Музыка, которой нет

ГЛАВА 9. Право на паузу

Маркин обратился в суд и получил временный запрет на публичное исполнение музыки Инги.

Февральский концерт отменили до рассмотрения прав. Проданные билеты нужно было вернуть или перенести. Оркестр терял дату, фонд — грант.

— Можно исполнить только новую партитуру Льва, — предложил директор филармонии. — Без цитат Инги.

Лев согласился.

Ева отказалась работать звукорежиссёром.

— Ты наказываешь меня за суд? — спросил он.

Они стояли в пустом репетиционном зале филармонии. За стеной оркестр настраивал инструменты.

— Я не участвую в концепции «последней музыки». Это решение было до суда.

— Я изменил название.

— Какое теперь?

— «Свет ниже порога».

— Финал тот же?

— Да.

— Тогда нет.

Лев подошёл ближе.

— Ты слышала файл. Тебе понравилось.

— Да.

— И всё равно отказываешься.

— Красота не отменяет мою границу.

— Ты боишься, что если поможешь, станешь ответственной за ухудшение.

Ева почувствовала точность.

— Частично.

— Значит, дело не только во мне.

— Никогда не только.

— Тогда скажи честно: ты не выдержишь, если я потеряю слух рядом.

— Не знаю, выдержу ли. Но отказываюсь не поэтому.

— А почему?

— Потому что ты превращаешь концерт в договор с будущим: после него имеешь право исчезнуть из музыки, оттолкнуть людей и сказать, что финал уже написан. Я не хочу помогать строить дверь, которую ты закроешь снаружи.

Лев замолчал.

— Ты сравниваешь меня с Волковым?

— Нет. С нами всеми, когда мы называем страх решением.

Дирижёр выглянул из зала:

— Лев, начинаем.

Он не отводил взгляда от Евы.

— Уйди тогда.

— Уйду.

Она собрала сумку.

— И не слушай репетицию из коридора.

— Это не тебе решать.

— Верно.

Ева вышла. Села в кафе через дорогу и включила белый шум, чтобы не слышать оркестр сквозь стены. Звон внутри всё равно подстраивался под воображаемую музыку.

Через час Лев написал:

«Репетицию остановили. Я не слышу баланс и не доверяю другому звукорежиссёру».

Ева смотрела на сообщение. Могла вернуться и доказать, что нужна. Не вернулась.

Ответила:

«Это не значит, что должен доверять мне. Найди специалиста и установи правила».

Он не отвечал до ночи.

Потом прислал:

«Я злюсь».

Ева написала:

«Я тоже».

ГЛАВА 10. Право не отвечать

После заседания журналисты ждали у бокового выхода суда.

Мира заранее предупредила, что никто не обязан говорить. Лев услышал только половину её фразы: в коридоре звенели рамки металлоискателя, люди переговаривались, двери хлопали слишком близко. Он увеличил громкость аппарата и сразу пожалел. Все звуки стали крупнее, но речь яснее не сделалась.

Ева заметила движение его пальцев у уха.

— Выходим через архивный переход, — сказала она, встав так, чтобы он видел лицо. — Там одна камера местного канала. Можно пройти молча.

— Ты уже решила за всех?

— Предложила маршрут.

— Голосом, который не оставляет пространства спорить.

Ева выдержала паузу.

— Хорошо. Какой маршрут предлагаешь ты?

Он посмотрел на стеклянную дверь. За ней вспыхивали телефоны. На экране одного уже стояло его имя рядом со словами «тайный наследник». Суд рассматривал права Инги, но прессе нравилась семья Павла.

— Через главный вход, — сказал Лев. — Я отвечу на один вопрос.

— Зачем?

— Чтобы они перестали придумывать, почему я прячусь.

— Не перестанут.

— Тогда хотя бы будут придумывать после моего ответа.

Мира вмешиваться не стала. Только спросила:

— Тебе нужен человек рядом?

