Музыка, которой нет

ГЛАВА 24. Архивный воздух

В студии Valgus пахло пылью, металлом и озоном от старых блоков питания.

Рина открыла вентиляционные клапаны, прежде чем разрешить включить первый магнитофон.

— Плёнка должна привыкнуть к комнате, — сказала она.

— Плёнка ничего не чувствует, — ответил Лев.

— Поэтому люди постоянно обращаются с ней хуже, чем с собой.

Катушки лежали в климатических коробках. Каждая имела две карточки: техническую и человеческую. На первой — тип носителя, скорость, повреждения. На второй — кто записан, кто передал, что разрешено слушать и кому нельзя сообщать даже о существовании.

Ева читала медленно.

— В российских архивах редко разделяют хранение и право воспроизведения так подробно.

— Потому что архивисты любят думать: если спасли материал от распада, значит, получили моральное право включить, — сказала Рина. — Инга тоже так думала, пока сама не оказалась голосом в чужом монтаже.

Лев остановился у коробки с именем матери.

— Кто её смонтировал?

— Павел. Для фильма о «Люмене». Она потребовала убрать фразу, где говорит о тебе. Он убрал из публичной версии, но сохранил в рабочей.

— Конечно.

Ева проверила карточку. Доступ к личной фразе разрешался только Льву после письменного запроса.

— Хочешь подать? — спросила она.

— Не сейчас.

Рина кивнула, будто это был такой же полноценный выбор, как прослушивание.

Они начали с нейтральной тестовой ленты. Ева настроила азимут головки, Лев следил за графиком. Высокие частоты он почти не различал, но заметил повторяющийся провал по форме спектра.

— Каждые тридцать семь секунд, — сказал он.

— Дефект двигателя? — спросила Ева.

Рина проверила механизм.

— Нет. След старого копирования. Оригинал когда-то шёл через аппарат с неровной скоростью.

Лев улыбнулся.

— Значит, я всё ещё полезен.

Ева повернулась к нему.

— Ты нашёл закономерность. Не превращай каждое действие в экзамен на право находиться здесь.

— Легко сказать.

— Не легко. Я делаю то же самое со слухом.

Архивный воздух был сухим и прохладным. Через час у Евы усилился звон, у Льва устало правое ухо. Рина выключила аппаратуру без обсуждения.

— Перерыв, — сказала она. — Носители подождут.

— У нас сроки, — возразил Лев.

— У плёнки восемнадцать лет выдержки. Пятнадцать минут не разрушат историю.

Они вышли на лестницу. В открытое окно шёл запах моря.

Архив учил их не только восстанавливать исчезнувший звук. Он заставлял признать: сохранить материал иногда означает не включить его сейчас, даже когда любопытство, любовь и страх требуют немедленного ответа.

ГЛАВА 25. Рина

Перед второй катушкой Рина попросила Еву заполнить протокол.

«Цель прослушивания: установить наличие сведений о происхождении музыкального материала и возможной угрозе правам записанных лиц».

— Не «найти красивую историю», — сказала Рина. — Не «вернуть голос пропавшей». Только цель.

— Мы понимаем, — ответил Лев.

— Нет. Вы понимаете слова. Это не одно и то же.

Ева поставила подпись.

Рина отмотала ленту к отметке, которую сделала Инга. Сначала прозвучала настройка микрофона, затем женский смех. Не напряжённый голос из пожарной записи, не осторожная речь из сообщений Мире. Соня смеялась свободно.

Ева закрыла глаза.

— Мама, ты опять вступила раньше, — сказала девочка.

— Я проверяю, следишь ли ты.

— Так дирижёры оправдывают ошибки.

— Я не дирижёр.

— Именно.

Они засмеялись обе.

Потом Инга за кадром произнесла:

— С первого такта. Только мелодия, без слов.

Соня и Алина начали петь на два голоса. Мелодия была той самой, что лежала в основе последних восьми тактов. Но линии не сходились. Дочь вступала на секунду позже, и из-за этого знакомая тема становилась другой — не завершением, а кругом.

Лев наклонился к колонке.

Ева следила за уровнем и за его лицом. На третьей минуте голос Инги остановил запись.

— Хорошо. Теперь не для архива. Для себя.

Щёлкнула кнопка, но лента продолжила идти. Рина, видимо, записывала параллельно с другого устройства.

Соня сказала:

— Я не хочу, чтобы Павел это слышал.

— Почему?

