«УДОБНАЯ»
- -
- 100%
- +
Она не обижается. Не умеет.
– Она готовит? – спросила она.
Он поднял голову.
– Кто?
– Айрис.
Пауза. Тяжёлая, как мокрый воздух на кухне.
– Зачем спрашиваешь?
– Просто интересно. У неё манипуляторы. В рекламе говорили – сервирует стол, накрывает, убирает.
– Может. Но я не просил.
– Почему?
Он молчал. Пальцы сцепил в замок, костяшки побелели.
– Потому что странно, – выдавил он. – Готовка – это… ну…
– Что? Женское дело?
– Я не это хотел сказать.
– Ты хотел сказать, что она – для другого. Для комфорта. А готовка – это работа. И эту работу делаю я.
Она взяла его тарелку. Подошла к раковине. Включила воду. Холодная ударила в дно, разбрызгалась по стенкам. Смотрела, как смывается соус – белая эмульсия закручивается в воронку, тянется нитями к сливу и исчезает. Пальцы красные, распаренные – она держала их под горячей водой дольше, чем нужно, не чувствуя жжения.
– Знаешь, в чём разница между мной и ею? – спросила она, не оборачиваясь.
Он молчал.
– Я могу пролить соус. И ты разозлишься. Потом извинишься. Потом мы будем молча сидеть и смотреть телевизор. А наутро я всё равно буду тебя любить. Потому что люблю не за совершенство. А просто так.
Она обернулась.
Айрис сидела в кресле. Спина прямая. Улыбка неподвижная. Руки сложены – одна поверх другой.
– А она не прольёт, – сказала женщина. – Никогда. И ты никогда не разозлишься. И тебе не придётся извиняться.
Пауза.
– Но она и не будет тебя любить наутро.
Он сидел, опустив голову. Руки сцеплены. Костяшки побелели сильнее – казалось, кожа вот-вот лопнет.
– Ты думаешь, я не знаю? – глухо сказал он. – Думаешь, мне нравится жить с… вещью?
– С кем живёшь – твой выбор.
– Я не выбирал!
Он встал резко. Стул качнулся, ударился о стену с лязгом. Она вздрогнула. Он никогда не кричал. Даже когда злился – просто замолкал, уходил, закрывал дверь.
Сейчас кричал.
– Я просто устал! Ты понимаешь? Прихожу домой – она улыбается. Не потому что я что-то сделал. Не потому что должен. Просто улыбается. И мне не нужно ничего объяснять. Не нужно помнить, что ты обиделась на маму три года назад и до сих пор не простила. Не нужно гадать по тону голоса, какое у тебя настроение. Не нужно бояться сказать не так. Не нужно извиняться за то, что забыл купить хлеб или пришёл поздно.
Он замолчал. Дышал тяжело, с присвистом – как она когда-то по утрам.
– А со мной нужно? – тихо спросила она.
– С тобой всегда нужно! – выкрикнул он. – Помнить дни рождения. Купить хлеб. Сказать «ты красивая». Нужно, нужно, нужно…
Он осел на стул. Сгорбился. Упёрся локтями в стол. Закрыл лицо ладонями.
– Я просто устал, – сказал он в пальцы. – Прости.
Она стояла у раковины. Вода текла. Он не слышал.
– Я тоже устала, – сказала она. – Только у меня нет аккумулятора, который можно поставить на зарядку на ночь. У меня нет функции «перезагрузка». У меня всё копится. Всё помнится. Всё болит.
Она выключила воду.
В гостиной тихо. Айрис не шевелилась. Осанка прямая. Взгляд в пустоту.
– Ты останешься? – спросила она.
Он поднял голову. Посмотрел на неё. Потом – быстро, почти незаметно – скосил глаза в сторону гостиной.
– Мне нужно…
– Не нужно, – перебила она. – Уже ничего не нужно.
Он встал. Подошёл. Протянул руку – и остановился на полпути. Замер. Смотрел на свою руку, на её руку, на расстояние между ними – десять сантиметров, которые стали километрами.
– Прости, – сказал он.
– Ты уже говорил.
Он убрал руку. Пошёл в прихожую.
Она слышала: пальто, шарф – синий, который она купила два года назад на распродаже. Щелчок замка. Скрип ручки.