Лев хотел сказать «нет». Увидел Еву и ответил:

— Нужен тот, кто остановит разговор после одного вопроса.

— Я могу, — сказала Ева.

— Не как мой переводчик.

— Как представитель проекта.

Они вышли вместе.

Первый вопрос оказался о деньгах. Второй — об Инге. Третий выкрикнули, не дожидаясь ответа:

— Господин Громов, правда ли, что вы теряете слух и поэтому торопитесь исполнить последнюю партитуру матери?

Лев замер. Он не понял каждое слово, но узнал конструкцию по губам и выражениям людей. Диагноз ещё не был публичным.

Ева подняла ладонь.

— Мы договорились об одном вопросе.

— Но он может подтвердить или опровергнуть!

— Не обязан.

— Это общественно значимый проект!

— Его медицинские данные не становятся общественными из-за афиши.

Камеры повернулись к ней.

— Вы скрываете состояние главного композитора?

— Я защищаю право человека самому выбрать, что сообщать.

Лев коснулся её локтя. Ева посмотрела на него.

— Я отвечу, — сказал он.

Она не возразила.

— У меня есть снижение слуха. Я прохожу обследование. Это влияет на работу, поэтому команда знает ограничения. Остальное — не ваш материал до моего согласия.

— Концерт будет последним?

Ева шагнула вперёд.

— Разговор окончен.

Они дошли до машины под крики. Лев сел на заднее сиденье и снял аппарат. Мир сузился до движений, света и вибрации двигателя.

Ева устроилась рядом. Несколько секунд ничего не говорила. Потом открыла заметки на телефоне и написала:

«Ты сам хотел ответить. Я не считаю это ошибкой».

Лев прочитал.

«Но?»

«Но вопрос был получен из чьей-то утечки. Нужно понять откуда».

«Ты всегда превращаешь чувство в задачу?»

Ева посмотрела на него, затем набрала:

«Почти всегда».

Он ожидал оправдания. Его не было.

«Почему?»

Она долго держала телефон. Машина проехала стык моста; вибрация прошла через сиденье.

«Потому что задача имеет конец. Чувство — нет».

Лев вернул аппарат, но не включил.

— Я не хочу, чтобы ты говорила за меня, — произнёс он, контролируя громкость по её лицу.

— Поняла.

— Но хочу, чтобы иногда спрашивала, нужен ли мне твой голос.

— Буду.

— И ещё.

— Что?

— Когда ты сказала, что я не обязан отвечать, это не было похоже на жалость.

— Потому что не было.

Ева повернулась к окну. Отражение камеры, преследовавшей их до выезда, исчезло в стекле.

Лев впервые подумал, что её стремление всё контролировать может быть не противоположностью заботы, а её плохо настроенной формой.

И что настройка потребует согласия обоих.

ГЛАВА 11. Частота памяти

Ночью Ева проснулась от того, что звон изменил высоту.

Обычно он держался где-то между писком старого телевизора и металлической нотой, которую нельзя найти на клавиатуре. Сегодня к нему добавилась пульсация. Она включила лампу, села и стала считать.

Шестьдесят восемь ударов в минуту.

Не сердце. Ритм расходился.

Ева открыла рабочую программу на ноутбуке, подключила генератор и начала искать частоту, способную хотя бы сместить внимание. Три тысячи герц. Четыре. Две с половиной. На каждой точке возникало краткое облегчение, а затем внутренний звук возвращался сильнее.

В два часа она выключила всё.

На кухне зашумел холодильник. Трубы в стене отдали низким гулом. Сосед сверху уронил что-то тяжёлое. Город не был тихим. Тишина существовала только как название чужого опыта.

Телефон мигнул сообщением Льва:

«Не спишь?»

Ева посмотрела на время.

«Почему ты не спишь?»

«Вопросом на вопрос отвечают люди, которые не хотят отвечать».