— Он всё превращает в доказательство, что сделал правильно.

— А Лев?

— Не знаю его.

— Он знает музыку.

— Музыка не родственство.

Алина спросила:

— Кто такой Лев?

Соня ответила после паузы:

— Сын человека, который помог нам и потом слишком долго решал за нас.

— Он плохой?

— Нет. Поэтому сложнее.

В комнате кто-то передвинул стул.

Инга сказала:

— Права на песню принадлежат мне. После смерти — тебе, Анна. Но Павел заключил договор, по которому фонд может восстановить музыку. Если однажды захочешь, разрешишь. Если нет — никто не имеет права делать твой голос условием возвращения.

— А если Лев захочет?

— Лев получит ноты. Не тебя.

На этом полезная часть закончилась. Дальше они обсуждали ужин и школьный спектакль Алины. Ева остановила воспроизведение.

— Достаточно.

Лев не возразил.

Рина сняла катушку.

— Запись сделана в 2018 году, — сказала она. — Инга уже болела. Анна приехала к ней на неделю. Я записала репетицию по просьбе Инги и спрятала копию.

— Соня знала? — спросила Ева.

— О первой записи — да. О скрытом микрофоне — нет.

— Тогда вы нарушили её согласие.

— Да.

Рина произнесла это без попытки оправдаться.

— Почему сохранили?

— Потому что Инга просила. Потому что боялась, что Маркин уничтожит ноты. Потому что я считала музыку важнее границы. В этом мы с Павлом были похожи сильнее, чем хотела признавать.

— Вы могли стереть позже, — сказал Лев.

— Могла. Не сделала.

— И теперь заставляете нас проходить тесты на согласие.

— Потому что не прошла собственный.

Ева посмотрела на катушку.

— Мы не копируем голоса.

— А мелодию? — спросил Лев.

— Она звучит на той же записи.

— Ноты принадлежат архиву. Можно переписать по слуху.

— Технически да. Этически — только после отдельного разрешения Сони.

Лев сжал челюсть, но кивнул.

Рина открыла шкаф. Внутри стояли десятки узких коробок, каждая с цветной меткой.

— Инга начала прятать дополнительные дорожки в 1994-м, когда Маркин потребовал передать ему мастер-ленты, — сказала она. — Она записывала контрольные сообщения выше обычного диапазона и в фазовых разностях. Большинство студий копировали только основные каналы, поэтому скрытое оставалось на оригинале.

— Он знал? — спросила Ева.

— Подозревал. В 2007 году нанял техника, чтобы проверить архив. Техник установил AUDIO BRIDGE и открыл удалённый доступ. Павел заплатил Маркину, чтобы тот закрыл систему. Маркин взял деньги и передал пароль Виктору Волкову.

— Зачем Волкову музыкальный архив?

— Он искал записи, где Соня говорила о Павле. И плёнку Даниила. Не различал кино и звук, поэтому хотел всё.

Рина достала старую накладную. Покупатель — компания, связанная с Волковым. Услуга — «технический аудит студийных материалов». Исполнитель — фирма Маркина.

— Это доказательство связи, — сказала Ева.

— Косвенное. Но вместе с пятым каналом станет сильнее.

— Почему не передали раньше?

— Павел просил хранить до смерти Волкова.

— Он жив, — сказал Лев.

— Именно. Я перестала выполнять просьбу Павла, когда поняла, что его страх переживёт всех нас.

Она подошла к третьей коробке — «ЛЕВ — ЕСЛИ ОСТАНОВИТСЯ».

— Что значит надпись? — спросил он.

— Инга сказала: отдать, если Лев перестанет пытаться доказать отцу, что достоин музыки.

— И вы решили, что это случилось?

— Нет.

Рина убрала коробку обратно.

— Пока вы только подписали лист.

Лев рассмеялся коротко.

— Откуда вы знаете про договор?

— Ева прислала правила вместе с запросом доступа.

Он повернулся к ней.

— Ты отправила наш лист?

— Без седьмого и восьмого пунктов. Только рабочие границы.

— Не спросила.

Ева почувствовала, как мгновенно возвращается напряжение.

— Ты прав. Я считала его частью заявки и решила сама.

— Это нарушение.

— Да.

Рина наблюдала молча.

— Что теперь? — спросил Лев.

— Ты решаешь, можно ли продолжать, — ответила Ева. — И я больше не передаю даже рабочую часть без согласования.

Он прошёл к окну, потом вернулся.

