Не завтра жизнь кончается

– Ну, вот и хорошо, – улыбнулась Валентина Адамовна. – Вот и хорошо.

– Правда, это вечерняя школа, и мне сразу же дали классное руководство в десятом классе. Мне везёт на десятые классы, – проговорила Лиза.

– Ничего, – успокоила её Валентина Адамовна. – Это всё для тебя уже не ново. Справишься, я уверена.

От радости, Лиза обняла свекровь и закружилась с ней по комнате.

А в высших невидимых и неощутимых человеком сферах кружились и звучали непрерывные волны радости и счастья обретения, возвышения и восхождения к Высшему, Непостижимому и Предвечному. Совершенные в своей гармонии звуки переливались удивительными мелодиями, не начинаясь и не заканчиваясь, соединяясь и сливаясь с невиданными оттенками и волнами красок. Возникая друг из друга, взаимопроникая и дополняя друг друга, в непрерывной бесконечности и вечности неповторимых вариантов мелодий, красок и ощущений радости и счастья от нескончаемого стремления, приближения и прикосновения к непознаваемой и сокровенной, всегда влекущей Тайне…

– Прими свет её радостной молитвы, – без слов и звуков взошли ввысь от невидимых бестелесных сущностей волны обращения.

– Там нет молитвы, – одними волнами света и переливами красок так же без слов и звуков пришёл ответ, воспринятый совершенными и чистыми сознаниями.

– Там радость Твоего творения. Она изливается из чистого сердца и поёт хвалу всему созданию Твоему. Прими и благослови эту радость и благодарение. И благоволи сохраниться ей в этой любви и чистоте на всю её земную жизнь, – снова поплыли ввысь прекрасные и благозвучные волны.

– Излишни просьбы – всё есть всегда и везде, – расходясь в бесконечности, приплыл ответ радости и света. – Всегда и во всём есть всё… и есть главное: свобода выбора… Свобода выбора – неприкосновенна, незыблема и вечна… Нет ничего превыше свободы выбора, воли действий и любви… Они – превыше всего…

Сияющее сознание со светлой заботой обернулось к оберегаемой им на земле человеческой душе, звенящей и поющей от радости этого мгновения, и обвило её гармонией любви и света, уносясь ввысь…

А сферы плыли и ликовали в бесконечной вселенной…

В субботу на летней танцплощадке Постав, на Гарбарке, разливалась музыка. Тёмное небо таинственно мерцало загадочными звездами, прислушиваясь к молодым сердцам и проникаясь волнением тайных взглядов, украдкой бросаемых из-под ресниц. А над всей Гарбаркой, над парком и озером, над всей притаившейся в темноте зеленью кустов, над сочными и пряно пахнущими травами, цветами купавы и листьями аира, над прохладной заводью в тени звучала то ритмичная, то трогательная, то сладко волнующая музыка.

Прохаживаясь в вечерней прохладе, сюда подходили и взрослые, чтобы посмотреть, как веселится молодёжь. Слушая весёлые влекущие ритмы или разливы вальса, вспоминали свою молодость и свои танцы, взволнованные и скрываемые взгляды, мечты, слезы ревности, разочарования и новой надежды на счастье. Эта танцплощадка помнила немало тайных волнений, а иногда и слёз. Они витали здесь каждое лето, обещая счастье и раздаривая радости.

Потерявшая на фронте мужа и оставшаяся с четырьмя детьми, стояла рядом со своей соседкой Геня Казимировна Копешко. Её постаревшее и сморщенное от горестей и тяжёлой работы лицо разучилось улыбаться, глаза потухли и взгляд из-под выцветших бровей был жёстким и строгим. Теперь дети её выросли, старшая дочь уже была замужем, две младшие работали, а здесь, на танцах был её младший и единственный сын, надежда и тайная гордость.

– Вот ты и Антося сваго дождалась, – сказала соседка, но Геня Казимировна даже не улыбнулась.

– Теперь тебе легчей будет, – продолжила соседка. – Поможение али жёнку приведеть, всё адно легчей.

– Какое там легчей? – с обидой ответила Геня Казимировна. – Погодь еще радоваться. Ему еще учиться надо. Не скоро ещё легчей будет…

Поодаль от них стоял и второй секретарь райкома Иван Михайлович Красиков с женой. Наблюдая за группкой девушек, среди которых была и их дочь, Иван Михайлович поглядывал на ребят в белых рубашках и наглаженных брюках, уверенно стоявших в стороне. Некоторые из них в этом году пришли из армии и он их хорошо знал. Знал их родителей и их семьи, знал многое почти обо всех, так как родился и вырос здесь, в этом городке.