«Тогда мы оба».

Через минуту он позвонил по видео. Лицо появилось слишком близко; Лев держал телефон так, чтобы читать её губы. Аппарата не было.

— Можно просто писать, — сказала Ева.

Он показал блокнот. На странице крупно было выведено: «НЕ МОГУ УСНУТЬ».

Она невольно улыбнулась.

— Очень технологично.

Лев написал: «У тебя звук сильнее?»

Ева не спрашивала, откуда он понял. Возможно, по её глазам. Возможно, по тому, что она никогда не отвечала после полуночи без причины.

— Да.

«Что нужно?»

— Ничего.

Он перевернул лист. На обратной стороне заранее было написано: «ЭТО НЕ ОТВЕТ».

— Ты подготовился.

«Я композитор. Предугадываю повторения».

Ева прошла в гостиную и поставила телефон у окна. За стеклом снег отражал фонари.

— В семнадцать лет я решила, что смогу убрать звон сама, — сказала она медленно. — Нашла старый генератор Павла. Каждую ночь включала разные частоты. Иногда доводила громкость до боли, потому что казалось: ещё немного — и внутренний звук сломается.

Лев перестал писать.

— Я никому не сказала. Ни врачу, ни матери. Через месяц смогла работать и решила, что победила.

Он поднял новый лист: «А сейчас?»

— Сейчас знаю, что не победила. Но всё ещё веду себя так, будто должна.

«Почему сегодня рассказываешь?»

Ева могла ответить профессионально: потому что они работают в одной системе, потому что его диагноз влияет на проект, потому что честность должна быть взаимной. Все фразы были верными и недостаточными.

— Потому что ты спросил, что нужно, и не предложил способ.

Лев посмотрел в сторону, написал медленнее:

«Могу быть на экране, пока не уснёшь».

— Это тоже способ.

Он зачеркнул и написал:

«Могу быть на экране. Результат не обещаю».

— Так лучше.

Они не разговаривали. Лев поставил телефон у рояля и начал разбирать бумаги. Ева сидела у окна. Иногда он поднимал лист: «ВОДА», «ПЛЕЧИ», «НЕ УВЕЛИЧИВАЙ ГРОМКОСТЬ». Последняя надпись вызвала раздражение.

— Не контролируй.

Он сразу перевернул страницу: «ПРОСТИ».

Не объяснял, что беспокоится. Не пытался доказать разумность совета.

Ева принесла стакан сама.

Звон не стих. Через сорок минут она легла на диван, оставив экран включённым. Лев сидел в другом городе — всего через несколько улиц, но расстояние ощущалось правильным. Он был рядом и не входил в комнату.

Перед тем как уснуть, Ева увидела новый лист:

«Я НЕ СЛЫШУ ТЕБЯ. НО ВИЖУ, ЧТО ТЫ ЕСТЬ».

Утром соединение уже оборвалось. На телефоне осталось сообщение:

«Заснул первым. Считай это провалом услуги».

Ева ответила:

«Услуга не заказывалась».

Потом добавила:

«Спасибо».

Слово не стало обещанием. Только точной отметкой: этой ночью память о боли получила рядом ещё одну частоту.

ГЛАВА 12. Пятый канал

На следующее утро в «Люмен» пришла женщина с двумя ноутбуками, набором переходников и выражением лица человека, который заранее не верил ни одной версии.

Её звали Тамара Киселёва. Раньше она проверяла системы банков, теперь занималась цифровыми расследованиями и говорила так, будто любое лишнее слово могло испортить доказательство.

— Никто не подключает телефоны к внутренней сети, — сказала она. — Никто не открывает почту с рабочих компьютеров. Никто не пытается мне помочь, если я не попросила.

— Последнее будет трудно, — заметила Мира.

— Тогда начнём с самого подозрительного.

Она посмотрела на Льва.

Лев усмехнулся без веселья.