— Продолжаем. Но третью коробку сегодня не открываем.

— Согласна.

Рина кивнула.

— Значит, договор работает не потому, что вы его не нарушаете. Потому что нарушение имеет имя.

Лев посмотрел на неё.

— Не превращайте нас в урок.

— Хорошо.

Впервые за день Рина подчинилась чужой границе без комментария.

ГЛАВА 26. Две женщины поют

Ночью Ева проснулась от отсутствия звука.

В гостинице отключилась вентиляция. Белый шум, с которым она привыкла засыпать, исчез, и тиннитус сразу вышел на передний план. Ева включила приложение на телефоне, но динамик звучал слишком близко. Тогда она оделась и спустилась в холл.

Лев сидел у окна с нотной тетрадью.

— Не спится? — спросил он.

— Слишком тихо.

— У меня наоборот. Сосед сверху ходит пятками.

— Я не слышу.

— Повезло.

— Не называй так.

— Прости.

Он закрыл тетрадь.

— Я записал мелодию по памяти.

— Ту, что пели Соня и Алина?

— Да. Не для концерта. Чтобы не потерять.

— Это уже копия.

— Моя память не принадлежит архиву.

— Нет. Но намерение имеет значение.

— Я не собираюсь публиковать.

Ева села напротив.

— Что ты хочешь с ней сделать?

— Понять последние восемь тактов. Инга изменила их после записи с Соней и Алиной. Возможно, это и есть «правильное исполнение».

— А возможно, правильное исполнение — не использовать их голоса без разрешения.

— Я говорю о нотах.

— Ноты тоже могут быть связаны с конкретным обещанием.

Лев раздражённо постучал карандашом.

— Ты способна оставить музыку музыкой?

— Нет. После того как люди использовали звук как доказательство, угрозу и товар, нет.

Он открыл тетрадь.

— Посмотри.

На странице были две линии. Верхняя двигалась ровно, нижняя всё время запаздывала на одну восьмую. В конце они менялись местами: мать начинала следовать за дочерью.

— Это не финал, — сказала Ева.

— Да.

— Это передача ведущего голоса.

— Именно.

— И ты хочешь дирижировать этим сам.

Лев понял укол.

— Возможно, поэтому Инга и не отдала мне коробку.

— Возможно.

— Ты рада?

— Нет.

— Опять полезный ответ.

Ева включила на телефоне тихий шум дождя. Лев поморщился.

— Можно без этого?

— Мне нужно.

— Тогда надену наушники.

Он сделал это без обиды. Они сидели в одном холле, каждый со своим способом справляться со звуком. Ева думала о двух голосах на ленте. Соня не звучала жертвой. Алина не звучала доказательством будущей линии. Это были две женщины — одна взрослая, другая почти взрослая, — которые могли ошибаться в такте и смеяться.

Утром пришло сообщение от Миры: Соня согласна обсудить использование мелодии, но только письменно и без передачи записи.

Ева показала экран Льву.

— Она отвечает быстро, — сказал он.

— Возможно, не спала.

Они составили письмо вместе. Лев объяснил, что хочет использовать принцип двух линий, а не вокал. Ева добавила точное описание обработки и гарантии. В конце они спросили не «можно ли взять», а «какие условия сделают использование приемлемым, если оно вообще возможно».

Ответ пришёл через четыре часа.

«Мелодию можно использовать. Голоса — нет. Имя Алины — нет. Историю записи — нет. В программке достаточно указать: тема Инги Стрельцовой, восстановлена с разрешения наследницы. И ещё: не делайте из нашего пения сцену воссоединения. Мы не возвращаемся через музыку».

Лев перечитал последнюю фразу.

— Она знает, как публика это увидит.

— Потому что всю жизнь была чужой историей.

— Я не сделаю сцену.

— Хорошо.

— Ты веришь?

— Да. И зафиксируем условия в договоре.

Он усмехнулся.

— Ты умеешь сделать доверие похожим на приложение к лицензии.

— Так оно переживает хорошие намерения.

Они вернулись в студию. Рина передала им нотный лист, который Инга написала после сессии 2018 года. Последние восемь тактов совпадали с памятью Льва, кроме одной паузы.

— Здесь две четверти, — сказал он.

— На записи три, — ответила Ева.

Рина кивнула.

— Инга каждый раз меняла длину. Говорила: пауза должна закончиться не по счёту, а когда второй голос решит войти.

— Оркестр так не сыграет, — сказал Лев.