– Пока, – сказал он.
Дверь закрылась.
Она стояла у раковины. Смотрела на свои руки.
Пальцы красные, распаренные. Кутикулы обкусаны под корень, ногти короткие, неровные. На среднем пальце правой – белый блестящий шрам, чуть глаже остальной кожи. Тонкая полоска, которую она ненавидела. За то, что напоминал о неуклюжести, о воскресенье, о картошке, о видео с котом, о его испуге, о крови на разделочной доске. Носила как клеймо – «несовершенство», «дефект», «след неловкости».
Но сегодня подумала: это единственное, что у меня осталось.
Нет безупречной кожи. Есть поры, которые расширяются к вечеру. Волоски, которые приходится выщипывать. Синяки, которые появляются непонятно откуда. Есть шрам – дурацкий, ненужный, некрасивый.
Но он её. Не запрограммирован. Не по каталогу. Не из коробки.
Живой.
Она поднесла палец к губам. Поцеловала шрам. Почувствовала вкус соли от раковины, металла, кожи – своей собственной, настоящей.
В гостиной сидела Айрис.
Женщина подошла.
Никогда не была так близко. Только видела издалека – когда заходила, проходила мимо, когда он сидел на пассажирском. Старалась не смотреть. Старалась не замечать.
Сейчас стояла в полуметре. Смотрела.
Айрис смотрела прямо перед собой. Глаза небесно-голубые, без единого лопнувшего сосудика, без малейшей тени усталости или эмоции. Ресницы длинные, густые, загнутые идеальной дугой – как будто их только что приклеили. Губы чуть приоткрыты в вежливой, нейтральной улыбке – ни трещинки, ни шелушинки, ни намёка на дыхание.
От неё не пахло ничем. Ни потом, ни кремом, ни духами, ни даже тем едва уловимым теплом нагретого пластика, которое бывает у работающей техники. Просто отсутствие запаха – как будто воздух вокруг неё был стерильным, вычищенным до нуля.
Кожа под лампой не блестела и не отражала свет. Она его поглощала – матовая, ровная, без единой поры, без малейшего блика. Свет падал на неё и исчезал, как в чёрной дыре.
Женщина наклонилась чуть ближе.
Глаза Айрис не дрогнули. Радужка чёткая, зрачок идеально круглый, но вблизи становилось видно: в них нет отражения. Ни окна, ни лампы, ни её собственного лица. Только пустота – глубокая, абсолютная, бездонная. Как будто за этими глазами ничего нет. Только код, который смотрит наружу, но не видит.
Она невольно сравнила: в её собственных глазах всегда было что-то – усталость, блики лампы, отражение комнаты, слёзы, которые вот-вот выступят. В глазах Айрис – ничего. Только идеальная пустота, которая отражала только то, что ей велели отражать.
– Ты знаешь, кто я? – спросила женщина.
– Да, – сказала Айрис. – Ты – его жена.
– Бывшая.
Пауза. Короткая.
– Для него – да, – сказала Айрис. – Для системы – нет. Документы не поданы. В базе ты супруга, статус – раздельное проживание, брак не расторгнут.
Женщина смотрела на кожу без пор. На брови – ни волосинки. На губы – безупречные.
– Он тебя любит? – спросила она.
Айрис моргнула. Один раз. Медленно. Веки опустились и поднялись с гидравлической плавностью.
– Я не знаю, – сказала она. – Что такое «любовь»?
Женщина не ответила.
Повернулась. Пошла в спальню. Закрыла дверь. Села на кровать без света.
В квартире тихо. Гудел холодильник – ровно, монотонно. Где-то в стенах журчала вода – равнодушная ко всему.
Она сидела в темноте. Смотрела на руки.
Шрам белел – тонкая ниточка, соединяющая с жизнью, где резала картошку, он показывал смешное видео, они смеялись, кровь капала на доску, и это не было страшно – потому что он был рядом.
Теперь он рядом с другой.
Которая никогда не порежется.
Которая никогда не состарится.
Которая никогда не попросит купить хлеб.
Она сжала пальцы в кулак. Шрам натянулся, побелел сильнее.
Разжала.
Шрам остался.
Никуда не делся.
Живой.
ГЛАВА 3. ИДЕАЛЬНАЯ КОЖА
Она лежала на кушетке и смотрела в потолок.