– Да, молодость, что и говорить, – с лёгкой завистью проговорил он и чуть нахмурился, заметив, как их дочь решительно и свободно подошла к группе ребят и один из них, повернув к ней голову, удивлённо улыбнулся и, взяв её за талию, через минуту увёл в танце в гущу молодёжи.

– Это кто же такой? С кем она танцует? – спросил Иван Михайлович, недовольно хмурясь, хотя отлично знал того, о ком спрашивал.

– Да это же Антон. Вон и его мать стоит, любуется, – ответила жена.

– Какой Антон? – не поворачиваясь, спросил Красиков.

– Копешко. Только что вернулся из армии. Чем не жених?

Иван Михайлович ничего не ответил, строго наблюдая за танцующими.

– Ну, чем они не пара? – снова спросила Ольга Васильевна.

– Ты бы поговорила с ней, что ли, – Иван Михайлович недовольно передёрнул плечами.

– О чём? – не поняла Ольга Васильевна.

– Ну, о том же, что видела. Не годится девушке самой к парню подходить и на танец звать. Что это за блажь?

Ольга Васильевна примирительно улыбнулась и ответила:

– Так она в него с детства влюблена, ты же знаешь. А теперь уже совсем взрослая, студентка ведь.

– Ну и что из того? Мало ли что в детстве было, а сейчас надо знать себе цену. Пусть он за ней бегает, а не она за ним.

Ольга Васильевна помолчала, потом задумчиво проговорила:

– Кто его знает, как лучше. Девчонок вон сколько подросло за эти годы. Невест хоть отбавляй.

– И женихов не меньше. Вон высокий с ними разговаривает. Кто такой?

– Кажется, Палевский.

Иван Михайлович недовольно фыркнул и насмешливо проговорил:

– Ну да, женихи. Ни работы ещё, ни специальности, ничего за душой, а женихи.

– Не ворчи, – мягко одёрнула его жена и, помолчав, добавила: – Сам разве не так начинал?

Некоторое время они оба молча наблюдали, как беззаботно и легко танцевала их дочь с тем, кто, очевидно, казался ей сказочным принцем.

– Ты бы устроил его на какую-нибудь нормальную работу. Пусть растёт и продвигается. Он хлопец толковый, – проговорила Ольга Васильевна.

– А что он здесь до армии вытворял, ты забыла? – недовольно возразил Красиков.

– Ну и что? То было до армии. А после неё все становятся совсем другими, – мягко вступилась Ольга Васильевна. Но Красиков снова передёрнул плечами и неопределённо ответил:

– Посмотрим, посмотрим. Где в этом городке толковую работу найти?

– Найди уж где-нибудь. Он ведь всё равно к тебе придёт.

– Посмотрим, – снова задумчиво повторил Иван Михайлович, не в силах оторвать взгляд от того, о ком они говорили, – столько было в нём смелого, весёлого и бесшабашного задора и удали, уверенности в себе и умения в каждом движении, свободном, чуть небрежном и лёгком.

– Да, золотое времечко, – снова задумчиво проговорил Иван Михайлович. – Молодость, что и говорить. Всё по плечу и всё под силу. Кажется, мир можно перевернуть, если захотеть. Золотое времечко.

– А пара из них всё-таки замечательная, – так же задумчиво ответила Ольга Васильевна.

– Никакая они не пара, – отрываясь от воспоминаний, возразил Иван Михайлович. – Ей ещё учиться надо, а не о паре думать. Ты обязательно поговори с ней. Если что случится, с тебя спрос больше, чем с неё, не забывай…

Ольга Васильевна ничего не ответила, но подумала, что поговорить с дочерью действительно надо. Такой парень обнимет, так у неопытной девчонки сердце зайдётся, и всякое может случиться…

На перерыве в учительскую вошла директор вечерней школы, старая и сутулая седая женщина в свободной темно-синей юбке и такой же вязаной кофте, потерявшей форму и цвет. Она внимательно оглядела затихших учителей и подошла к Лизе. Она говорила очень тихо и даже как-то несмело, но в учительской сразу наступила тишина, и все перестали разговаривать.

– Там у вас новенькие ученики в классе, Елизавета Сергеевна, – сказала она очень тихо. – Вот я написала вам на бумажке. Это Палевский, Копешко и Заграва. Копешко ещё не принёс все необходимые документы, и вы пока не записывайте его в журнал. Но пусть он уже учится, как слушатель пока, чтобы не пропускал уроки. А документы принесёт позже. Вы меня поняли?

