Алфавит последней буквы

— Не смотри долго, — сказал голос снизу. — Глубина не любит, когда на неё смотрят сверху. Это высокомерие.

Слова звучали как забота. Но забота здесь была просто инструментом. Чем ласковее голос, тем точнее он попадал в мои привычки: я всегда реагировал на просьбы, на “не надо”, на “я о тебе беспокоюсь”. Я почувствовал, как внутри поднимается желание ответить — сказать “кто ты”, “что тебе нужно”, “почему моим голосом”. Любой вопрос был бы крючком.

Сверху послышался тихий щелчок — как дверь, которую открыли ключом. Я представил “не того” Пашу, который идёт сюда, уверенно, по маршруту, где всё уже написано. Представил его взгляд — не обязательно злой, но точно знающий.

Я снова наклонился к колодцу и увидел, что на стенке внутри, на камне, кто-то оставил отметки. Не царапины, а аккуратные зарубки, как счёт. Они шли вниз, теряясь в темноте. Их было много. Очень много.

Снизу раздался смешок. Мой смешок. Тот самый, который был на автоответчике.

— Видишь? — сказал голос. — Тут уже были. И никто не жаловался. Просто… поначалу страшно. Потом привыкаешь к тому, что у глубины нет дна. У неё есть только ты.

Я сжал руками край колодца. Камень был холодный и мокрый, будто его только что трогали. И я понял: “глубина” — это не про вниз. Это про то, что тебя заставляют сделать шаг туда, где ты перестаёшь быть наблюдателем и становишься содержимым.

Сверху в зал вошёл кто-то. Я услышал дыхание — слишком ровное, слишком близкое. Я не обернулся. В карточке было: “Если услышишь чужого — не спорь”. Спорить мне было не с чем. Сзади не задавали вопросов. Сзади просто присутствовали.

— Ты нашёл, — сказал голос за моей спиной. Не Пашин. И не мой. Как будто чужой голос примерил оба и оставил что-то среднее.

— Глубина всегда рядом, — добавил он. — Когда ты ищешь выход.

Я закрыл глаза, чтобы не дать глубине ещё одного подтверждения через взгляд. И в темноте, под веками, вспыхнули цифры 17:40, как предупреждение, которое не относится ко времени, а относится к моменту, когда ты уже стоишь на краю и пытаешься убедить себя, что это ещё не край.

Телефон в кармане вибрировал снова и снова, будто кто-то ставил отметки. Я не доставал его. Но мне и не нужно было: я уже знал, что там будет. Следующая буква. Следующее правило. Следующая попытка убедить меня, что я “сам выбрал”.

И тогда снизу, из колодца, мой голос произнёс совсем тихо, почти шёпотом, как секрет:

— Если услышишь, что время повторяется — это не сбой. Это “Д”. Это будет дальше.

Я открыл глаза. Глубина была передо мной. Чужое присутствие — позади. А выбор, который мне оставили, был самым жестоким из возможных: шагнуть вниз — или остаться наверху и дать “не тому” решить вместо меня, где именно заканчивается моя очередь.