Потолок был белый, ровный, без единой трещинки – как в операционной, как в морге, как в демонстрационном зале «Нейросинтеза», где за толстым стеклом стояли они: идеальные, без пор, без изъянов, с кожей, которая не старела и не краснела. Лампы дневного света гудели ровно, монотонно, усыпляюще. Пахло спиртом, чем-то сладковатым – дорогой косметикой, которая обещает невозможное, и едва уловимым нагретым металлом от аппаратуры.
– Расслабьте плечи, – сказал мастер. – Будет немного щипать.
Голос у девушки был молодой, звонкий, без тени усталости. Она стояла над кушеткой, склонив голову, и рассматривала лицо женщины с тем же отстранённым вниманием, с каким смотрят на подержанный автомобиль перед капремонтом. Её собственная кожа была безупречна – ни поры, ни волоска, ни намёка на неровность. Восковая. Кукольная. Мёртвая.
Женщина закрыла глаза.
Первый удар лазера пришёлся на левую скулу – резкий, горячий, как укус осы. Она вздрогнула, но не вскрикнула. Тридцать семь лет. Бухгалтер. Двое детей. Муж, который в прошлом месяце сказал: «Ты всё равно красивая, просто… ну, следы времени». Она не спросила, что он имел в виду. Записалась в салон на следующий день.
– У вас ещё хорошая база, – сказал мастер. – Коллаген неплохо держится. После трёх процедур будет как у «Айрис-2», честное слово.
Женщина промолчала.
Она смотрела в потолок и вспоминала, как в двадцать лет ненавидела свои веснушки.
Они высыпали каждую весну – рыжие, наглые, неистребимые. Она пробовала лимонный сок – кислота стягивала кожу, оставляла красные пятна, но веснушки возвращались через неделю, ещё ярче. Пробовала отбеливающий крем – он помогал, но пах больницей, и мать ворчала: «Хватит травить себя, дурочка». Пробовала тональный крем самой плотной текстуры – он забивал поры, к вечеру лицо становилось похоже на плохо заштукатуренную стену, а в складках скапливались катышки.
– Не трогай, – говорила мать. – Это ангелы поцеловали. Умрёшь – сосчитать не успеешь, сколько их было.
Она не верила. Какие ангелы, какой счёт? Веснушки были предательством – они выдавали её с головой, кричали на весь пляж: «Смотрите, она простояла под солнцем лишних двадцать минут, у неё кожа дурацкая, северная, неженка». Она ненавидела их тихо, упорно, с той яростной настойчивостью, с какой ненавидят то, что невозможно исправить.
Сейчас она лежала под лазером, и мастер выжигал капиллярную сетку на её щеках – тонкие красные ниточки, которые она впервые заметила год назад, когда накладывала макияж и вдруг увидела в зеркале чужую, старую женщину.
Вжик. Вжик. Вжик.
Каждый удар оставлял крошечный белый ожог, который через час превратится в корочку, а через неделю – в ровный, чистый, стерильный участок эпидермиса. Без сосудиков. Без пигмента. Без памяти о том, что здесь когда-то было.
– Терпимо? – спросил мастер.
– Да, – сказала женщина.
Она врала.
—
Когда ей было десять, мать водила её в поликлинику смотреть на новорождённых.
Они стояли у стеклянного окна, за которым в одинаковых пластиковых коробках лежали красные, сморщенные существа с зажмуренными глазами и крошечными кулачками. Некоторые были покрыты светлым пушком, у некоторых на лбу проступала шелуха, у одного – тёмное родимое пятно на полщеки, почти чёрное, неправильной формы.
– Красивые, – сказала мать. – Божьи одуванчики.
– У этого пятно, – сказала она. – Страшное.
Мать посмотрела на неё долгим, странным взглядом.
– Это не пятно, – сказала мать. – Это отметина. Значит, особенный.
– Особенным быть плохо, – сказала она. – Дразнятся.
– Дразнятся всегда, – сказала мать. – С отметиной или без. А особенные – они потом самых лучших жён находят.
Она не поверила. Она вообще перестала верить матери где-то в четырнадцать, когда веснушки покрыли её лицо сплошным рыжим панцирем, а мать сказала: «Красота не в коже, дурочка». Красота была в коже. Красота была в гладкой, чистой, без единого пятнышка поверхности. Красота была в девушках из журналов, у которых не было пор.