– Конечно, – ответила Лиза и добавила: – Я всё поняла, Роза Марковна.

Роза Марковна отошла от неё, подошла ещё к нескольким учителям и, хотя она говорила с ними так же тихо и несмело, её внимательно слушали.

Когда она вышла, Арина, наклонившись к Лизе, сказала:

– Не обращай внимания на её внешний вид. Когда я впервые увидела её, я подумала то же самое, что и ты сейчас: какая неаккуратная старая еврейка. Но это очень добрая и мудрая женщина, справедливая и очень терпеливая. На ней и на её умении всё понимать и улаживать держится вечерняя школа и порядок в коллективе. Ты в этом ещё убедишься.

– Но разве она не на пенсии?

– Давно, но продолжает работать, и её не трогают.

– Почему? Это неправильно. Надо уступать место молодым.

Арина помолчала и, подумав, ответила:

– Она пережила страшное горе. Во время войны почти на её глазах немцы расстреляли всю её семью: родителей, мужа и троих детей.

– Боже мой, – еле проговорила Лиза. – Как это можно пережить?

– Наверное, работа в школе спасает её от дум и воспоминаний. И просто удивительно, откуда у неё берётся терпение улаживать все неурядицы и конфликты в школе. У неё сейчас второй муж, такой же старик, как она, тоже потерявший своих близких в гетто. Когда они уходят вечером домой, я не могу смотреть на их скорбные и одинокие фигуры. Пустая старость без детей и внуков. Что может быть страшнее?

Лиза задумалась, глядя в одну точку, а Арина, прикоснувшись к её плечу, заметила:

– Не надо так задумываться, это опасно.

– Почему?

– У меня брат капитан дальнего плавания. Они уходят в море на восемь месяцев, и если на судне бывают новички, то за ними все присматривают, чтобы не задумывались, уставившись в одну точку. Некоторые именно так начинают потихоньку съезжать с катушек, как они говорят, от постоянной и бескрайней водной пустыни перед глазами.

Лиза улыбнулась:

– Хорошо, что здесь не пустыня, а то я бы тоже съехала – не люблю такого количества воды.

– Не любишь море?

– Не люблю. Мои предки, наверное, древляне. Я люблю лес и речку.

Арина взяла её за локоть и сказала:

– Пойдём постоим в коридоре, а то здесь не поговоришь.

Они вышли в коридор, но там к ним сразу же подошёл один из тех новеньких, о которых говорила Роза Марковна. Высокий, стройный, чистые и ясные, голубые глаза, красиво очерченные брови, прямой римский нос, припухшие, как у девушки, губы, аккуратный подбородок, густые русые волосы.

– Простите, Елизавета Сергеевна, – проговорил он, чуть улыбаясь красивыми губами. – Я ваш новый ученик, моя фамилия Палевский и я хотел узнать, что ещё нужно из документов, чтобы меня записали в журнал.

– Больше ничего, – ответила Лиза. – У вас всё в порядке с документами и я вас сегодня же запишу.

Он посмотрел на неё с вежливой признательностью, снова улыбнулся, и, слегка кивнув, отошёл.

– Славянин в лучшем варианте, правда? Иван-царевич из сказки, – сказала Лиза.

– Не говори. Красивый парень. И что замечательнее всего, – ведёт себя так, словно даже не подозревает о своей красоте.

– Ему бы в кино сниматься где-нибудь в столице, а не жить здесь в провинции, – согласилась Лиза. – Но наш кинематограф, словно специально, выискивает такую серую посредственность, что просто удивляешься, как они могут сниматься в кино да ещё играть положительных героев.

– Ты права. Просто непонятно, кто сменит Столярова, Тихонова, Самойлова, Медведева. А женщины? Ушли Орлова, Ладынина, Серова, Целиковская, а вместо них приходят какие-то бабочки-однодневки. Ни внешности, ни таланта, ничего.

– Ты видела старосту моего класса? – спросила Лиза.

– Таню Мацкевич? Да, конечно.

– Вот пара Палевскому, правда? Такая стройная и милая, а эти её русалочьи зелёные глаза – просто очарование. Я не могу от них оторваться.

– А как тебе твои новенькие вообще?

– Ты имеешь в виду ребят? По-моему, ничего. Серьёзные и собранные. Но сейчас ещё рано делать выводы.

