- -
- 100%
- +
В поисках счастья матрос успел забраться на вершину горы Кармель. В сердце города. Он стоял посреди самого престижного района Хайфы на центральной улице, с ненавистью оглядывая улыбающихся ему прохожих. Чему могли радоваться они в своём полуживом Израиле? И когда стайка молодых девчушек, восторженно запрокинув смазливые мордашки, зашли на третий круг вокруг гигантского моремана, тот не выдержал. Он взревел, сорвал, словно травинку, ближайший фонарный столб и ринулся в атаку на «ветряные мельницы» Святой Земли. Первую, новенький аристократический «Мерседес», аккуратно припаркованный у тротуара, он одним ударом раскроил пополам. Вторую, плебейскую «Мазду», изуродовал двумя косыми ударами от плеча, справа налево и обратно. Третья, родной ему «Шевроле», не вызвала в разъяренном гиганте никаких родственных чувств, и он, пробив капот, вогнал фонарное копьё в асфальт. Крики ужаса прохожих, предсмертные стоны сигнализаций умирающей машинерии и далёкий вой патрульных с проблесковыми маячками не могли смягчить сердце новоявленного Дон-Кихота. Чёрного рыцаря, закованного в броню мускулатуры. Вдоль дороги на несколько километров вперёд виднелись припаркованные автомобили, эти железные сорняки. И он, приезжий Косильщик, вплотную займётся их прополкой! Позади кто-то настырно гудел, с наглым бесстыдством подмигивая сине-красными вспышками. Косильшика мало интересовали заигрывания, он просто не обращал на них внимания. «Жук», доисторический немецкий «Фольксваген» позорно просел под тяжестью фонарного столба, многократно усиленной кинетической энергией удара. Несколько человечков в небесного цвета униформе неожиданно повисли на фонаре, мешая размаху. Доминик небрежным движением смахнул одного, слегка придушил второго, а третий просто взлетел на избавившимся от лишней ноши столбе туда, где нашёл краски сродни своей одежде. Где-то там, в голубом безбрежье, он, видимо, и остался, потому что когда фонарь опустился и расплющил гордого самурая «Паджеро», человечка уже не было видать окончательно. Расчистка продолжилась без помех. Косильщик успел продвинуться едва ли на сотню метров, когда пространство вокруг него полностью поглотили красно-синие всполохи. Человечки, порождённые сине-красным туманом, что-то кричали, смешно разевая рты. Маленькими ручонками, они, словно лилипуты против великана, пытались пригнуть Доминика к земле. Но тот, в отличие от Гулливера, не дремал. Поудобнее перехватив руками своё оружие, он воспроизвёл фонарным столбом метательную технику молота, раскрутившись вокруг своей оси. Помогло. Сине-красное всё ещё наседало, но его носители уже не мешали. Доминик двинулся дальше.
На этот раз ему удалось продвинуться без затруднений метров на триста. Но, оказалось, разноцветное зарево лишь взяло передышку и разродилось на этот раз сильно подросшими человечками. Они, хоть изрядно покрупнели, цепляться к морпеху не торопились. Лишь перекрыли Доминику дорогу, синхронно выставив вперёд руки. Из этих рук что-то по-змеиному зашипело, и в глазах Косильщика заплясали раскалённые бесики. Сильно защипало в носу. Затем стало драить горло, сковав дыхание. Следом, как из воздуха, возникли мутанты с отвратительными на вид рылами, огромными блюдцевидными глазами и хоботами вместо ртов. Наивные израильтяне. И после этого они станут клясться, что не имеют ядерного оружия? «Ш-ш-шу!», – сообща выдохнули уродцы, и Доминик перестал видеть, дышать, осязать и даже чувствовать. Он упал на одно колено. Попытался встать, но несколько молний тут же парализовали его мышцы, следом и сознание. Морпех Доминик, гордость американского военно-морского флота, бесславно рухнул на горячий хайфский асфальт.
Очнулся он в охранной клети вместе с бойцами из других стран гостевого контингента НАТО, прислушиваясь к звукам, доносившимся из зала суда, соседним помещением.
– Следующий, – провозгласил судья, и охранники, вытащив из клети греческого матроса, едва стоявшего на ногах. Прокурор, с трудом сдерживая улыбку, зачитал обвинение. Гражданин Греции Янус Козинаки, воспользовавшись доверчивостью девицы лёгкого поведения, впоследствии избил её так, что потерпевшей потребовалась госпитализация.
