Хроники туманного материка

Глава 1. Пепел в иллюминаторе

Корабль назывался «Соломинка» — так, будто он не летел сквозь пустоту, а просто плыл по чёрному супу небес, осторожно, чтобы не расплескать. Название придумал техник Воронов: сказал, что соломинкой пьют слишком горячее, когда нельзя иначе, и надо только терпение. Командиру это не понравилось, но он оставил, потому что спорить с техником перед посадкой — как спорить с гравитацией.

В иллюминаторах разгорался новый мир.

Сначала это было пятно цвета старой меди, затем — диск, затянутый светлой дымкой, и уже потом стало видно главное: тонкие, почти невидимые полосы над полюсами и мерцающую сетку облаков, словно кто-то набросил на планету марлю, чтобы спрятать шрам. Планета не была похожа на открытки из детства, где новые миры рисовали чистыми, зелёными и гостеприимными. Она казалась осторожной. Устало красивой.

На борту разговаривали мало. Слова распадались в воздухе на бессмысленные обломки, как будто их уже произнесли где-то раньше — и здесь, в металлическом чреве «Соломинки», они были лишними. Даже смех звучал не по-настоящему: как запись, которую включили по привычке.

Лейтенант связи Жданова сидела у пульта и делала вид, что не прислушивается к эфирному шуму. Она давно знала: чем ближе к планете, тем больше хочется слышать в этой ряби человеческие интонации. Чужой мир должен быть пустым — так проще. Пустота не спорит, не напоминает, не задаёт вопросов.

— Идём по графику, — сказал командир Молчанов. Он всегда говорил так, будто убеждал не экипаж, а самого себя. — Атмосфера стабильная. Ветер слабый. Визуальных аномалий нет.

Он не добавил: «по данным автоматических станций». Не сказал: «мы не первые». Не произнёс имён тех, кто был здесь год назад и почему-то не выходит на связь. Эти имена висели в отсеке, как запах озона после короткого замыкания.

Техник Воронов, не отрываясь от экранов, пробормотал:

— Аномалий нет — значит, их просто называют иначе.

Корабль вошёл в верхние слои атмосферы, и мир за иллюминатором стал ближе, тяжелее, как воспоминание, которое вдруг обрело вес. Дымка смялась, облака расползлись, и там, внизу, показалась равнина — тёмная, будто присыпанная пеплом. Далеко на горизонте стояли гряды, похожие на стиснутые зубы. Между ними поблёскивала тонкая линия воды — река или шрам.

Пепел. Вот что первым увидела Жданова, когда автоматика вывела общий вид посадочной зоны. Пепельные полосы, пепельные холмы. И — странно — пепел лежал так ровно, так аккуратно, как будто его когда-то подметали.

— Это не вулканика, — сказал биолог Тихонов. Он говорил редко, но если говорил, значит, был уверен. — Слишком однородно. И… смотрите на текстуру.

Он вывел на экран увеличение. Поверхность состояла из мелких блёсток и матовых гранул. Они не были камнем. И не были песком. Они выглядели как… сгоревшая бумага.

Молчанов откашлялся:

— Полевые станции не сообщали о пожарах.

— Полевые станции много чего не сообщали, — тихо ответила Жданова и сама удивилась своей дерзости.

Посадка прошла мягко. «Соломинка» будто ввинтилась в тишину, опустилась на опоры и замерла, прислушиваясь. Тишина была не пустой — она была плотной, как войлок. За бортом не выл ветер, не стучали песчинки. Планета, казалось, затаила дыхание.

Шлюз открыли по протоколу: сперва автоматический анализ воздуха, затем — быстрый тест на микрофлору, затем — сигнальная ракета (как будто кому-то было дело до их яркой дуги в небе). Воздух оказался пригодным с оговорками: сухой, холодный, с лёгким запахом металла и чего-то горького. Жданова поймала себя на мысли, что этот запах напоминает школьный коридор после пожара, когда никто ещё не знал, что сгорело, но все уже говорили шёпотом.

Они вышли втроём: командир, биолог и лейтенант связи. Техник остался внутри — «проверить блоки», хотя Жданова понимала: Воронов просто хотел иметь оправдание не ступать на пепел первым.