— Тогда научите оркестр смотреть друг на друга.

Ева взглянула на него.

Он не спорил.

Вечером Лев переписал финал партитуры. Убрал фиксированную длительность паузы и поставил знак: «вступление по дыханию виолончелиста».

— Ты отдаёшь решение музыканту, — заметила Ева.

— На восемь тактов.

— Начало.

— Не преувеличивай.

Он протянул ей карандаш.

— Хочешь подписать техническое условие?

Ева добавила под нотами:

«Тишина не является отсутствием исполнения».

Лев прочитал.

— Это уже почти название.

— Не забирай.

— Запрошу лицензию.

Они улыбнулись одновременно. Не как люди, у которых всё стало легко. Как двое, впервые заметивших, что могут шутить внутри сложного разговора и не разрушать его.

ГЛАВА 27. Передача прав

Оригинал договора нашли в ящике под роялем.

Рина открыла его ключом, который носила на цепочке, и достала плоскую металлическую коробку. Внутри лежали документы Инги, завернутые в нотную бумагу: договор с Маркиным 1994 года, дополнительные соглашения 1998-го и 2009-го, завещательное распоряжение, подписанное в Таллине в 2017-м.

Мира подключилась по видеосвязи. Рядом с ней сидел эстонский нотариус и российский адвокат по авторскому праву.

— Показывайте каждую страницу отдельно, — сказала Мира. — Не вынимайте скобы. Фиксируем водяные знаки и номера.

Рина работала медленно. Лев ходил по студии, не в силах сидеть.

Основной договор действительно передавал Маркину исключительные права на выпуск двух альбомов Инги сроком на тридцать пять лет. Но рукописное дополнение, которое хранила Лариса, имело печатный оригинал: «Согласие на использование музыкального произведения не включает согласие на использование голоса автора или иных записанных лиц. Нарушение прекращает лицензию досрочно».

— Он использовал голос Инги в переиздании 2011 года, — сказал Лев. — Там есть разговор перед дублем.

— Нужно доказать отсутствие отдельного согласия, — ответила Мира.

Рина вынула следующий лист.

Это было письмо Маркина: «Инга, служебные реплики являются частью фонограммы и не требуют отдельного разрешения. Твоя попытка отозвать права не имеет оснований».

Под ним — ответ Инги: «Считайте это уведомлением о прекращении лицензии».

— Дата 2011 год, — сказала Мира. — Если уведомление доставлено, его права могли прекратиться тогда.

— Он продолжал выпускать сборники, — сказал Лев.

— Поэтому спор будет о действительности условия и сроках исковой давности. Но его позиция намного слабее.

Завещательное распоряжение оказалось сложнее. Инга передавала права не Соне напрямую, а фонду Valgus «до момента, когда Анна Стрельцова сможет принимать решения без угрозы раскрытия места жительства». После этого права переходили Анне, а фонд сохранял только обязанность хранения.

— Соня уже совершеннолетняя и место её известно ограниченному кругу, — сказала Ева. — Значит, права у неё.

— Если переход оформлен, — ответила Мира.

Рина достала последний документ: акт передачи 2021 года, подписанный Анной Стрельцовой. Он подтверждал, что она приняла авторские права Инги, но передала «Люмену» неисключительную лицензию на исполнение инструментальных произведений при совместном контроле Льва Громова и Евы Каревой.

Лев сел.

— В 2021 году «Люмен» был закрыт. Фонда не существовало.

— Павел готовил завещание, — сказала Ева.

— И Инга умерла в 2020-м. Кто составил акт?

Рина указала на подпись свидетеля.

Павел Громов.

— Он встречался с Соней после смерти Инги, — произнёс Лев.

— Один раз, — сказала Рина. — На нейтральной территории. Анна не хотела видеть его, но согласилась подписать документы, чтобы музыка не досталась Маркину.

— Почему контроль передан мне и Еве?

— Инга назвала ваши имена в приложении. Павел только оформил.

— В 2020-м Ева и я почти не знали друг друга.

— Инга знала вашу работу. Ева восстанавливала архивные голоса. Вы писали музыку к фильму о людях, потерявших слух после взрыва.

Лев вспомнил тот фильм. Он считал его неудачным и никогда не упоминал.

— Значит, всё было решено до нас, — сказал он.

Ева услышала в этой фразе старую боль: отец снова распределил роли.

— Лицензия даёт право, не обязанность, — сказала она. — Мы можем отказаться.