– Признаёте свою вину? – спросил судья безразличным тоном. Матрос выслушал перевод.
– Ни в коем случае, – заплетающимся языком объявил грек, с монументальной уверенностью в правоте, – эта дрянь меня обманула. Когда мы легли, оказалось, что это мужик. С женской грудью, но мужик. Леди-бой. Оно заранее должно было предупредить. И я ещё целовал это дерьмо в рот…
– Матрос брезгливо, уже в который раз, отёр губы тылом ладони. Прокурор, потребовал пять дней на завершение следственных действий, и греческого моряка увели.
– Следующий.
Следующим повели португальского моремана, пытавшегося обменять на шекели фальшивую евро-купюру в одном из обменных пунктов. То, что банкноту высокого достоинства обязательно проверят на валютном детекторе, морской волк не предполагал. Возмутившись еврейской недоверчивостью, он попытался выколупать конторского служащего из небольшого окошка кассы. За сим его и застали представители правопорядка. Португалец получил свои пять дней, и его увели. Турецкий и итальянский матросы отделались тремя днями. Следующего долго не вводили. За дверью слышался шум, призывы о помощи и приглушённый рёв. Наконец, дверь распахнулась, и в зал ввели чернокожего великана, закованного едва ли не в средневековые кандалы.
Обвинение зачитывали около часа. С полторы сотни покореженных автомобилей. Изувеченное городское имущество. Перебои с электроэнергией в районе происшествия. Несколько десятков раненных в различной степени тяжести блюстителей порядка. Перекрытое на несколько часов движение транспорта на центральной улице города. Очки судьи сами собой поползли вверх, открывая расширенные от изумления глаза. Именно в этот момент двери снова открылись, и в тишине помещения наступило безмолвие. В зал при парадном мундире, орденах и регалиях чётким шагом вошёл боевой адмирал военно-морского флота США. И за ним десять, совершенно подобных арестованному морпеху, монстров в униформе военной полиции флота. Господа выстроились по обе стороны от своего военачальника и замерли неподвижными изваяниями. Подсудимый на глазах сделался меньше ростом и попытался встать по стойке смирно, но командир на него даже не взглянул. Лишь несколько секунд адмирал наблюдал за эффектом. Лицо его дышало властью. Высокий, средних лет муж с идеальной сложением смотрелся впечатляюще даже в сравнении со своими гигантами сопровождающими. Адмирал ступил вперёд и заявил беспрекословно:
– Ваша честь! От имени Соединённых Штатов Америки, американского народа, нашей армии, военного флота и от себя лично я приношу искренние извинения за отвратительный инцидент, в котором оказался замешан, присутствующий здесь в качестве обвиняемого, мой матрос. Я, адмирал военного флота США даю свои личные гарантии на… тут адмирал выдержал паузу, взглянул судье в глаза и лишь затем продолжил, – то, что все пострадавшие владельцы получат денежные компенсации, достаточные для приобретения новых автомобилей на класс выше, чем имели до этого. Городское имущество будет полностью восстановлено. Пострадавшие полицейские пройдут лечение в лучших клиниках Америки. Им тоже выплатят компенсации. Ваша честь, я прошу у вас, и в вашем лице у всего государства Израиль, лишь одного. Верните мне моего солдата. Какие бы наказания ему не грозили здесь, на моём корабле они окажутся несравнимо более тяжкими. Адмирал повторил паузу, позволяя судье осознать смысл сказанных им слов:
– И ещё, – добавил он гораздо тише, но так, чтобы слова были слышны в непререкаемом безмолвии, – без своего бойца я! Адмирал США! Кристофер Роузи! Отсюда не выйду!
Десантник Доминик, уняв дыхание, вытянулся в струнку.
Арчибальд, раб Жозефины
Они родились в одном городе, и, если встречались, то случайно, мельком, где-нибудь. Но однажды их судьбы переплелись.
Жозефина Вильгельмовна Гольдблат8, дочь портного Вили, обшивающего сливки общества – от приходского священника до губернаторской тёщи. Заглазно Жозефину называли «Золотая бл*дь», имея в виду её фамилию и будто бы чрезмерную чувственность. Она выглядела экстравагантной.
Арчибальд Александрович Живич носил имя деда – фанатика революционера из Герцеговины, клинком окорачивавшего наскоки врагов на большевистскую Россию. Во внуке, казалось, похоронена неукротимость деда – Арчибальд смотрелся тихоней, несмотря на уголовное поприще отца и восточный крен матери. Отец сгинул в тюремных передрягах, матери не стало ещё раньше.