Поверхность действительно была покрыта тонким слоем серо-чёрной крошки. При каждом шаге она поднималась лёгкими клубами и тут же оседала, словно не имела права долго держаться в воздухе. Скафандры были нужны не из-за воздуха — из-за странного ощущения, что голая кожа здесь слышит слишком много.

— Слышите? — спросил Тихонов.

— Что? — Молчанов остановился.

— Ничего, — ответил биолог и улыбнулся так, будто это было главное открытие.

Полевой лагерь предыдущей экспедиции находился в двух километрах от точки посадки. На картах — ровная площадка, несколько модулей, антенна, метки. На деле — только силуэты, словно вырезанные из тумана. Они шли молча, и пепел под ногами делал их шаги похожими на чужие — мягкими, неуверенными, как у людей, которые не хотят будить спящего.

Первым показался модуль связи: белый цилиндр, чуть накренившийся, как будто устал стоять прямо. Антенна была цела. Дверь — закрыта. На стене кто-то оставил отметины, похожие на царапины от ногтей, но слишком широкие, слишком ровные. Жданова приблизилась и провела перчаткой по поверхности. Пальцы поймали мелкую дрожь металла — не вибрацию, а будто остаточное эхо.

— Странно, — сказала она. — Здесь всё… как после ухода. Но нет следов ухода.

Молчанов вытащил ключ доступа, приложил к панели. Индикатор мигнул зелёным. Дверь открылась с лёгким вздохом, как шкаф, который давно не трогали.

Внутри пахло пластиком, холодом и чем-то человеческим — смесью кофе, пота и дешёвого мыла. Модули были обжиты: на столе лежала кружка с засохшим кольцом, на стене — закреплённый скотчем лист с расписанием дежурств. В углу — детская игрушка: маленький пластиковый кит, которых раздают в аэропортах. Кит был покрыт пеплом так же, как и всё вокруг, но в его глазах застыла смешная решимость.

На панели связи горел слабый свет, хотя питание, по отчётам, должно было быть отключено.

Жданова подошла, нажала кнопку. Экран вспыхнул, и по нему побежали строки журнала — словно кто-то всё это время записывал пустоту.

Последняя запись была датирована годом назад. И в ней было всего одно предложение:

«Если вы прилетели — не отвечайте, когда вас позовут вашим именем».

Жданова почувствовала, как внутри скафандра стало тесно. Она обернулась к командиру, но Молчанов уже смотрел на другую стену — туда, где под слоем пыли проступали буквы, выведенные маркером. Они были размазаны, будто писавшая рука дрожала, но прочитать можно:

«Мы думали, что это просто тишина. А это — очередь».

Снаружи что-то тихо щёлкнуло, как камешек о металл.

И в следующее мгновение, очень далеко, на границе слышимости, по равнине прокатился звук — не ветер, не зверь, не работа механизмов. Это было похоже на голос, который пробует себя, как человек в пустом зале: скажет одно слово — и слушает, как оно возвращается.

Жданова не знала, показалось ли ей, но в этом звуке было отчётливо слышно её имя.

Она застыла. Командир поднял руку, требуя тишины, словно тишина могла стать ещё тише.

И тогда «Соломинка», оставшаяся за холмом, вдруг передала по внутреннему каналу короткое сообщение от Воронова — сбивчивое, без обычной иронии:

— Командир… у нас на внешней камере… кто-то стоит рядом со шлюзом. И он… он как будто ждёт.

Сообщение оборвалось на вдохе.

Жданова посмотрела в открытый проём модуля и увидела, как пепел на пороге шевельнулся — будто от шага, которого никто не сделал.

Она не ответила на зов. Пока не ответила.

Но планета уже знала, как её зовут.

Глава 2. Дом, который не хотел быть домом

Первую неделю они не строили ничего, кроме привычек.

Привычки ставили палатки быстрее, чем руки: кто-то обязательно оставлял ботинки носами к выходу, кто-то начинал утро с проверки креплений, даже если ночью не было ветра, кто-то на автомате искал глазами кофе-модуль — и находил только серый пепел за прозрачной стенкой. Это была Земля, разложенная на мелкие ритуалы и привезённая в контейнерах.

Планета смотрела на это молча.

