Пескарику с любовью из Тьмы Тараканьей

Девчонка ответила:

– Копаю.

Она была голубоглазая, растрепанная и одета как пацан, а не девчонка. Если бы не хвостики, я бы перепутал.

– Да ну! – сыронизировал я.

Как будто ее копание было не очевидно!

– Ну да, – сказала она серьезно. – Хочешь тоже покопать?

– А забор тебе не покрасить? – поддразнил ее я, вспоминая Тома Сойера, который всем предлагал красить забор.

– Здесь нет забора… – Она пожала маленькими плечами, продолжая свое копание.

Не поняла моей иронии. Что взять с девчонки из Тьмы Тараканьей?

– Ладно, – сказал я, как джентльмен, и отобрал у нее лопату. – Что мы копаем-то?

– Борщевик, – пояснила она. – Я благ-устраиваю территорию.

– «Благ-устраиваешь»? – захохотал я.

– А что? – прошипела она и схватилась за черенок лопаты, будто теперь она хотела прикопать меня.

Ох уж эти женщины! Чуть что – сразу хвататься за колюще-режущие предметы.

– Да не получится. Ты так три года будешь копать. К тому же борщевики ужасно ядовитые и растут как не в себя. Сегодня один срубишь, завтра три вырастут…

– Что тогда делать?

– Ну… – Тут уже я пожал плечами. – Можно поджечь. Был такой древний способ земледелия – подсечно-огневой.

– Это как? – Она провела по лбу грязной рукой, чтобы убрать капельки пота, и стала как боевой индеец, с полосами на лице.

– Это когда дикие растения сжигали, а потом на месте пожога сажали сельскохозяйственные культуры. Зола удобряла почву, и на ней все здорово росло.

– Сойдет, – кивнула девчонка, и ее пескарики радостно трепыхнулись. – У тебя есть зажигалка или спички?

Я достал из рюкзака две зажигалки и попробовал поджечь лист борщевика. Но лист не горел, только немного скручивался и дымился. Тогда и моя напарница по благоустройству территории стала щелкать колесиком зажигалки. Зонтик у борщевика горел чуть лучше, но тоже не фонтан.

– Не получится. Слишком сырой! – констатировал я.

– Может, обольем его чем-то, что хорошо горит? – предложила девчонка.

Малявка была ничего, хоть и необразованная.

– Бензином! – придумал я. – А где возьмем?

Она посмотрела в сторону нашего желтого «Мини Купера», который папа вчера вечером все-таки соизволил переставить под березу.

Мне не хотелось выглядеть меркантильным. В конце концов, есть ситуации, когда никак нельзя отказать девчонке, – например, слить бензин из отцовской машины и поджечь детскую площадку.

– Это ж твоя машина? – догадалась она без всяких объяснений.

– Ты как узнала? – удивился я.

– Тут много ума не надо. – Она закинула лопату на плечо. – Кто новенький – того и машина! – И решительно добавила: – Ты ключи тащи, а я все остальное!

Мне опять стало неловко. Не мог же я признаться, что никто не собирается отдавать мне ключи от нашего последнего имущества. Но я мужественно кивнул. А девчонка засверкала пятками к соседнему подъезду. И лопата весело подпрыгивала у нее на плече.

Я поднялся в тетину квартиру. Мама лежала в полумраке зашторенной комнаты с капустным листом на голове (от мигрени). Папа лежал в нашей комнате с ноутбуком на животе (от безработицы). Ключи от машины лежали в прихожей на тумбочке (без дела). Я сунул их в карман, хоть сердце у меня и ходило ходуном. Но вдруг мне стало казаться, что шататься туда-сюда без повода – это как-то подозрительно. Тем более что еще полчаса назад я собирался уйти и потеряться насмерть. Тогда я сделал себе бутерброд из большущего ломтя хлеба, сырного треугольника и толстых кружков колбасы.

Я подошел к папе и, помахав перед ним этим нехитрым завтраком, сказал для прикрытия:

– Я вернулся за бутербродом!

– Угу! – угукнул папа, не отрываясь от экрана.

Тогда я зашел к маме в полумрак и объявил:

– Я сделал бутерброд!