– И они, по-моему, сегодня задались целью не дать нам поговорить, потому что вот идёт ещё один с новым гениальным вопросом.

Копешко был ниже Палевского, но ладно сбитый. Крепкие плечи, тренированное тело, как у всех после армии. Смело и без тени смущения он, чуть улыбаясь, спросил:

– Елизавета Сергеевна, вы не могли бы записать меня в классный журнал?

Он свободно стоял и так же свободно говорил, глядя на молодых учительниц как на равных, весёлыми, всё знающими глазами в тёмных густых ресницах.

– Непременно запишу, – сказала Лиза. – Как только вы принесёте все документы и заявление. А до этого побудете просто вольным слушателем.

Он чуть снисходительно, даже ласково улыбнулся, опустив ресницы, отчего в его красивых глазах с припухшими нижними веками появилось выражение нагловатого всезнайства, словно говорившего: «Ты для меня не учительница, а всего лишь хорошенькая девчонка. И знаю я вас всех, и умею вертеть вами так, как захочу. Но так и быть – подыграю тебе». Глядя с той же насмешливо-ласковой снисходительностью, он улыбнулся и мягко, но наставительно поправил её:

– Вы меня не поняли. Я принесу заявление вместе с документами позже. А пока вы всё-таки запишите меня в журнал.

Она с интересом посмотрела на него, и, подражая его насмешливой снисходительности, но ещё более настойчиво подчёркивая, что будет не так, как настаивает он, а как решит она, спокойно возразила:

– Это вы меня не поняли. Нужно принести заявление и недостающие документы. И я вас сразу же, без промедления запишу в журнал. А пока будет именно так, как я сказала.

В его чуть прищуренных глазах была умная уверенность мужчины, хорошо знающего женские слабости и прощающего их своей молоденькой и неопытной учительнице.

– Хорошо, тогда я принесу их прямо завтра, – с мягким послушанием проговорил он и кивнул. Она тоже кивнула, вежливо отпуская его и понимая, что уступает он ей сейчас только как учительнице, соблюдая внешние приличия, хотя насмешливо-ласковые глаза его говорили совсем другое. Когда он отошёл, она повернулась к Арине и с той же насмешкой спросила:

– Ну, как тебе нравится этот самоуверенный зазнайка?

Арина с иронией передёрнула плечами и они обе посмотрели вслед уходившему ученику.

Совершенные бестелесные сущности, купаясь в невидимых сладостных волнах и мелодиях света, то поднимаясь ввысь, то опускаясь почти до земли, играли и светились, наслаждаясь плавно льющимися и никогда не прекращающимися волнами радости и счастья. А внизу, у самой земли, так же невидимо и неощутимо для человеческих существ, клубились и перекатывались серовато-синие до темно-фиолетовых и почти чёрных оттенков волны, перемежаясь с более светлыми, окутывая, всё и особенно сгущаясь вокруг живых и движущихся созданий. Вдруг силой светлого желания и внезапно возникшего каприза, сияющие сущности высших сфер послали к земле красочный светящийся поток неземной гармонии, любви и счастья. Он устремился вниз, пронзая серость тяжёлых и тёмных сгустков, рассеивая их непреодолимым светом добра, чистоты и сияющей всесильной радости. Рассеиваясь и горя, переливаясь и вращаясь, он рассыпался мелкими искрящимися волнами света, случайно захватив два человеческих существа, попавших в сияние их невидимых лучей, проникающих сквозь сердца и души…

Он отошёл от них той же лёгкой и самоуверенной походкой, а они некоторое время с нескрываемой насмешкой продолжали наблюдать, как он шёл по коридору, каким привычным жестом поправил волосы, чуть наклонив голову, как что-то лёгкое и удачное сказал проходившим мимо девочкам и те восторженно засмеялись, устремляясь к нему. Он мягко и красиво обнял одну из них, она смущённо прильнула к нему, но он тут же и так же мягко отпустил её и подошёл к ребятам. Они перебросились несколькими словами и, обернувшись, все трое посмотрели на стоявших у окна и наблюдавших за ними учительниц.

– Ну, что ж, – проговорила Арина. – Он абсолютно точно знает, что ему нужно, и уверен, что получит от этой жизни всё, что захочет.

– Особенно в этой вечерней школе или после неё, – насмешливо возразила Лиза и, подумав, добавила: – Очень светлая перспектива для этого зазнайки.

Арина задумчиво сощурила глаза и возразила:

– Он неглупый и напористый. И поэтому всё еще может успеть.