Молчанов подписал приказ о развёртывании постоянного поселения на второй день после осмотра прежнего лагеря. Он был из тех командиров, которые верят в порядок как в молитву: если бумага оформлена, если рабочие смены распределены, если схема улиц начерчена — значит, хаос отступит. Он собрал людей в общем модуле и сказал ровным голосом:

— Мы не знаем, где предыдущая группа. Наша задача — не гадать. Наша задача — закрепиться, запустить полноценную связь, организовать разведку. Никакой самодеятельности. Никаких одиночных выходов. Всё по протоколу.

Жданова слушала и думала о предупреждении на стене: «не отвечайте, когда вас позовут вашим именем». Она никому не сказала. Не потому, что хотела скрыть — просто в группе из двадцати двух человек любая фраза становится системой. Скажешь — и все начнут жить в ней, как в дополнительном модуле, тесно и нервно. Пока им нужно было жить в простом: работа, сон, отчёты.

На восьмой день они начали строить улицу.

Назвали её без фантазии — Центральная. На картах будущая колония выглядела аккуратно: два ряда жилых блоков, технические боксы, модуль связи, резервуары, лаборатория, медпункт. Линии были ровными, углы — прямыми. Глаз архитектора мог бы успокоиться.

Но архитектора не было. Был техник Воронов с лазерным уровнем и усталым лицом человека, который слишком хорошо понимает материал. Он мерил площадку, отмечал точки, ругался сквозь зубы и говорил, что пепел — это не грунт, это крошка, которая «всё съест». Впрочем, опоры держались. Плиты легли. Первый жилой блок поставили к вечеру.

Когда они сняли упаковочные стяжки и включили внутренние системы, дом ожил.

Сначала — нормальным образом: загудели фильтры, запищали датчики, панели подсветки мягко разогрели воздух. Потом — странно. В одном из отсеков сам собой открылся шкаф. В другом — дважды мигнул свет. Это могли быть обычные сбои первичного запуска, но Жданова заметила, что люди начали оглядываться, как в чужой квартире, где хозяева вышли на минуту и вот-вот вернутся.

— Психологический эффект, — сказал врач Карасёв, когда вечером они обсуждали в столовой первые «смешные» странности. — Новый мир, напряжение, недосып. Мозг ищет смысл даже в механике.

Тихонов молчал. Он разглядывал свою ложку, будто в ней отражалась карта планеты.

— А что, если дом просто… не хочет? — неожиданно спросил он.

Все рассмеялись. Смеяться было легче, чем отвечать.

На следующий день они поставили второй блок — напротив первого, чтобы получилось подобие улицы. И вот тогда началось то, что потом ещё долго будут вспоминать шёпотом.

Блоки стояли ровно. Метки совпадали. Лазерный уровень показывал идеальную линию.

Но когда Молчанов вышел утром и посмотрел вдоль Центральной, он увидел: дома чуть повернуты. Совсем немного — на градус, на полтора. Этого хватало, чтобы линия улицы стала не прямой, а едва заметно выгнутой, как улыбка.

— Воронов! — позвал он.

Техник вышел, моргнул, посмотрел и побледнел. Он молча достал уровень, проверил одну точку, вторую, третью. Уровень показывал: всё как вчера. Опоры на месте. Плиты не сдвинуты. Никаких следов.

— Это невозможно, — сказал Воронов.

— Тогда объясни мне возможное, — ответил Молчанов.

Они снова выставили блоки по линии. Зафиксировали. Вбили дополнительные анкеры. Поставили датчики смещения, которые должны были реагировать на любое движение.

Ночью дежурила Жданова.

Она сидела в модуле связи, слушала белый шум, делала пометки и старалась не думать о том, что за стеной — тьма и пепел. В какой-то момент она услышала лёгкий скрип — как будто кто-то медленно тянет мебель по полу. Скрип был снаружи. Она подняла голову, напряглась. Сначала подумала: ветер. Но ветра не было. Показатели на метеостанции — ноль.

Она включила внешние камеры.

На экране улица лежала в тусклом свете прожекторов: два белых блока, ровная площадка, тёмная равнина. Ничего. И всё же — чувство, что «ничего» слишком сосредоточенно смотрит.

Затем один из датчиков смещения пикнул. Раз, второй.

Жданова приблизила изображение. Камера дрогнула от автоматического зума. И она увидела, как край второго блока едва заметно поворачивается, будто дом поворачивает голову. Не прыгает, не сдвигается рывком — а именно медленно, терпеливо, как если бы его разворачивали невидимой рукой.