Побывав трижды замужем, Жозефина Вильгельмовна всерьёз задумалась о будущности дочерей, по одной от каждого из супругов. Жизнь назойливо напоминала об этом. Если бы Виля оплачивал часть расходов дочери! Но он не прощал ей эротическую неряшливость. Бывшие мужья прятались от алиментов. И Жозефине приходилось «крутиться» в одиночку. Испробовала всё – от официантки до содержанки, свести же концы с концами не удавалось, и робкая мечта переросла в убеждённость. Жозефина Вильгельмовна решилась на эмиграцию в Израиль. Мешала единственная загвоздка – требовалось согласие бывших супругов на выезд детей. Мужья возражали. Нежданно-негаданно портной Виля, взволнованный решимостью дочери, подыскал резвого адвоката. Проныра виртуозно обставил дела. Одного из супругов сразил дьявольской осведомлённостью о его криминальных просчётах. Второго соблазнил процентами от продажи Жозефиниого жилья. Третьего вызвал в суд, и суд обязал ответчика не чинить препятствий в вывозе ребёнка за границу. Перед Жозефиной распахнулись врата в Землю Обетованную. И она засобиралась.
Робость всегда причиняла Арчибальду Александровичу неудобства. Рядом с женщиной его корёжил озноб. Как-то на студенческой вечеринке он потанцевал с пышной сокурсницей, и после этого стал упорно осаждать девушку. Повстречавшись месяц-другой, добился руки и сердца. Через год молодые супруги стали родителями. Остались в родном городе, нашлась работа. Но зарплата выходила хилой. В безденежье и недостатках родились ещё две дочери.
Для Жозефины Вильгельмовны началась израильская жизнь. Сносно, пока пополнялась «корзина абсорбции9». Доставало на оплату квартиры, налоги, насущное. Но, когда корзина вышла, в полный рост поднялась нужда. Слабенький иврит10 Жозефины Вильгельм овны не позволял свободно конкурировать в поисках работы. О профессии предстояло забыть. Оставался «никаён10», удел репатриантов. Трудилась тяжко, зарплаты вместе с пособием матери-одиночки не хватало. И она ушла в «никаён11 по-чёрному». Убирала в частных квартирах, договорившись напрямую с хозяевами. В затылок дышала опасность. Стоило недоброжелателям «настучать» в налоговую службу, и за Жозефиной Вильгельмовной потянулся бы нескончаемый шлейф штрафов. Из-за безвыходности приходилось рисковать. Зато «чёрный» никаён стоил вдвое против минимума. К тому же Жозефину Вильгельмовну мучила ностальгия. Память о вкусе прохлады, насыщенном терпкостью хвои, не давала ни есть, ни спать. И Жозефина Вильгельмовна бесповоротно решила повидаться с близкими. Представляла – как там идёт жизнь. Как раз это и казалось невероятным: жизнь там идёт без неё. И стала откладывать деньги.
Арчибальда Александровича удручали невзгоды. Семья голодала. Он подрабатывал. Но работа валилась из рук. Надоедала беспризорная обида – для того ли протирал студенческие штаны, чтобы грести мусор? Он менял работу – хлопоты множились, а зарплата подрастала ничтожно. Пустые карманы, поднятые с земли окурки, приятели бомжи. В глазах жены угадывались тоска и сварливое прорицание. Давила растерянность. Зрела опухоль безвыходности, зрела и – вскрылась. Жена, безропотное существо, сразила Арчибальда Александровича обидными и непростительными, как пощёчина, словами. Захлебнувшись в горечи, он ушел из дому. Хотелось прекратить всё – но не сумел решиться. Спрашивал себя и отвечал: не смогу, страшусь смерти. Оставалось мириться. В ломбарде заложил обручальное кольцо. Память об удаче, о надежде на лучшее. Он бродил по городу, изредка ел и ночевал, где придётся. Непогода судьбы дурачила его миражами – морскими бризами, заснеженным величием гор, колоритом чужих городов. Логика тормозила психический натиск, подсвечивая сомнительность причуд.
Однажды Жозефине Вильгельмовне повезло. Подобрались богатые семьи – она убирала в квартирах, не торопясь, иногда отдыхая за беседой с хозяйкой. И улыбнулась удача – выделили социальное жильё. Через полгода Жозефина Вильгельмовна обрела финансовый простор. Отнесла в туристическое агентство паспорт, заказала билеты и улетела с дочерями в Россию. Бродила по родному городу, легко вспоминалось прошлое. Дышалось далёким и близким.