– Ничего он не успеет, – сказала Лиза. – Не переношу таких зазнаек и выскочек. Их надо одёргивать.

– Именно это ты сейчас и сделала. А ему так хотелось пообщаться с нами на равных, как взрослому молодому мужчине, а не ученику.

– Значит, он не такой умный, как тебе показалось. Вот Палевский действительно умный. А этого, я думаю, ещё не раз придётся ставить на место. Особенно, если он снова посмеет говорить со мной на равных.

Повернувшись, Арина ещё раз посмотрела на отошедших учеников и задумчиво проговорила:

– Но что-то в нём есть. Очень притягательное, мужское, не могу понять что.

– В Палевском?

– Нет, именно в этом зазнайке. Что-то в нём такое есть, особенное.

Не поворачиваясь, Лиза недоумённо пожала плечами.

Палевский и Заграва ждали, пока подойдёт Копешко, и Заграва спросил:

– Ну, как наша классная?

Копешко пренебрежительно щёлкнул пальцами и ответил:

– Ничего особенного. Обычная офицерская фифа.

– Ну не скажи, – возразил Палевский. – Если не знать, что она замужем, то можно вхлопаться. Классная девчонка.

– Вернее, женчинка, – по-белорусски поправил Копешко и хвастливо добавил: – Да я раскрутил бы её как пропеллер, если на то пошло…

Палевский задумчиво покачал головой и возразил:

– Этот орешек не по твоим зубам. И смотри, чтобы она не проучила тебя. Она ведь оттянула тебя сейчас на все сто. Хотя мы видели, как ты на неё смотрел.

– Ничего подобного. Я вёл себя как послушный и примерный ученик, но мы ещё посмотрим, кто и кого проучит, – уверенно и загадочно ответил Копешко и, обернувшись к группе девушек, стоявших возле их класса, разводя руки в стороны, шутливо проговорил:

– Девочки, милые, кто меня сейчас пожалеет и обнимет, на той женюсь.

Вся стайка девушек со смехом бросилась к нему, а он в притворном игривом ужасе отступил:

– Не все сразу, ласточки. Мне не нужен гарем.

Легко обняв за талию зеленоглазую красавицу Таню, он на минуту привлёк её к себе, что-то прошептал на ушко и отпустил.

– А нас? А нам тоже что-нибудь скажи по секрету, – засмеялись девушки, но тот весело отшутился:

– В следующий раз, милые. После Танечки сегодня больше никому и ничего.

– Ах, обманщик, – засмеялись девушки – Знали же, что обманщик.

– А если знали, то зачем верили? – лукаво спросил Копешко и шутливо-наставительно добавил: – Не верьте, девочки, ребятам, они в беду вас заведут.

Повернувшись, он снова ловко обнял Таню и, оглянувшись на стоявших у окна и наблюдавших за ними учительниц, вошёл вместе со всеми в класс.

– А ведь он всё это проделал тебе в отместку, – вдруг сощурила глаза Арина. – За то, что ты его так одёрнула.

– О, я просто сражена наповал, – насмешливо ответила Лиза.

– И всё-таки в нём что-то есть такое особенное, что притягивает женщин. Ты заметила, как все девочки вьются вокруг него, хотя есть другие, красивее.

Отвернувшись к окну, Лиза проговорила:

– У немцев есть такое слово: «киндерштубе». Это значит «детская комната». Они уверены, что упущенное в развитии и воспитании в раннем детстве не восполняется уже никогда. Ни в каком возрасте.

– По-моему, немцы ошибаются, – возразила Арина.

– А, по-моему, нет. Какой бы умный и самоуверенный не был этот заносчивый хвастунишка, он уже никогда не догонит таких, например, как мы с тобой. Хотя, мы почти ровесники, ведь так?

– Наверное, но почему ты считаешь, что не догонит?

– Ну, хотя бы потому, что пока он бездельничал и не хотел учиться в школе, мы с тобой вовремя и отлично усвоили все знания. Ни после вечерней школы, ни тем более после заочного института он никогда не сравняется с такими, как мы.

Арина медленно покачала головой и возразила:

– Неверное утверждение. Он может всё усвоить и даже лучше, чем мы с тобой. Потому что мы всё учили на неосознанном уровне, а у него сейчас есть мотивация. Ты ведь помнишь силу мотивации в педагогике? Он знает, зачем учит, а мы это делали ради оценок и стипендии.