– Главное – не коктейль Молотова, – пробурчала она из-под капустного листа.

Я засунул свой кулинарный кунштюк в рюкзак и спустился к «Мини Куперу». Девчонка уже ждала там с двумя пластиковыми пятилитровками из-под воды (с наклейками «Родничок»), гаечными ключами, отверткой и резиновым шлангом.

– Открывай капот, – приказала она.

Я забрался на место водителя и дернул нужную ручку. Она покопалась под открытым капотом, отвинтила какую-то трубку и привинтила на ее место шланг. А свободный край шланга опустила в бутылку из-под воды «Родничок».

– Я отсоединила сливной топливопровод, – ввела она меня в курс дела, – теперь попробуй включить зажигание.

Я повернул ключ, и в бутылку через шланг съехала небольшая порция бензина.

– Почти, – со знанием дела сказала моя напарница по добыче бензина из семейного автомобиля и вытащила из кармана шпильку. – Выключай!

– Это что? – спросил я про шпильку, хотя и сам знал, что это такое.

– У бабушки слямзила. – Девчонка снова полезла под капот. – Надо замкнуть контакты реле бензонасоса в блоке предохранителей. А то придется постоянно поворачивать ключ – мы так до ночи проповорачиваемся.

Она повозилась еще несколько минут и, видимо, замкнула все, что хотела, потому что я опять услышал команду:

– Врубай.

Я повернул ключ, и в «Родничок» потекла желтоватая жидкость.

– Ну ты монстр! – восхитился я.

Она с чувством превосходства глянула на меня через лобовое стекло.

И мы стали ждать, пока бензин сольется. Чтобы заполнить паузу, я предложил:

– Хочешь бутерброд?

Она отрицательно мотнула головой, потом нагнулась к двигателю, что-то там опять покрутила и захлопнула крышку капота.

– Пошли жечь, – позвала она.

– Погоди, – задумался я. – А вдруг нас кто-нибудь застукает? Сейчас все видно. У нас вон окна на эту сторону выходят. Если уж жечь, то лучше ночью, пока все спят.

– Это да, – кивнула моя напарница. – А их куда девать? – Она показала на бутылки с бензином.

Я сказал:

– Давай спрячем в траве, а в полночь встретимся и всё тут польем.

– Давай, – согласилась она.

Я взял бутылки с горючим, перетащил их в траву, спрятал под борщевиком в нашей ямке и сверху закидал травой.

– Тогда до ночи! – попрощалась девчонка и опять засверкала пятками.

– Эй! – крикнул я. – Тебя как зовут-то?

– Елена, – откликнулась она. – А тебя?

– Фима, – крикнул я в ответ.

– А полностью как?

– Нет у меня полного имени.

Тогда она подбежала ко мне опять.

– Как это нет полного имени? У всех есть.

Я признался:

– У меня тупое полное имя. Лучше бы его не было.

– Я зову людей только полными именами, – вздохнула она. – Потому что бабушка говорит, что с людьми надо разговаривать уважительно.

– Тогда никак меня не зови, – обиделся я на ее принципы.

– Ну и не буду, – обиделась она.

И мы разошлись по своим подъездам.

Я неприкаянно, как папа вчера, бродил по квартире и не мог дождаться ночи. Хуже всего, что у меня не было ни телефона, ни компьютера: ни единого окошка в большой мир и в мою прошлую жизнь. Злость из-за этого так во мне и бурлила. И мне уже хотелось сжечь не только борщевик на площадке, но и саму площадку, и весь поселок. Тогда бы папа смог устроиться дворником и разгребать последствия.

Чтобы отвлечься, я стал читать книжку про космос и нечаянно заснул. И мне снилось, что я космонавт на горящем корабле и что я пожертвовал собой во имя светлого научного будущего. Я с ужасом открыл глаза и скорее бросился к телефону, чтобы посмотреть время. Было как раз десять минут первого. Папа сопел на своей китайской лежанке. Я прокрался в коридор и тихонько выскочил в подъезд.