Арчибальда Александровича знали на бирже труда. Зазывали – авось, устроит работа. Или разводили руками. В который раз подался туда. Задумавшись, никого не замечая, устроился в автобусе, подле женщины у окна. Ею была Жозефина Вильгельмовна. Так и встретились их судьбы. Они, почувствовав это, разговорились. Арчибальд Александрович жаловался на невезение. Жозефина Вильгельмовна заботливо внимала. Они провели вместе день. Расходы оплачивала она, не позволяла ему платить, и это остро взволновало Арчибальда Александровича. Расставаться не хотелось обоим, она пригласила его к себе. Выезжая в Израиль, оставила за собой квартиру, и кстати, ведь цены подскочили резко.
Девочки встретили Арчибальда Александровича благосклонно. Жозефина Вильгельмовна, обзвонив родных и близких, отменила встречи. Ужинали и вместе укладывали девочек спать. А когда, наконец, остались вдвоём, принесла вина. Вино будило неясные желания, они всю ночь проговорили. Он согласился с её предложением ехать с нею в Израиль. Сначала на полгода по приглашению. А дальше – как сложится. Жозефина Вильгельмовна уверяла, что он сможет найти работу и присылать деньги семье. Оставались формальности. Ими занялись с утра. Оформлением документов и сборами. Жозефина Вильгельмовна казалась Арчибальду Александровичу издавна близкой. Будто раньше встречались, но не припомнить, когда и где. Он отправился попрощаться с семьёй. Обрадовать супругу, что нашлась работа за рубежом, и скоро будет много денег. Портной Виля провожал близких в аэропорт. «Приезжай, – встряхивал он руку Арчибальда Александровича, – за мной костюм».
И Арчибальд Александрович с головой ушёл в израильскую жизнь. Он вбирал впечатления, как губка влагу. Но усталость пересилила новизну. Невероятная тяжесть однажды опрокинула его навзничь, а когда очнулся от оглушительного сна, недоумённо всмотрелся в окна. В одном окне была ночь, а в другом, что напротив – день. Странное зрелище недолго осознавалось, и Арчибальд Александрович снова провалился в сон. Этот сон и оказался водоразделом двух жизней. Первая завершилась удручающе, зато вторая намечалась тяжкой, но желанной. Врождённое равновесие Арчибальда Александровича перестало откликаться на раздражители. Будто отмежевавшись от времени, угодило в тупик, лишь неясно мучило предчувствие развязки. То есть, если подытожить, чувствовалось вместе скольжение и невесомость. Он не смог бы объяснить это.
Работал Арчибальд Александрович за Жозефину Вильгельмовну в трёх местах. Числилась она, а работал он. Получалось, благодаря её окрепшим связям. Ему удавалось совместить три работы, вместе по восемнадцать часов в сутки. Времени на отдых оставалась пара часов в день. В автобусах он дремал, но всегда просыпался вовремя. На работе был нерасторопен, хотя трудился с желанием. Это была заслуга Жозефины Вильгельмовны. «Работать надо много, – доказывала она, – и копить деньги на дом». Дом с садом стал их мечтой. Основная работа – дневная. С двумя перерывами: утренним и обеденным. Арчибальд Александрович никогда не обедал в столовой. Его приглашали, но он отказывался. Подогревал в микроволновой печи свою похлёбку и ел где-нибудь подальше от любопытствующих взглядов. Сердобольные сослуживцы несли ему из столовой всё, что попадало под руку. У Арчибальда Александровича не бывало своих сигарет, но в кругу курящих он не отказывался выкурить презентованную сигарету. Иногда его спрашивали, сколько денег отправил домой из получки. Арчибальд Александрович задумывался и называл цифру. Но чувствовалось, что не послал. Сослуживцы между собой жалели Арчибальда Александровича, сожительницу его поругивали.
Жозефина Вильгельмовна с появлением в доме Арчибальда вздохнула свободнее. Появилась лишняя копейка. И можно было купить что-нибудь выдающееся. Вечера у неё освободились, она зачастила в парикмахерскую. Разве могла она позволить себе это в российской глубинке! Теперь и дочек определила на дополнительные занятия – одну в балетную студию, а младших на курсы английского языка и компьютеров. Счёт в банке стал ощутимо подрастать. Но и хлопот прибавилось – поднять Арчибальда на работу и обеспечить необходимым. Ведь он вставал трудно, а к концу недели падал от изнеможения.
