Антигеноцид. Армянская секретная армия против Турции

Когда я узнал, что мой брат направил пистолет на силуэт на заднем сиденье и застрелил четырнадцатилетнюю девочку, я не мог избавиться от мысли, что ему потребуется очень многое, чтобы искупить это. Со временем его сожаления стали менее поверхностными. Спустя пять лет он назвал это преступление контрпродуктивным и ничем не оправданным и на протяжении следующих тринадцати лет пытался предотвращать подобные жестокие поступки других. Это было его способом искупления. Но оно никогда не могло быть достаточным.

Когда Монте вернулся в Ливан из Греции, я заметил, что он утратил свою улыбку. Он присоединился к лагерю Народного фронта борьбы Палестины в пустыне к югу от долины Бекаа, неподалёку от деревни Янта. В первую ночь дежурства тысячи звёзд, ярче любых, что он видел раньше, заполнили небо до самого горизонта. Впервые за многие месяцы он провёл часы в тихих размышлениях, прерываемых лишь полосатой гиеной, чьё завывание в пустыне напоминало плач ребёнка. После изнурительных упражнений на рассвете он проводил день на плацу, на стрельбище, под колючей проволокой и огнём, кувыркаясь вниз по склонам, усыпанным острыми камнями, чертополохом и колючками аканта.

Многие из обучающихся в лагере были shibl – «волчата», подростки. Некоторые из них буквально пробежали через пустыню и пересекли сирийскую границу неподалёку от лагеря, спасаясь от репрессий президента Сирии Хафеза Асада против «Братьев-мусульман» тем летом. Среди старших были арабы и армяне – в основном из Сирии, Ливана и Палестины. Были и шесть курдских бойцов из РПК Абдуллы Оджалана.

По ночам курды действительно видели сны о своей страдающей Родине, а проснувшись, сразу бежали на плац. Они с энтузиазмом рыли окопы и во время штурмовых упражнений кричали «Таура! Таура!» – «Революция!», вместо привычного «Аллах акбар!» – «Бог велик!». Срывая редкие айвы, они оставляли монеты у корня дерева, а когда друзы собирали оливки в соседнем саду, помогали им, забираясь на деревья с вёдрами. Однажды, когда курд Сулейман разломил банан пополам и машинально дал товарищу Хассану меньшую часть, его товарищ по РПК Тержуман потребовал провести «круг критики и самокритики». Сулейман признал свою ошибку и торжественно поклялся больше так не поступать.

Когда первоначальное удивление прошло, неряшливые, ругающиеся и курящие арабы и армяне в лагере начали чувствовать неловкость рядом с воздержанными курдами, с их интернационалистскими песнями, ссылками на немецкую классическую философию и постоянной сосредоточенностью на революции. Но Монте это восхищало. «Эти ребята – как золото!» – восторгался он.

Их энтузиазм оказался заразительным. Один за другим курильщики стали отказываться от своих сигарет после утренних пробежек. Все товарищи мрачно собирались у радиоприёмника, слушая новости о военном перевороте в Турции 12 сентября 1980 года. Арабские новобранцы добровольно вызывались стрелять в турецких дипломатов. Вскоре все они уже маршировали плечом к плечу под солнцем, выкрикивая на арабском, курдском и армянском: «Возвращение на родину!», «Борьба до победы!» и «Мы – федаины!».

В Янте Монте ощутил то редкое, почти электрическое состояние, которое возникает, когда живёшь и сражаешься ради общей цели. Слово «солидарность» здесь звучало слишком бледно, как будто пыталось описать бурю шёпотом. Самые простые действия – присесть вокруг блюда с чечевицей, ломать хлеб и передавать его друг другу, сдавать кровь, передавать шинель при смене караула – превращались в нечто вроде ежедневного ритуала, в котором не было ни эгоизма, ни показного альтруизма. Независимо от того, были ли их цели вообще достижимы, эти люди хотя бы на несколько дней или недель вырвались из вязкой посредственности лавочников и удушающего цинизма Бейрута. Именно так, по мнению Монте, и должно ощущаться революционное движение – борьба.

После этой возвышенной атмосферы лагеря под бескрайним пустынным небом возвращение на тесный, душный Седьмой этаж угнетало: там, казалось, никто, кроме Акопяна, толком не понимал, что происходит.