— Приятно быть очевидным выбором.

— Вы не выбор. Вы событие на записи. В ноль сорок три вы вошли в архивную комнату. В ноль пятьдесят один файл оказался на внешнем накопителе. В ноль пятьдесят четыре вы вышли.

— Я искал партитуру.

— И нашли?

— Нет.

— Почему восемь минут?

— Потому что коробки подписывал человек, ненавидящий человечество.

Тамара не улыбнулась.

Ева стояла у стены, скрестив руки. После вчерашнего разговора они с Львом не переписывались. Утром он поздоровался так, словно между ними не было ни злости, ни отказа, ни фразы о том, что она не выдержит его глухоту. Это было удобнее, но не честнее.

Тамара подключилась к серверу и вывела на большой экран журнал доступа.

— Видеозапись настоящая, — сказала она через час. — Но время на ней не настоящее.

— Как это? — спросил Артём.

— Камера потеряла синхронизацию после замены блока питания. Её часы отставали на сорок семь минут. В момент, который система считает нулём сорок три, реальное время было час тридцать.

Лев нахмурился.

— В час тридцать я уже был в гостинице.

— Подтверждение?

— Оплата мини-бара, — сказал он. — И сообщение Еве.

Все посмотрели на неё.

Ева достала телефон. В час двадцать восемь Лев действительно прислал ей фотографию страницы с пометкой: «Если отец называл это каталогом, то он ненавидел библиотеки сильнее, чем людей».

На снимке виднелась гостиничная тумбочка и бутылка воды.

— Метаданные можно изменить, — сказала Тамара. — Но пока версия с вашим физическим присутствием в архиве ослабла.

— Значит, камера сняла его раньше? — спросила Мира.

— Да. А кто-то использовал запись как удобную ширму. Скопировал файл позже, под учётной записью Павла Громова, и оставил фрагмент с Львом на поверхности.

— Учётная запись отца должна была быть отключена, — сказал Лев.

— Должна. Но её не отключили. Более того, она получила права администратора через удалённый сервис, установленный ещё до ремонта.

Тамара повернула экран. В списке программ выделялась строчка: AUDIO BRIDGE 5.

— Что это? — спросила Ева.

— Старое средство для многоканальной передачи звука. Оно открывает скрытый порт. Его удалили, но не полностью.

Ева приблизилась.

— Пятый канал.

— Что?

Она открыла копию утёкшего файла в редакторе. На экране появились четыре обычные дорожки: голос, рояль, комнатный микрофон, контрольный тон. Под ними — узкая почти пустая полоса.

— У оборудования Инги было четыре канала, — сказала Ева. — Но программа называет пятым служебный поток. Обычно там таймкод или данные автоматизации.

— Здесь не пусто? — спросил Лев.

— Почти.

Она увеличила масштаб. На частоте выше шестнадцати килогерц шла тонкая линия, слишком ровная для шума.

Ева включила воспроизведение. Ничего не услышала, кроме собственного звона.

— Есть что-то? — спросила Мира.

— Для большинства взрослых — нет.

Лев подошёл к пульту.

— Дай.

— Ты всё равно не услышишь такую частоту.

— Аппарат переводит часть высоких частот ниже. Функция частотной компрессии.

Ева посмотрела на него.

— У тебя она включена?

— После последней настройки — да.

Он вставил аппарат в правое ухо. Ева вывела пятый канал отдельно и снизила уровень.

— Скажешь, если неприятно.

— Скажу.

— Не после.

Лев встретил её взгляд.

— Во время.

Она нажала воспроизведение.

Сначала он не двигался. Потом поднял руку.

Ева остановила.

— Больно?

— Нет. Там ритм.

— Какой?

— Не музыка. Короткий, короткий, длинный. Пауза. Длинный, короткий.

Тамара открыла блокнот.

— Азбука Морзе?

— Может быть, — сказал Лев. — Ещё раз.