Исподволь наступает шестой день рабочей недели, пятница – на иврите йом шиши. И Арчибальд Александрович, отработав, спит недолго. Так, чтобы к наступлению вечера, а в Израиле говорят шабата, то есть субботы, подняться. К столу собираются все: Жозефина Вильгельмовна, три её дочери и Арчибальд Александрович. Он неизменно деликатен, или неизвестно, как это назвать. Подходит время празднования субботы – зажигания свечей. Их зажигают и гасят электричество. Арчибальд Александрович умилён. Ему чудится, что здесь его семья, а не там, где жена и дочери. К концу ужина Жозефина Вильгельмовна отправляет дочерей спать. Они, умывшись, уходят в спальную. Арчибальд остаётся с Жозефиной. Это заветные минуты.
– Арчи, – ласково просит Жозефина, – расскажи девочкам сказку. И глаза её сыплют искры.
– Да, Жози, – отвечает он, замирая, идёт в спальную к девочкам и рассказывает сочинённую на ходу сказку. Он называет девочек дочками. Они похожи на его дочерей, оставшихся в другом мире. И, дождавшись, когда девочки уснут, возвращается. Жозефина собирает посуду, уносит в кухню. Она в халатике. Это знаковый для Арчибальда халат. Она в нём хранительница покоя, уюта и очага. Арчибальд смакует чай и ждёт. И, когда она уходит в свою комнатку, он с головокружением следует за ней. Теперь в ней величие и доступность.
– Бесцеремонно яркая, – обречённо говорит она.
– Действительно, надо приглушить, – отвечает Арчибальд и уж окончательно гасит свет.
Позади истерзанность трудовой недели. Глаза Жозефины из-под ресниц блаженно зовут и она говорит:
– Арчи, прикрой занавеску. Он подходит к окну. Сумерки долгие. В окне, в провалах между крыш восходит к небесам безразличие моря. И слышится шипящее дыхание зноя, окунающего в волны воспалённое чрево. И с напыщенной уязвимостью погружает в море бордовую незрячесть солнце. Жозефина уже на кровати – поджав под себя ногу. Запрокидывает руки и распускает волосы. Он нервно припадает к её коленям, изящным, утробно желанным, покрывает поцелуями ноги до стоп и шепчет:
– Жози, дорогая…
– Живчик-Живич ты мой живенький, – шепчет она обжигающее, непереносимое, и ерошит его жёсткие завитки.
– Моя госпожа, моя богиня, – роняет он в сумерки расплавленный лепет.
И не лжёт. Млеет от предчувствия, от её надменной кротости и своего неприкаянного рабства. И они ложатся. И медленно поглощают друг друга, смакуют время и одинаково чувствуют, что это, наверное, одно и то же. И что надо подольше удержать мгновение. Но часы исчезают, как их не бывало. Их оглушительно жаль. Арчибальд Александрович соприкасается с душой единственной женщины, обнимает её тело. Для него несравненной ни дотоле ни после, ни наяву, ни во снах.
– Соберём деньги, – сонно шепчет Жозефина, это уже проза, – и купим дом. С садом. Яблонями. Терпи, Арчи, это трудно, а надо. Она говорит, уговаривает, будто он в силах взяться за четвёртую работу. Может быть, в силах. Может быть, для этого и говорит. Скорее всего, нашлась четвёртая работа. Кто поймёт женщину и лабиринты её души. Арчибальду всё равно. Карманных денег у него нет, даже на бутылку воды. Жозефина даёт деньги лишь на оплату автобусов. И ни зигзага в сторону. И – баста. И с этим всплеском в сознании Арчибальд засыпает. Жозефина настраивает будильник, чтобы до пробуждения дочерей он перебрался в салон. Не хочет, чтобы дочери увидели «что-нибудь». Арчибальд спит глубоко, и видятся ему кровиночки-дочери, и сквозь сцепку век увлажняются ресницы. Ему всегда снятся расставания и никогда не снятся встречи. И во сне он чувствует себя размазнёй, не способным прервать нелепость этого бесконечного расставания во имя чьих-то интересов. И проснувшись, он ещё долго ощущает горький привкус бессилия, хотя сон уже забыт и его никогда не вспомнить.
Суббота стремглав проходит. Арчибальд Александрович готовится к следующей неделе. Подкрадывается рассвет. Исступлённо вскрикивает будильник, идиотская запись с напором: «Хозяин, хозяин, вставай, вставай, вставай! Вставай же! Вставай тебе говорят! А-а-а-а! Вставай! Вставай! Вставай!». Это и есть воскресенье, первый день израильской недели – йом ришон. Рядовой рабочий день.