В конце лета вышел первый номер журнала «Секретной армии» под названием «Armenia», отпечатанный на глянцевой бумаге в формате широкой газеты на типографии Народного фронта борьбы. Акопян давно считал, что группе необходимо издание, чтобы транслировать более «интеллектуальный» образ потенциальным сторонникам. На логотипе была изображена рука, сжимающая винтовку, наложенная на карту, отдалённо напоминавшую фантазийные границы Армении по Вудро Вильсону. Это было наглядным напоминанием о том, как символика насилия вытесняла трезвое обсуждение на Седьмом этаже.

Алек назвал первый номер «полным дерьмом», но Монте увидел в журнале драгоценную возможность для обмена идеями и повышения уровня дискуссии. Акопян имел привычку перебивать серьёзные разговоры язвительными шутками; для него всё это была лишь «болтовня». Теперь же у новобранцев появился форум, где можно было обсуждать цели, стратегии и собственный опыт. Хотя тираж журнала не превышал нескольких сотен экземпляров, Монте понимал, что читателей будет гораздо больше: в Ливане, Франции и Иране номера будут передаваться из рук в руки, обсуждаться, критиковаться – и требовать большей ясности. А это, в свою очередь, усиливало позиции тех немногих, кто мог эту ясность дать: Алека, самого Монте и их единомышленников.

Начиная со второго номера и в течение следующих трёх лет Монте жертвовал сном, работая над журналом ночами. Почти все его тексты выходили анонимно, а некоторые специально были написаны неловким, ломаным языком, будто переведены с другого языка. В одном из текстов он вкладывал в уста умершего отца такие слова сыну: «Я хочу, чтобы ты сохранил своё оружие. Я хочу, чтобы ты не торговался. Я хочу, чтобы ты был настоящим борцом».

Но, как бы ни был важен журнал, другие задачи требовали первоочерёдного внимания. В начале осени Акопян отправил Монте обратно в Европу с приказом взорвать турецкое консульство в Женеве и получить «пожертвование» от богатого ирако-ассирийца. Этот человек, Виктор Чайто, владел элитным ювелирным магазином в Женеве. Ливанский торговец оружием Саркис Соганалиан, сотрудничавший с ЦРУ, привлёк Чайто к поставкам оружия в поддержку войны Саддама Хусейна против Ирана. Монте взялся за задание с особым рвением: он ненавидел торговцев оружием, презирал Саддама и сочувствовал Ирану в оборонительной войне. После провала в Афинах он был полон решимости действовать лучше.

В Женеве он встретился с Алеком, и они следили за Чайто так пристально, что знали даже песни, которые тот пел в душе. Но однажды Монте буквально столкнулся на улице со знакомым из Бурдж-Хамуда. Гирайр, один из телохранителей Чайто, с широкой улыбкой воскликнул: «Эй, Монте!» – и тем самым раскрыл его.

Монте тут же сел на поезд в Ньоне и направился в Италию. Вскоре, ночью 3 октября, в Милане прогремели два взрыва: один в турецком магазине, другой – в офисе издательства Mondadori. Оба взрыва были его работой. Взрыв у Mondadori был предупреждением редакции журнала Panorama, нарушившей договорённость с журналисткой Ритой Порена по поводу интервью с Акопяном. Позже Монте назвал эту акцию «анархистской и мафиозной».

В Милане никто не пострадал. Но Монте не знал, что в ту же ночь ещё один взрыв произошёл в Женеве – и там уже были жертвы. В 21:30, когда Алек склонился над столом в номере отеля Beau-Site, комнату озарила ослепительная вспышка. «Я ничего не вижу!» – закричал он Сьюзи, находившейся рядом. Сквозь дым и запах горелой плоти она увидела его окровавленное лицо и культю вместо руки. Её саму ранили осколки, но тело Алека приняло на себя основной удар взрыва – он собирал небольшую бомбу из пластита.

После этого началась охота на Монте: его видели с Алеком незадолго до взрыва. Опасаясь, что ливанские спецслужбы могут задержать его брата для допроса, Акопян отправил своего брата Охана за мной. Когда он появился у моей двери 9 октября, я ещё не знал о взрыве, но по его тону понял – времени на вопросы нет. Я собрал вещи в простыню и спустился к его машине.