— Командир, — сказала она в канал внутренней связи. Голос её звучал спокойнее, чем она чувствовала. — У нас движение жилого блока. Камера фиксирует вращение.

Ответа не было. Потом — короткий шум, как будто кто-то на другом конце слишком резко вдохнул.

И вдруг, очень тихо, поверх всех технических шумов, в эфире появился звук — короткая фраза, произнесённая не человеческим голосом и всё же похожая на человеческую речь. Слова словно собирались из чужих фонем. Но смысл угадывался.

«Дом… сюда».

Жданова замерла. Слова из журнала прошлой экспедиции ударили в память: «не отвечайте, когда вас позовут вашим именем». Здесь не было имени. Здесь было другое. Здесь был призыв.

Она не ответила. Просто смотрела.

На экране блок закончил поворот и замер, как будто прислушался. Теперь его вход был направлен не на улицу и не на площадь, а в сторону равнины, туда, где начиналась темнота. Как будто он хотел смотреть наружу. Или встречать.

Через минуту пикнул второй датчик. Затем третий. Первый блок тоже начал поворачиваться — не к улице, не к людям, а туда же. В сторону тьмы.

В этот момент связь ожила.

— Жданова? — голос Молчанова был хриплым. — Подтверди.

— Подтверждаю, — ответила она. — Оба блока разворачиваются на один азимут. На… один и тот же.

— Остановить? — спросил он, и в этом вопросе было больше человеческого страха, чем командирской власти.

Жданова посмотрела на экран. Поворот был медленным, почти мягким. Дома не ломали опоры. Не рвали кабели. Они двигались так, словно их строили именно для этого движения — словно их не ставили, а лишь отпускали.

— Не знаю, можно ли, — честно сказала она. — Они не сопротивляются.

Молчанов ругнулся и бросил:

— Поднимай тревогу. Все на улицу. Немедленно.

Они выбежали почти всей группой — кто в термокостюмах, кто прямо в рабочей форме, только накинув гермошлемы. Стояли у прожекторов, глядели на белые блоки, как на животных, которые вдруг решили уйти. Воронов опустился на корточки возле анкеров, проверял крепления и повторял:

— Не может быть… не может быть…

Тихонов, наоборот, выглядел так, будто впервые за долгое время увидел что-то понятное.

— Это не разрушение, — сказал он тихо. — Это ориентация.

— К чему? — резко спросил Карасёв.

Тихонов посмотрел туда, куда теперь смотрели дома — в ровную, ровную тьму.

— К тому, кто зовёт, — ответил он.

И тогда, словно подтверждая, далеко на равнине загорелась тонкая линия света — не огонь, не лампы, а мягкое свечение, как у фосфора. Линия двигалась, переливалась, собиралась в форму, похожую на тропу. Она тянулась к ним. И в конце этой светящейся тропы, у самой границы освещённого участка, стояла фигура.

Камеры не помогали: на экранах фигура была лишь пятном. Но глазами её видели все. Высокая, неподвижная, слишком ровная, чтобы быть человеком в скафандре. И слишком знакомая, чтобы быть просто камнем.

Фигура подняла руку.

Воронов сделал шаг назад. Кто-то тихо выругался. Молчанов поднял оружие — единственное, что у них было из силового, — и тут же опустил, словно понял бессмысленность.

Жданова стояла молча, ощущая, как в груди дрожит воздух. Фигура не говорила. Но ощущение зова было физическим — как давление на барабанные перепонки.

И вдруг один из домов — тот, что поставили вчера, — включил внешний динамик, который предназначался для объявлений и тревоги. Динамик треснул, хрипнул, и из него вырвались слова, будто собранные из памяти корабля:

— Добро пожаловать домой.

Голос был знакомый. Слишком знакомый.

Это был голос человека, который год назад должен был быть здесь и теперь должен был быть мёртв или далеко. Голос начальника прошлой экспедиции, записанный где-то в архивах и не имеющий права звучать сейчас.

Молчанов медленно повернулся к Ждановой:

— Это ты?

Она покачала головой.

— Я ничего не включала.

Фигура на равнине стояла неподвижно. Светящаяся тропа пульсировала, как дыхание. Дома на Центральной смотрели в одну сторону, как солдаты, которые выбрали себе нового командира.