Пора. Арчибальд Александрович встаёт. Поднимает непослушное тело на непослушные ноги. Умывается, завтракает, подхватывает рюкзачок с обеденным свёртком и выходит в утро. Утро ни прохладное, ни жаркое. Цвиринькает вода, увлажняя почву, брызжет на скамейки и асфальт. Возле воды свежо. Он едет на первую работу, засыпает, просыпается, «отбивает» магнитную карту на имя Жозефины Гольдблат. И приступает к работе. Отработав, переодевается, выходит через проходную. До второй работы автобусом рукой подать. На автобусной остановке толпятся люди, и нет места под навесом. Люди молчат. Жарко. Разговаривают лишь двое парней. Арчибальд вслушивается. Не иврит, но что-то знакомое. Надо же, слова его матери, прямиком из детства. Мать говорила на этом языке. Он боялся ступить на горку. «Не бойся малыш. Это не страшно». Арчибальд вслушивается внимательнее. Любопытно ведь – откуда, почему. Странно одет один из них. Слишком одет для раскалённого полдня. «Может, земляки?» – догадывается Арчибальд. «Малыш, ведь ты знаешь, они обнимут тебя – в раю. Девственницы, за той дверью. За тем порогом» – Арчибальд замечает, как один показывает второму на автобус. Арчибальд отвлекается. Это его автобус. И торопится туда, где откроются двери. Люди все здесь, пропускают выходящих. Арчибальд в числе последних, за ним эти двое парней, разговаривающих на знакомом языке. Он ступает на нижнюю ступеньку и снова слышит: «Не бойся, малыш. Девочки уже рядом, почти здесь». Арчибальд поднимается выше, оборачивается и никого не видит, нет и в помине девочек. Но видит лицо парня. У него стеклянные глаза, остановившийся взгляд, дрожащие губы. «Ну, малыш, пора, сосчитай пять и нажми штучку, а я потороплю их». Содержимое этих слов вонзается в Арчибальда изорванным куском стали. Неопровержимостью, невозможностью что-то изменить. Из зноя, из раскалённого тумана глядят на него шесть девичьих лиц. Шесть гримас беззащитности, боли и прощания. И вспыхивает в голове непостижимость мгновения. И распирает грудь шквал безумства и ярости. И в бешеном развороте он хватает парня за плечи, обрушивается туловищем, отталкивая ступени, и падает вместе с ним в накат зноя. И в молниеносности изменений замечает, как смещается в разных плоскостях пространство, вздёрнутое заревом, разлетаются осколки объёмности и ещё успевает воспринять шесть разбегающихся к спасению девичьих фигур.
Вечный двигатель Леденцова
Вспоминая хронологическую взаимосвязанность этих событий, я всякий раз дивился не только неприхотливому перевоплощению одного в другое, или сосуществованию, но и логической предопределённости комбинаций – неисповедимым путям Прозорливого Сценариста.
Над Киевским речным портом, подбоченившимся в обе стороны набережной Днепра, сошлись врукопашную ветры, и дурман весны, истребив запахи гнили и плесени, ударил в ноздри. С треском раскололся лёд, освежевав маслянисто-желейное тело реки, льдины обули берега в арктические торосы. Пробудившиеся от зимней дрёмы коты взбудоражили округу наглыми воплями и совершили внебрачные набеги. Тотчас понесли вздор птицы. На Большой Васильковской улице каштаны приготовились выпустить из почек несметную рать листвы. К остановкам общественного транспорта устремились аграрно-вооружённые дачники. И тогда солнце воодушевило женщин оголить участки кожи, а из таёжных лабиринтов железнодорожного вокзала выбрался на свет изобретатель Лёня Леденцов и провозгласил:
– У меня за пазухой Вечный двигатель. Заработаем собственный миллион. Доллары – пустяк, но не лишний.
Моя душа испытала умопомрачительный взлёт.
– Поздравляю, и всё же, – осмелился возразить я, – по науке вечный двигатель невозможен.
– К чертям популярные догмы. Теория кишит ошибками, практика их исправляет. Ни шагу назад! Моя установка – зверь!
– Шутишь? – молитвенно сдался я.
– Не сомневайся, увидишь, пашет без перекуров, – сжал губы Лёня. Мой друг Лёня «Леденец».