Я не видел брата несколько недель, и было странно, что он не улыбнулся при встрече.

– Что случилось? – спросил я.

– Тебе лучше сесть, – ответил Акопян.

Брат кивнул.

– В Женеве взорвалась бомба, – сказал Акопян. – Алек потерял глаза и руку. Он в тюрьме.

Ранее Алек и Монте договорились: если одного схватят, другой попытается его освободить. Монте уже начал действовать. В ночь на 8 октября, почти сразу после возвращения в Ливан, прогремели взрывы у швейцарского посольства в Бейруте, дома посла и машины первого секретаря. Я слышал их из своей квартиры и тогда недоумевал, зачем вообще кому‐то атаковать Швейцарию. Теперь всё стало ясно: Монте готовился к следующему шагу. А мне, как решили он и Акопян, предстояло оставаться на Седьмом этаже, чтобы избежать возможного задержания.

Поскольку я должен был какое‐то время оставаться у них, Акопян предложил мне вступить в «Секретную армию». Я отказался. Он резко раскритиковал меня при всех, назвав мою нерешительность ленью. Я вышел на балкон, и Монте последовал за мной. «Никогда не позволяй так с собой разговаривать», – сказал он, сверкая глазами. Теперь роли будто поменялись.

Мне было тяжело от того, что я добавляю ему проблем, пока он пытается вытащить Алека из тюрьмы. Не желая быть обузой, я решил исчезнуть: прошёл подготовку в лагере и отправился на юг, помогать защищать Ливан от израильских налётов. Сначала меня направили в лагерь у сирийской границы, затем – на передовую у горы Хермон.

Тем временем Монте уехал в Европу, чтобы «оказывать давление» на швейцарские власти. Ситуация была срочной: Ара Торанян сообщил, что есть шанс частично восстановить зрение Алека. Однако, по мнению Монте, швейцарцы намеренно не предоставляли лечение, чтобы лишить его возможности продолжать борьбу. Он считал, что чем быстрее удастся освободить Алека, тем выше шанс спасти хотя бы часть зрения.

Для Акопяна же арест Алека стал вопросом престижа и проверкой решимости организации. Вскоре витрины начали разлетаться на улицах Лондона, Парижа, Марселя, Женевы и Мадрида – у офисов Swissair и других «швейцарских интересов». В книге A Critique of Armenian Armed Action Монте перечисляет восемнадцать атак, совершённых от имени вымышленной группы «3 октября» с октября 1980 по февраль 1981 года. В результате пострадал двадцать один человек, четверо серьёзно. Но, поразительно, никто не погиб.

Поскольку Монте уже видели в Швейцарии, возвращаться туда было слишком опасно. Через итальянские связи он укрылся в конспиративной квартире «Красных бригад» в Риме и готовил новые удары по швейцарским целям в Италии. В укрытии он заодно учил итальянский. И вскоре в коммюнике «Красных бригад» начали звучать армянские претензии к Анкаре.

Вернувшись из Европы, Монте помогал новобранцам составлять завещания и вновь посвятил себя группе, ради которой его ближайший товарищ пожертвовал зрением. Он стал пунктуальным, деловым, сосредоточенным. Больше не подпевал революционным песням, а когда арабские товарищи, разливая чай, спрашивали, сколько сахара ему нужно, бурчал: «Неважно». Уходил без привычных прощаний. Его прежние друзья только качали головами: их дружелюбный Монте превратился в молчаливого посыльного Акопяна.

Мне эти перемены тоже не нравились. Однажды ночью брат появился на базе Народного фронта борьбы и созвал собрание, пока я стоял в карауле. Когда я не пришёл, он прислал заменить меня арабского товарища, но я отказался: не хотел иметь ничего общего с Акопяном и Седьмым этажом. К тому же служба на юге Ливана казалась мне правильной и ясной: защищать страну от израильских налётов или погибнуть в этом – цель, которая не требовала оправданий.

Через несколько минут брат подошёл к посту с фонариком. И, глядя на него в темноте, я вдруг почувствовал тяжёлую безысходность. Меня преследовал один и тот же сон: я выбиваю синюю дверь кабинета Акопяна и вижу брата – у него вместо правой руки культя. «Они отрезали», – говорит он виновато. Кто именно – непонятно. Потом из коридора начинается стрельба. Я падаю, стреляю в ответ, оборачиваюсь к Монте – он ещё жив, но движется как в замедленной съёмке, и половины лба у него нет. Пули продолжают врезаться в нас, пока мы корчимся в крови. И последняя мысль: «Мы умираем как собаки». Этот страх будет преследовать меня ещё тринадцать лет.