– Допустим. А если у него и сейчас вся мотивация сводится к получению не знаний, а только бумажки и диплома для продвижения вверх и карьеры? Разве ты не поняла, какой он? И пока он маршировал строевым шагом в армии, мы с тобой учились в столичных вузах, общались с умными преподавателями, бегали в библиотеки и театры.

– А он приобрёл настоящий, жизненный опыт, в то время как мы с тобой остались начитанными романтиками и смотрим на жизнь сквозь розовые очки, что не очень полезно.

– Ну и что? Зато так приятно, – улыбнулась Лиза. – Разве есть в жизни что-нибудь лучше, чем остаться романтиком до самой старости? Нет, я не хочу смотреть на жизнь сквозь серые очки прагматизма. И постараюсь всегда остаться романтиком.

– Я тоже. И как тебе вообще новый коллектив? – спросила Арина.

– Кажется, нормально. Мне всегда труднее сживаться с учителями, чем находить общий язык с учениками.

– Удивительно, что мы с тобой так похожи, – мне тоже.

Прозвенел звонок и они разошлись по своим классам.

– Слушай, так можно прокиснуть, – сказала в пятницу Арина. – Давайте куда-нибудь оторвёмся, как говорят наши ученики. И наших мужей немножко проветрим. А то они сами что-нибудь предпримут и совсем не то, что нам понравится. Ведь впереди два выходных.

Подумав о неумении Ильи пить, Лиза спросила:

– И что ты предлагаешь?

– Ну, что здесь можно предложить, кроме танцев в доме офицеров? Все наши туда бегают. Может, сходим?

– Никогда не любила ходить на танцы. И наши мужья не согласятся.

– Чего же мы стоим, если не сможем уговорить их? Итак, завтра в шесть мы у вас. Посидим и пойдём потанцуем. Что с собой принести?

– Ничего не нужно, у нас всё есть. Мы с мамой всё приготовим, приходите.

Арина удивлённо посмотрела на Лизу:

– Ты называешь свою свекровь мамой?

– Конечно. А ты свою?

– Я – нет. Не могу.

– Это надо делать сразу. Мне тоже сначала было нелегко и непривычно, но я ведь стала женой её сына. Нельзя обижать её, называя как чужую по имени и отчеству. Она очень хорошая и добрая женщина.

– И у тебя с ней никаких недоразумений?

– Совершенно никаких. Мы с ней как подруги. Моя мама даже ревнует.

– И свекровь всегда жила с вами?

– Не всегда. Она работала главным бухгалтером в воинской части в Туркмении, хотя уже вышла на пенсию. А я уговорила её переехать жить к нам.

В субботу вечером по шумному разговору на лестнице на второй этаж, Савельевы поняли, что Лавровы идут не одни, а через минуту пришедший вместе с ними красивый и высокий капитан уже обнимал Лизу.

– Серёжка, это просто судьба, от тебя никуда не деться, – говорила она и объясняла всем: – Нас второй раз переводят вместе в одну часть. Вы можете в такое поверить?

– Действительно невероятно. С военными это очень редко случается, – удивился Олег. – Вы уже, можно сказать, родня.

– Точно, – подтвердил Сергей. – А всё потому, что я люблю эту женщину.

Поглядывая на Илью, он добавил:

– Вот жду, когда она его бросит.

– Ну, как вам нравится такой враг семьи? – добродушно отшутился Илья. – Проходи, вечный соперник и родня, проходи и прекрати обниматься с моей женой, а то вызову на дуэль.

– Всё, всё, понял. А где мой любимчик и будущий лётчик Алёшенька? Я принёс тебе шоколадку.

– Никаких шоколадок детям, – заявила Лиза. – Сколько раз говорить? Он после шоколада как вы после пива. И плохо спит.

– Так не давать? – спросил Сергей.

– Как же теперь не давать? Но больше не приноси.

– Бу сделано, никогда больше, ты понял, Алексей?

– Бу сделано, – ответил Алёшенька то, что ему сразу понравилось и запомнилось.

Его глаза возбуждённо и радостно сияли от множества гостей. Лиза с Ариной пошли на кухню помогать Валентине Адамовне, готовить всё на стол.

– А где вы встретили Серёжку? – спросила Лиза.

– Олег сказал ему на работе, что мы идём к вам и на танцы, и он напросился с нами. Ты бы знала, как у нас в городке все женщины словно с ума посходили за этим Серёжкой.

– Вот так всегда в каждой части, куда нас переводят. Они сами к нему домой бегают.

– Так женщины сами портят и балуют мужчин, – проговорила Валентина Адамовна.