Ивановна и попросила меня передать Владимиру Николаевичу, что она поместилась во флигеле и что ему приготовят комнату.

– А сейчас возьмите Катю с собой, – добавила она, – пусть проветрится, а вечером привезет Владимира Николаевича.

– И я с вами в город, и я, – вызвалась Юля.

По дороге Юля без умолку говорила о том, какая чудная женщина и самоотверженный врач Александра Ивановна (в надежде, что мы ей это передадим), как знаменит в Туркестане ее муж и как она помнит Катишь еще ребенком. Она сидела близко, и мне было жарко и неудобно. Я опускал глаза, чтобы не смотреть на нее.

– Что вы все смотрите на мои чулки? – повела она ногой. – Это контрабанда из Афганистана; если бы вы знали, как трудно доставать.

– Но я вовсе не смотрю на ваши чулки, – смутился я.

– Да, да. – И она погрозила пальцем.

«Боже, – с тоской думал я, – и откуда берутся такие! Она только грязнит Катю».

Когда мы доехали до той площади с чайханами, где я сидел утром, Юля, оглянувшись, внезапно заявила, что она сойдет здесь, и попросила нас захватить ее на обратном пути.

«Что ей здесь делать? – подумал я про себя. – Одни узбеки, а с ними вряд ли у нее что-нибудь общее».

В ревкоме никого не оказалось. Нам сказали, что наши уехали с председателем ревкома осматривать место будущих раскопок.

Делать было нечего. Оставив линейку, мы с Катей направились пешком к площади с чайханами, или «чайхана-майдан», как я стал называть ее.

Немного проплутав, мы попали в тот проулок, который примыкал к площади сзади киоска. Внезапно Катя почувствовала, что в туфлю ей попал кусочек щебня; она остановилась, чтобы вытряхнуть его, и оперлась о тонкую стенку киоска. Сквозь нее до нас явственно доносились голоса, и мы невольно стали свидетелями разговора.

– Да нет, это просто дети, мелюзга, – говорила Юля.

– А отца видела? – спрашивал мужской голос. По тембру это был как будто голос грека, но странно, на этот раз он говорил совершенно правильно и в нем не было и следа восточного акцента, а был другой, тоже не русский.

– Пока еще нет.

– А она?

– Она ничего, старомодная и слишком занята больными, чтобы мешать мне.

– Ты постарайся подружиться со всеми мужчинами, сделайся необходимой, пусть привыкнут видеть тебя все время. Найди кого-нибудь, чтобы ухаживал за тобой.

– Это и так все делают, – самодовольно прыснула Юля.

– Ну, ну. Эти приезжие должны иметь высокие связи наверху. Смотри. И помни: главное – военные.

Наступила пауза. Катя и я стояли молча, глядя друг на друга. Все это было так неожиданно, так отвратительно.

Но что нам было делать теперь? Выйти из-за киоска? Они поймут, что мы слышали их разговор.

Я выглянул за угол.

С другого конца площади шли Ратаевский и Файзулла, но они не видели меня. Файзулла что-то быстро говорил, потом кивнул Борису, пошел к чайхане и лег на то же место, на котором я оставил его утром.

Борис шел прямо на киоск. Я снова нырнул за прикрытие. Очевидно, и обитатели киоска пристально следили за ними, так как я услышал повелительный голос грека:

– И эти, оба. Узнай и познакомься.

– Хорошо, – прозвучал покорный ответ Юли.

Сама судьба тут же сыграла ей на руку.

Борис уже стоял у киоска и заказывал прохладительную воду. Акцент грека вновь переменился на кавказский. Он суетливо и навязчиво предлагал халву, баклаву, шепталу и другие сласти, перемежая все словами «круты дальше».

Мы с Катюшей воспользовались этим моментом и вышли из-за прикрытия.

– А, Катя и Глеб! – крикнул нам Ратаевский. – Вот встреча. Идите сюда, тут чудные пирожные, совершенно довоенные.

Катя и я отказались, но нас стали уговаривать. Постепенно завязался общий разговор. Юля не отрывала глаз от Ратаевского и буквально забросала его вопросами:

– Неужели вы тоже из Петербурга? Я о вас столько слышала, – жеманно лгала она. – Вы приехали тем же поездом? Боже, как я вам завидую! Петербург, Царское, Александрийский театр, балет – у меня голова кружится. А что носят теперь в Петербурге?

Она, должно быть, непроходимо глупа. Что могли носить в Петербурге в те годы, когда страна только что выходила из мук гражданской войны?

– Как жарко! – Она вынула из ридикюля небольшой складной белый веер. Этими изъеденными молью раритетами кишели тогда барахолки в Петрограде. – А что идет в театрах?

– Да все то же, – поддержал разговор Борис. – Впрочем, у нас свое направление.

– У вас. Боже, как интересно! Какое же?

– Гофман, – сказал Борис.

– Гофман! – воскликнула Юля, как будто она знала, о ком или о чем идет речь.

– Да, да, знаете, его фантастические рассказы, там глубина, символика, особенно для нашего времени. И потом – биомеханика.

Юлю такой разговор несколько утомлял.

– Ну что ж, скоро мы домой? Давайте все вместе, – предложила она.

Я ответил, что ждем линейки.

Это как будто не совпало с планами Юли. Линейка могла разбить компанию.

– Лучше пойдем все вперед до сада и там посидим, а линейка пусть догоняет. А Кристи, неизменный Кристи, – она послала ему обворожительную улыбку, – скажет кучеру, чтоб подал туда.

Кристи только сверкнул зубами в знак согласия.

– Круты дальше, – сказал он и помахал рукой.

Мы двинулись в путь. Юля болтала с Ратаевским уже как со старым знакомым:

– Если бы вы знали, как скучно здесь. Ведь никого нет!

– Где же все? – спросил Ратаевский. – Я думал, по крайней мере здесь все на месте.

Юля пытливо взглянула на него.

– Да что вы, всех разбросало, никого нет. Кроме нас двоих. – И она обожгла его взглядом.

Этот стиль разговора был вполне в духе Бориса.

– Как я рад этому! – воскликнул он.

– И я! Буду на вас рассчитывать. Приходите к нам в больницу. Спросите сестру-хозяйку, и вас проведут ко мне. Или знаете что, проводите меня сейчас к тете Адье… Катишь и Глебчик! Борис проводит меня. Я вернусь позже одна.

В то же мгновение сзади послышалось шуршание колес по песку. Линейка нагнала нас. Паша вышел из нее, помог сесть Кате, усадил меня рядом с ней, сам сел напротив. На Бориса и Юлю он и не взглянул. Те двое отошли на несколько шагов в сторону, чтобы их не запылил экипаж. Юля послала Кате воздушный поцелуй, и последнее, что я видел, были их фигуры, сворачивавшие в боковую улицу.

Сидя в линейке, Катя и я рассказали Паше про тот странный разговор, что мы слышали в киоске.

Паша не переспрашивал, даже не кивнул головой, но уже одно его молчание свидетельствовало о том, какое значение он придавал нашему сообщению.