Закончив службу на юге, я хотел либо остаться ещё на один срок, либо работать с Махмудом Лабади из информационного офиса ООП. Но Акопян поставил условие: вступить в «Секретную армию» или покинуть Ливан. Монте пытался за меня заступиться – безуспешно.

В начале 1981 года я вернулся в США и передал через знакомых, что добрался благополучно. Я хотел хотя бы этим успокоить брата. Но Акопян не сообщил ему ничего. Несколько дней без новостей – и Монте всерьёз подумал, что меня могли убить. Он уже слышал, как Акопян угрожал по телефону брату Алека, так что подобное казалось вполне возможным. Когда наконец пришло подтверждение, он, конечно, вздохнул с облегчением, но сомнения уже пустили корни, словно червь в орехе. До этого он считал Акопяна заблудшим, но исправимым «революционным другом». Теперь же понял, как легко стать «ослом-мучеником». Он начал спать с пистолетом.

К тому времени Акопян пил по полбутылки виски в день, обычно по ночам. Сам в магазин не ходил – отправлял новобранцев, чтобы не попадаться на глаза мусульманским союзникам. Монте раздражало и то, что двое из них – худой Абу Махмуд и крепкий светловолосый Лулу – стали называть Акопяна «муаллим», «шеф».

После скорого суда швейцарские власти выслали Алека. Ливанский политик Захер аль-Хатиб помог организовать его возвращение через Бейрут 12 февраля 1981 года. Алек поселился в здании своей организации, и армянские газеты от Тегерана до Лос-Анджелеса писали: «Алек свободен!» Новобранцы потянулись на Седьмой этаж, и «Секретная армия» быстро выросла до десятков активных участников и тысяч сторонников по всему миру.

И всё же, как вскоре выяснили новички, это по-прежнему была организация одного человека. Все приказы исходили от Акопяна, все связи шли через него, и он никому не подчинялся. Журналисты писали о «членах Центрального комитета» в капюшонах – Миран Миранян, Ваграм Ваграмян, Мурад Армянин – но за всеми этими масками скрывался один человек. Алек, Аджемян и Монте умоляли создать настоящий коллективный орган управления, но Акопян отказывался делиться властью. «Эта организация как проститутка, – сказал он однажды с кривой улыбкой. – Мужчины приходят и уходят, а мы остаёмся». Он говорил «мы», имея в виду только себя.

В январе 1981 года итальянцы через представителя ФАТХ предложили переговоры о «перемирии». Они готовы были поддержать признание геноцида армян Турцией в обмен на прекращение атак в Италии. Монте участвовал в переговорах в Бейруте. Он не хотел соглашаться, но предложил встречное условие: в знак доверия Италия должна обеспечить лечение глаз Алека. Через день после передачи этого условия Ясиром Арафатом итальянцы согласились. Уже через неделю Алек отправился в Италию. Но спустя десять дней врачи вынесли вердикт: нерв сетчатки необратимо повреждён. Он вернулся в Бейрут окончательно слепым.

Монте винил швейцарские власти в халатности, но ещё больше – Акопяна. Ведь именно он отправил Алека в Женеву ради мелкого вымогательства, поставив под удар лучшего человека в организации. Алек был образованным, уважаемым, умеющим говорить – полной противоположностью Акопяна. Теперь же, ослеплённый и ставший известным, он превратился в символ, которого водили на пресс-конференции и похороны. Его слава одновременно изолировала его.

И всё же популярность «Секретной армии» росла. 24 апреля 1981 года в Тегеране тысячи людей – мужчины, женщины, старики, студенты, даже дети – вышли к турецкому посольству с флагами и плакатами. Несмотря на охрану, они перелезли через забор, разбивали окна. Гвардейцы стреляли в воздух – это только усилило ярость. Когда пустили слезоточивый газ, протестующие поджигали листовки, чтобы рассеять его. Они сорвали флаг, сожгли его, а сотрудники посольства прятались внутри.