Она нашла мужчину без отметин. С идеальной, ровной кожей, которая не краснела на морозе и не покрывалась сыпью от шоколада. Он не дразнился. Он вообще редко замечал её лицо – смотрел сквозь, мимо, в телефон. Но она думала: это ничего. Главное – без отметин. Главное – нормальный.
А потом он купил ту, у которой не было даже пор.
—
– Филлеры ставить будем? – спросил мастер. – У вас носогубка уже намечается.
Женщина молчала.
Она смотрела в потолок – белый, ровный, без единой трещинки – и думала о том, что за двадцать семь лет так и не сосчитала свои веснушки.
Сначала их было слишком много – она пыталась, считала по ночам под одеялом фонариком от телефона, сбивалась на сорока трёх и начинала заново. Потом они стали бледнеть, расплываться, смешиваться с пигментными пятнами – теми самыми, «возрастными», которые она носила как позорное клеймо. А потом она перестала их видеть. Просто смотрела в зеркало и не видела ничего, кроме неровностей, которые нужно исправить.
– Будем, – сказала она.
Мастер кивнула и потянулась к шприцу.
Игла вошла в носогубную складку – тонкая, острая, почти безболезненная. Женщина чувствовала, как под кожей растекается холодная, плотная жидкость. Гиалуроновая кислота. Синтетика. Идеальный наполнитель. Она заполняла пустоты, разглаживала то, что время вырыло, стирала следы улыбок, слёз, бессонных ночей.
– Вот, – сказал мастер. – Совсем другое дело. Глядите.
Она повернула экран планшета. Женщина увидела себя – разбитое на две половины лицо. Слева – исходник, состаренный, усталый, с морщинами и пигментацией. Справа – результат, отретушированный программой, приглаженный, подсвеченный, без единого изъяна.
– После третьей процедуры будет точно так же, – сказал мастер. – Честное слово.
Женщина смотрела на своё отражение. Идеальное. Чистое. Мёртвое.
– Хорошо, – сказала она.
—
Она вышла из салона через два часа.
Лицо горело – лазер оставил сотни микроскопических ожогов, кожа под тональным кремом пульсировала ровным, глухим жаром. Она надела солнечные очки, хотя солнца не было, и быстро пошла к машине, стараясь не смотреть в витрины – отражения в стекле казались слишком чужими.
В машине она достала зеркальце.
На левой скуле, там, где раньше была россыпь веснушек, теперь краснело ровное, гладкое пятно. Веснушки исчезли. Не выцвели, не растворились – их выжгли импульсным светом, превратив в пар, в ничто, в чистый, стерильный лист.
Она коснулась пальцем этого места.
Кожа была горячей и чужой – как будто под ней уже не было её собственной крови, только синтетика, которая скоро затянется идеально.
Она убрала зеркальце, завела мотор и поехала к матери.
—
Мать открыла дверь не сразу. Сначала лязгнул замок, потом заскрежетала цепочка, потом дверь приоткрылась на ладонь – в щель выглянул мутный, слезящийся глаз.
– Явилась, – сказала мать. – А у меня не прибрано.
– Я ненадолго, мам.
Мать посторонилась, пропуская. В прихожей пахло кошками и кислыми щами – тот самый запах, который она ненавидела в детстве и который сейчас вдруг ударил в ноздри с такой силой, что защипало глаза.
– Чего в очках? – спросила мать. – Солнца на улице нет.
– Свет режет, – сказала она. – Мигрень.
Мать посмотрела на неё долгим, цепким взглядом. Потом отвела глаза.
– Проходи, раз пришла.
Она прошла в комнату. Села на диван – продавленный, с выпирающими пружинами, накрытый выцветшим пледом. Кот, рыжий, толстый, с ободранным ухом, лениво глянул на неё и снова закрыл глаза.
На подоконнике стояла рассада – тщедушные, бледные стебельки помидоров, которые тянулись к серому октябрьскому небу и явно просили воды. Земля в горшках потрескалась, листья поникли.
– Помидоры, – сказала мать, перехватив её взгляд. – Забыла полить. Память уже не та.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.