И тогда Жданова поняла главное: они построили улицу, думая, что строят для себя. Но планета приняла их материалы и их привычки — и решила иначе.

Дом не хотел быть домом. Он хотел быть дверью

Глава 3. Письма без адресата

С утра по колонии ходили взгляды, а не люди.

Люди делали работу, но работа была пустой оболочкой, как перчатки без рук: кто-то проверял гермошвы, кто-то проводил диагностику опор, кто-то записывал показания датчиков, хотя все понимали — датчики фиксируют только результат, а не намерение. Намерение было вне протоколов. Намерение стояло ночью на границе света, поднимало руку и не говорило ни слова.

Молчанов велел временно остановить строительство и перевести все мощности на связь. Если планета хотела разговора — они должны были установить правила разговора. В этом была его вера: правила спасают даже тогда, когда спасать нечем.

Антенну подняли на максимальную высоту. Воронов, не глядя на жилые блоки, закреплял растяжки так, будто это последняя вещь в мире, которая ещё подчиняется усилию. Жданова почти не отходила от пульта. Ночью она не спала, днём — тоже. Она ловила в шуме треск, из которого могло вырасти слово. Она боялась этого и ждала, потому что ждать было проще, чем вспоминать.

На Землю они до сих пор не пробились.

Связь с орбитальным ретранслятором держалась с перебоями — как будто кто-то в небе закрывал ладонью их сигнал и открывал снова, изредка, чтобы напомнить: вы не одни, просто вас не слышат. В отчётах автоматических станций перед их прилётом ничего не было о «фигуре» и «светящейся тропе». Значит, либо станции не видели, либо кто-то не хотел, чтобы они видели.

К вечеру Молчанов объявил новое правило: все сообщения фиксируются, расшифровываются и обсуждаются только в присутствии командира и Ждановой. Никаких личных прослушиваний. Никаких «я поймал что-то интересное». Он сказал это так, словно говорил о радиации: не трогать без защиты.

— А если это сигнал бедствия? — спросил Карасёв.

— Тогда это будет сигнал бедствия, который мы обработаем по процедуре, — ответил Молчанов. — Не превращаем эфир в исповедальню.

Он не сказал «могилу», но слово повисло рядом.

Ночью, когда большинство наконец уснуло — кто в медпункте под седативами, кто просто от усталости, — Жданова услышала первое письмо.

Это было не «сигнал». Не импульс. Не автоматический маяк. Это было сообщение, составленное как человеческое: с паузами, с интонацией, с тем самым дрожащим несовершенством, которое не подделать фильтрами.

Сначала — шорох, затем короткий щелчок, будто кто-то на другом конце поднял трубку, и потом женский голос, спокойный, слегка насмешливый:

— Лёша, ты опять забыл выключить плиту. И потом говоришь, что у тебя всё под контролем.

Жданова застыла.

Лёша. Так звали её брата. Он умер семь лет назад в аварии на трассе под Питером, и последние слова матери по телефону были как раз про плиту: «Лёша, выключи, слышишь?». Жданова помнила, как тогда рассмеялась, потому что было привычно, бытово, не страшно. Страшно стало потом.

Она медленно подняла руку и выключила громкость, но сообщение продолжало идти — на запись, в буфер, в протокол.

Голос говорил дальше, как будто не замечал тишины по другую сторону:

— Мы сегодня не приедем. Не обижайся. Ты же взрослый. Просто… будь дома, ладно?

Фраза «будь дома» врезалась в сознание так, будто кто-то вынул её из детства и заточил в нож.

Жданова нажала «стоп». Сердце стучало так громко, что ей казалось — его слышит вся база. Она посмотрела на индикаторы: источник сигнала — не орбита, не дальний космос. Источник — поверхность. Где-то рядом.

Она вызвала Молчанова по внутреннему каналу. Он пришёл через три минуты — в термокостюме, с оружием, с лицом, на котором держалась только дисциплина.

— Что? — спросил он.

Жданова молча включила запись.

Молчанов слушал, и в какой-то момент его пальцы сжались на ремне так сильно, что побелели костяшки. Когда голос произнёс «будь дома», он резко нажал «пауза».

— Это на тебя, — сказал он тихо.

— Да, — ответила Жданова.

— Ты кому-то рассказывала? Личные данные, семья, прошлое?

— Нет.