— И оставить музыку Маркину?

— Нет. Соня останется правообладателем. Она может назначить других.

— Ты всегда оставляешь дверь.

— Потому что закрытые двери уже сделали достаточно.

Мира попросила показать оборот акта. Там стояла ещё одна подпись Павла, но чернила отличались от первой.

Нотариус приблизил изображение.

— Здесь есть исправление даты, — сказал он. — И подпись свидетеля нанесена поверх распечатанного текста, который, возможно, заменяли.

— Поддельная? — спросил Лев.

— Не утверждаю. Нужна экспертиза оригинала.

Рина нахмурилась.

— Я получила документ от Павла лично.

— Когда? — спросила Мира.

— В январе 2022-го.

— А акт датирован октябрём 2021-го.

— Он сказал, что не мог отправить раньше.

Лев встал.

— Отец мог подделать согласие Сони.

— Её подпись тоже проверим, — сказала Мира.

— Она знала о лицензии, — напомнила Ева. — Только что дала условия.

— Сегодня знает. Вопрос, знала ли тогда.

На экране документа фамилии Евы и Льва стояли рядом задолго до того, как они сами решили работать вместе.

Это могло быть доверием Инги.

Или очередной конструкцией Павла, в которой живые должны были исполнить написанные им роли.

ГЛАВА 28. Подпись Павла

Экспертиза заняла три дня.

Пока специалисты сравнивали чернила и нажим пера, Лев ходил по Таллину один. Ева не предлагала сопровождение. Они встречались утром в архиве и вечером обсуждали найденное, но вопрос подписи лежал между ними как закрытая дверь.

На четвёртый день Мира позвонила рано.

— Подпись Павла настоящая, — сказала она. — Но нанесена на пустой лист с частично напечатанными реквизитами. Основной текст договора напечатан позже другим принтером.

Лев сидел на краю кровати.

— То есть он подписал бланк.

— Или подпись перенесли методом монтажа, но микроскопия показывает пересечение чернил с тонером: сначала ручка, потом печать.

— Кто мог добавить текст?

— Любой, у кого был лист. Рина, Инга до смерти, Соня, Павел сам, Маркин.

— Ева?

— Её имя уже в тексте, но доказательств доступа нет.

— Я не обвиняю.

— Хорошо, потому что она слышит звонок.

Лев понял, что Мира включила громкую связь. Ева сидела рядом с ней в кабинете «Люмена» через видеоконференцию.

— Привет, — сказала она.

— Привет.

— Я попросила Миру не скрывать, что участвую.

— Спасибо.

Мира продолжила:

— Подпись Сони подлинная и сделана после печати текста. Значит, она видела содержание, когда подписывала. Но дата могла быть изменена.

— Тогда лицензия действительна, — сказал Лев.

— Вероятно. Однако есть третья проблема. На акте нет подписи Инги, хотя приложение с вашими именами якобы составлено ею. Только копия машинописного листа.

— Рина говорит, что оригинал в островном архиве.

— Поэтому без острова цепочка неполна.

После звонка Лев пришёл в студию. Рина уже знала результат.

— Почему Павел подписывал пустые листы? — спросил он.

Она не удивилась.

— Потому что хотел подготовить документы для Сони, не отправляя ей своё имя по электронной почте. Он оставил несколько подписанных бланков у Инги.

— Удобно для подделки.

— Да.

— Вы добавили текст?

— Нет.

— Инга?

— Возможно. Она не сказала.

— Вы храните документы двадцать лет и каждый раз отвечаете «возможно».

— Архив хранит не истину. Он хранит следы решений. Истину вы хотите получить готовой, потому что боитесь сделать собственную.

Лев резко снял аппарат.

— Не анализируйте меня.

Рина продолжила говорить. Он видел губы, но не слышал. Через несколько секунд она остановилась.

Лев снова вставил аппарат.

— Спасибо.

— За что?

— Что остановились.

— Вы попросили.

— Я снял аппарат.

— Это тоже просьба, если человек знает.

Ева вошла с папкой.

— Соня прислала голосовое подтверждение, — сказала она. — Она помнит акт. Текст читала. Лицензию одобрила. Дату не помнит.

— Значит, отец не подделал её согласие.

— Нет.

Лев почувствовал облегчение и злость одновременно. Он хотел поймать Павла на окончательной вине, которую не нужно было бы оттенять хорошим намерением. Но отец снова оказался человеком, способным и защитить, и нарушить.