Они прослушали двадцать секунд. Лев диктовал последовательность. Ева записывала. На третьем повторе он снял аппарат и помассировал ухо.

— Хватит, — сказала она.

— Там ещё половина.

— Сначала перерыв.

— Ева.

— Это не обсуждение.

Он хотел возразить, но Тамара закрыла ноутбук с дорожкой.

— Эксперт по звуку сказала перерыв. В цифровом расследовании её решение имеет силу закона.

— Удобный закон, — пробормотал Лев.

Через десять минут они продолжили короткими отрезками. Получилась строка цифр и букв. Тамара прогнала её через несколько таблиц, затем остановилась.

— Это не Морзе в чистом виде. Начало служит ключом. Посмотрите.

Она заменила группы импульсов символами. На экране появилась фраза:

MATVEY LAST VOICE. FRAME K. SALT SCORE.

Мира прочитала вслух:

— «Последний голос Матвея. Кадр К. Соляная партитура».

— К может быть Костя, — сказал Артём.

Ева смотрела на линию пятого канала.

Инга спрятала сообщение так, что обычный слушатель его не услышал бы. Павел сохранил программу. Кто-то использовал тот же путь, чтобы украсть файл. А обнаружить скрытую дорожку смог человек, у которого слух считали исчезающим.

Лев снял аппарат.

— Забавно.

— Что?

— Впервые поломка оказалась доступом.

Ева не улыбнулась.

— Не называй себя поломкой.

— Я сказал о слухе.

— Я услышала больше.

Он долго смотрел на неё, потом перевёл взгляд на экран.

— В сообщении есть ещё часть.

Тамара кивнула.

— Да. Последние двадцать три секунды не ритм. Там модулированный голос.

— Чей? — спросила Мира.

Ева снова увидела кассетный магнитофон, руки Павла и катушки, которые вращались, пока она говорила: «Мне больно».

— Сейчас узнаем, — сказала она.

ГЛАВА 13. Голос в пустоте

Голос пришлось собирать по слогам.

Пятый канал не содержал обычной речи. Инга пропустила запись через частотный преобразователь, разрезала на фрагменты и спрятала между контрольными импульсами. Тамара восстановила порядок, Ева очищала шум, Лев проверял интонацию там, где алгоритм предлагал два варианта.

К полудню из динамиков прозвучало первое слово:

— Матвей.

Женский голос был низким и усталым.

Лев закрыл глаза.

— Инга.

Ева остановила файл.

— Продолжать?

— Да.

— Не автоматически. Ты можешь выйти.

— Я сказал да.

Она включила следующий фрагмент.

— Матвей записал всё. Не плёнку Даниила. Разговор до пожара. Костя видел отражение, но не понял, что снял. Олег унёс кассету и спрятал там, где соль хранит голоса.

Запись захрипела. Затем Инга произнесла медленнее:

— Не доверяйте Георгию. Он продал Павлу тишину, а Виктору — доступ. Если я не успею, ищите партитуру, в которой море выше крыши.

Дальше пошёл треск.

Ева подняла маркер.

— Ещё есть.

— Слушаем, — сказал Лев.

— Сначала скажи, что ты понял.

Он резко посмотрел на неё.

— Ты теперь будешь проверять моё состояние после каждого предложения Инги?

— Нет. Я проверяю, одинаково ли мы услышали. Это работа.

— Я услышал, что Георгий связан с Волковым. Что Матвей записал разговор. Что Олег Белоусов или Бело…

— Белов, — тихо сказал Артём.

Лев кивнул.

— Олег Белов спрятал кассету. И что Костя снял отражение.

— Хорошо.

— Довольна?

— Нет. Но продолжаем.

Последний фрагмент оказался почти неслышным. Инга говорила далеко от микрофона, словно уже собиралась уходить.