— Тогда… — он не договорил. Профессиональные слова закончились там, где начиналось необъяснимое.

Они сидели в тишине и смотрели на экран, на котором бегали строки спектрального анализа. Частоты были чистые, сигнал — уверенный, как если бы его передавали с соседнего холма. И всё же в нём было нечто, что не укладывалось в радиотехнику: странные микропаузи, где шум словно «переставал быть шумом» и превращался в ожидание.

— Письмо, — сказал Молчанов наконец. — Это письмо.

— Которое никто не отправлял, — ответила Жданова.

Письма пошли одно за другим.

В 02:17 — мужской голос, грубый, раздражённый: «Ты обещал вернуться к восьми. Где ты?». Это было адресовано Воронову: Жданова узнала интонацию по коротким разговорам техника с кем-то по личному каналу ещё на Земле — когда он думал, что никто не слышит. В 02:43 — детский смех и тихий шёпот: «Папа, не уходи». Карасёв побледнел, когда услышал. В 03:05 — сухое официальное: «Согласно решению комиссии…» — адресовано Молчанову. Он выключил это сам, ещё до конца фразы.

Станция связи превращалась в почтовый ящик, в который падали письма из прошлого, из того, что было оставлено на Земле намеренно, чтобы выдержать космос. Теперь космос возвращал это обратно, но уже не как память, а как инструмент.

К утру Молчанов собрал совещание. Люди сидели в общем модуле, держали кружки, не пили, смотрели в стол. Жданова включила запись первой фразы без имен, без контекста — просто чтобы доказать: это не сон.

Когда прозвучало «будь дома», в помещении стало холоднее.

— Это провокация, — сказал Карасёв, но его голос дрожал. — Психологическое воздействие. Мы подвержены… мы в изоляции…

— Мы не слышали этого раньше, — резко перебил Воронов. — Я двадцать лет работаю с железом. Я знаю, как звучит помеха, как звучит запись, как звучит живой эфир. Это… это будто кто-то говорит из соседней комнаты.

— Значит, рядом есть передатчик, — сказал Молчанов. — И мы его найдём.

Тихонов поднял глаза.

— А если это не передатчик? — спросил он. — Если это среда? Если планета… использует наш шум, наши архивы, наш голосовой след?

— Планета не может «использовать», — сухо сказал Карасёв. — У планеты нет намерения.

— Вчера дома развернулись в один азимут, — напомнил Тихонов. — Это было намерение или физика?

Ответа не было.

Молчанов ударил ладонью по столу — негромко, но так, что все вздрогнули.

— Слушайте внимательно. Любой, кто услышит в эфире своё имя, — отключает приём и сообщает мне и Ждановой. Не отвечает. Не комментирует. Не вступает в диалог. Это приказ.

Жданова почувствовала, как по спине проходит липкий холод. Приказ был правильным. И всё же в нём была беспомощность: он запрещал то, чего они ещё не успели сделать, но что планета уже подготовила.

После совещания люди разошлись, оставив в воздухе тяжёлую тишину. Жданова вернулась к пульту. Молчанов ушёл проверять охранные посты. Тихонов задержался у двери, будто хотел сказать что-то важное, но передумал.

Когда он вышел, эфир снова ожил.

На этот раз не было голоса матери, брата или коллег. Был новый звук: шёпот, как будто кто-то листает бумагу. Затем — тихий скрип, словно перо царапает по странице. И потом на частоте появился текст — не голосом, а буквами, прямо в телеметрии, там, где должны были быть цифры.

«Письмо принято. Адресат найден.

Доставка: сегодня после заката.

Пожалуйста, будьте дома».

Жданова смотрела на эти строки и понимала: они больше не просто слушают. Им отвечают.

Она выключила передатчик. Отключила внешние динамики. Перевела систему на автономную запись — так, чтобы ни один звук не вышел наружу.

И всё равно, когда вечером солнце — бледное, чужое — опускалось за гряды, а тени становились длиннее, по Центральной улице прошёлся лёгкий, почти домашний звук: будто кто-то снаружи постучал в дверь ногтем.

Тук. Тук.

И сразу же — ещё один стук, но уже изнутри первого жилого блока.

Тук. Тук.

Как если бы дом отвечал за них.

Глава 4. Город стеклянных деревьев

На рассвете Молчанов объявил выход разведгруппы.