Небо в Тьме Тараканьей было не как в большом городе, а огромное и криво-косо (словно мама поорудовала) прошито стежками звезд. На ночной улице пахло отцветающей сиренью. И мне показалось, что еще – бензином. Я повертел головой, но девчонки не обнаружил. Наверное, не смогла прийти. Мог бы и сам додуматься, что такую малявку никто так поздно не отпустит. Она и ростом-то была мне всего по грудь, куда ей бродить по ночам! Но я от джентльменства своего не отказался и решил все равно побороть сорняки. Я достал из рюкзака фонарик и полез в траву. Но, немного не дойдя до борщевика, споткнулся и полетел носом в землю. Я покрутился, лежа на животе, как боец спецназа, и наконец нащупал выпавший фонарик. Оказалось, что я споткнулся о наши же бутылки. Хотя мне почему-то казалось, что я оставлял их дальше. Но темнота, как известно, искажает пространство.

Я разозлился на темноту и стал быстро поливать бензином борщевик. Полил от души его и всё вокруг, но еще осталась целая бутылка. И я подумал, что нелишним будет подсечно-огневым методом освободить всю площадку, раз уж девчонке так хотелось ее благоустроить. Поэтому вторую бутылку я расплескал вокруг сломанной горки и ржавых каруселей.

– Эй! – услышал я со стороны дороги. – Чё ты там шэришься?

Я увидел над высокой травой двух плывущих в океане ночи пескариков. И очень обрадовался.

– Я всё подготовил, – похвастался я. – Думал, что ты спишь.

– Я вообще-то вовремя спустилась, это тебя не было. Пришлось метнуться за спичками, – огрызнулась моя напарница по подсечно-огневому земледелию и достала коробок с шершавыми коричневыми боками.

– Дай-ка мне, – сказал я, – загоришься еще!

– Я тоже хочу! – зарычала Пескарик и сжала коробок со спичками.

Я попытался выколупать спички из ее кулачка, но она вцепилась как следует.

– Ладно, давай вместе, – уступил я, раз она не оценила моего джентльменства.

Я выдал ей три спички и себе взял столько же. Мы одновременно чиркнули о коробок и бросили горящие спички в траву. Я – в направлении борщевика, а Пескарик – куда-то в направлении горки. И тут в этих двух направлениях взметнулось пламя.

– Ого! – сказала Пескарик.

Я подумал: «Романтика», и жизнь в санаторском поселке, которая представлялась мне смертельно скучной, заиграла новыми красками.

Пламя молниеносно расползлось повсюду – словно мы туда слили ракетное топливо, а не две бутылки бензина.

Тут из-под горки послышалось:

– У-у-у!

И оттуда со звериным воплем выскочило чудище и начало метаться и скакать в языках пламени. А потом поперло из огня прямо на нас.

Я схватил валявшуюся на дороге палку и, как рыцарь, заслонил Пескарика своим телом. Когда чудище приблизилось, я зажмурился от страха и начал его метелить.

– Убивают! – вдруг человеческим голосом завопило чудище.

Тут я распахнул глаза, продолжая со всей силы бить палкой по неприятелю, и увидел оседающую на землю фигуру в плаще и в широкой шляпе с розовой лентой.

– Антоныч… – пролепетала моя «подзащитная», прекратив визжать, и стала отбирать у меня палку, чтобы я успокоился, потому что руки мои рефлекторно еще продолжали совершать избивательные движения.

Тут я вспомнил мамину шляпу и узнал хозяина косматой головы, который так перепугался, что на лице у него будто бы не осталось ничего, кроме моргающих глаз, напоминавших два голубоватых прожектора. Но под сияющими глазами проявился рот и испуганно заверещал:

– Террористы! Спасите!

Я опустил свой импровизированный меч, а Пескарик локтем начала толкать меня в бок. Я повернулся и увидел, что в нашей двухэтажке под задорный треск площадного пожара в окнах стал загораться свет и оттуда уже высунулось несколько голов, включая мамину и папину.

– Опять?! – проголосила мама в распахнутое окно, и их с папой головы спрятались обратно.

– Капец, – обозначила крах нашего предприятия моя напарница.

Тут Антоныч вернул свое грязное тело в вертикальное положение и начал бегать по периметру площадки.

– Пожгли, ироды! – скулил он. – Пожгли моего родненького!