— Лев, если это найдёшь ты, не делай из музыки доказательство, что достоин своего отца. Он не слышал тебя не потому, что ты говорил тихо. И не позволяй никому называть твою боль красивой. Красота не оправдание.

На слове «оправдание» дорожка оборвалась.

В комнате стало слишком тихо.

Лев стоял, опираясь ладонями о край стола. Его аппарат был включён, но Ева не знала, сколько из последней фразы он услышал сам, а сколько прочитал по её лицу.

Мира первой нарушила молчание:

— Запись нужно оформить как доказательство. Сделать копии, хэш, протокол.

— Уже, — сказала Тамара. — Оригинал не трогаем.

Артём сделал шаг к Льву, но остановился, не превращая сочувствие в прикосновение. В этот момент в лице Льва было что-то мальчишеское, однако он не был ребёнком, которого нужно спасать от чужого посмертного послания.

— Хочешь выйти? — спросил Артём.

— Все решили, что мне нужно выйти?

— Я спросил.

— Нет.

Лев снял аппарат, положил на стол и посмотрел на Еву.

— Повтори последнюю фразу.

Она поняла, что он действительно не расслышал.

— Какую часть?

— После отца.

Ева произнесла медленно, не повышая голос:

— «Он не слышал тебя не потому, что ты говорил тихо».

Лев кивнул.

— Дальше.

— «И не позволяй никому называть твою боль красивой. Красота не оправдание».

Он улыбнулся одним углом губ.

— Она бы оценила твою вчерашнюю речь.

— Возможно.

— Вы обе любили формулировать запреты.

— Возможно, потому что мужчины вокруг вас считали любую границу предложением для торга.

Мира кашлянула.

— Я пойду составлять ходатайство.

Артём последовал за ней. Тамара забрала ноутбук в соседнее помещение, оставив им копию текста. Ева подозревала, что все трое сделали это намеренно, и была им за это не благодарна.

Лев сел.

— Она умерла восемь лет назад, — сказал он. — Я думал, что уже услышал всё, что мог.

Ева не отвечала.

— В последние месяцы Инга почти не говорила. Ей было трудно дышать. Я приезжал, включал музыку, рассказывал о работе. Она смотрела на меня и иногда кивала. Теперь выясняется, что самые важные слова она оставила в файле, который я мог никогда не найти.

— Может быть, не могла сказать их лицом к лицу.

— Это семейная традиция.

Он взял распечатку.

— «Не делай из музыки доказательство, что достоин отца». Удобно говорить после смерти.

— Очень.

Лев поднял взгляд.

— Ты не будешь защищать её?

— Почему должна?

— Люди любят защищать мёртвых. С ними безопасно соглашаться.

— Я не знала Ингу достаточно хорошо. Но знаю, каково получить правильные слова слишком поздно. Они могут быть правдой и всё равно злить.

— Ты о Соне?

Ева посмотрела на пульт.

— О себе.

Он ждал.

Она могла рассказать про ключ сейчас. Про ревность семнадцатилетней девочки, про двадцать минут в наушниках, про то, как Павел превратил её слух в инструмент. Слова уже стояли у горла.

Но Тамара вернулась с распечаткой карты частот.

— У нас ещё одна проблема, — сказала она. — Скрытый канал использовался не только для сообщения Инги. В конце есть цифровая подпись устройства, с которого файл выгрузили.

— Чьего? — спросил Лев.

— Оно зарегистрировано на студию Маркина. Но подключалось через внутреннюю сеть «Люмена».

— Значит, у него здесь человек, — сказала Ева.

— Или устройство оставили заранее.

Тамара показала маленькую схему.

— Сигнал пришёл из старого кабельного тоннеля под сценой. Во время ремонта его должны были замуровать.

Артём вернулся как раз на последних словах.

— Не замуровали, — сказал он. — Оставили технический доступ к фундаменту. Но туда можно попасть только из оркестровой ямы.

Лев посмотрел на тёмный зал.