На улицу повыскакивали соседи в халатах. Мои родители, Нора Фомишна, Пётр-Гора Михалыч, новая бабулька (к ней под мышку забилась Елена) и еще какие-то люди. Я плохо их распознавал, потому что сердце у меня ушло в пятки. Я подумал, что мы сожгли человека, и уже представлял, как всю оставшуюся жизнь кукую в тюрьме. Судя по слезной гусенице, ползущей по Елениной щеке, она представила то же самое.

– Кого пожгли? – бросилась за Антонычем моя мама и, остановив его, стала трясти за грудки, чтобы он прекратил нечленораздельно вопить.

– Мой сидр! – простонал Антоныч.

На нем горестно качнулась мамина шляпа с опаленными краями и подкопченным бантом.

– Надо тушить! – махнул рукой Пётр Михалыч, как полководец перед атакой, и побежал в дом, хотя пламя уже спало и от него остались только толстые огненные червяки на земле.

Люди (и мама, и папа) тоже побежали за водой.

– Там много было? – шмыгнула носом моя напарница по сжиганию сидра.

Мы-то никуда не побежали.

– Две пятилитровые бутылки! – горестно ответил Антоныч, – такие… с надписью «Родничок». Это же не для себя – понимаете? – это же на продажу! Моя собственная технология. Я бы его продал и настоящий аппарат бы себе купил. И производство бы открыл.

– Что же вы его здесь хранили? – вздохнул я.

– А где мне еще его хранить? Где живу, там и храню, – вздохнул Антоныч.

Тут я понял, что Антоныч спал под горкой, когда мы его чуть не зажарили. И еще я догадался, почему все так сильно полыхнуло.

Я подошел к Пескарику и спросил:

– А ты, случайно, когда пришла в первый раз, наш бензин не разливала?

– Разливала, – сказала она.

– Две бутылки? – уточнил я.

Она кивнула.

– И я две, – начал я стучать себе кулаком по лбу. – Кто-то из нас, видимо, разлил еще и яблочный спирт.

Тут наши соседи выбежали с ведрами, кастрюлями и одеялами и начали тушить остатки огневых червяков.

– Понаедут, поджигатели!.. – ворчала Нора Фомишна, побивая одеялом очередного червяка.

– Поджечь умеют, а потушить не умеют! – ворчал Пётр-Гора Михалыч, таща стиральное корыто с водой и от усердия расплескивая воду.

– Мы вам сидр возместим, – успокаивал папа Антоныча, – вы только заявление не подавайте…

– Вырастили террориста! – кричала на меня мама, махая снятой с Антоныча шляпой над остатками пламени, хотя это только раздувало огонь, а не тушило.

– Ничего! Благоустроим! – приговаривала Еленина бабушка, осматривая площадку.

Рэкет над рекой

Атмосфера у нас стояла – как в криминальной семье, в которой только что прикончили главного мафиози. Мама лежала в затемненной комнате в черном бархатном халате с золотыми кистями, словно в трауре. Папа то и дело посматривал в окно из-за шторы. Ему не хватало только классического костюма и пистолета-пулемета Томпсона, чтобы выглядеть как последний защитник клана.

– Что с ним делать? – вздохнул папа и посмотрел сначала в окно, потом на меня.

– Может, отправим его работать в крематорий? Раз уж у него такая тяга к сжиганию людей… – устало предложила мама.

– Это мысль!

Папа заботливо сформировал стопку капустных листов для маминой мигрени.

– Вообще-то мне еще сто лет до шестнадцати. Это нарушение закона о детском труде! – запротестовал я.

– А мы тебя неофициально устроим, – рявкнул папа, – через знакомых.

Вот еще! Нормальные люди устраиваются через знакомых в нефтегазовые компании и новомодные журналы… А эти – родное дитя в обитель смерти!

Я немного испугался.

– У вас нет знакомых в крематориях, что вы придумываете!

– Как это нет?! – возразила мама. – Террорист-поджигатель есть, а «печников» нет? – Она с редкой нежностью похлопала папу по груди в благодарность за капусту и вопросительно посмотрела на него. – Как насчет Борьки с твоего курса?

– Угу, – кивнул папа. – Только он где-то под Вышним Волочком. Надо будет ему тогда Фиму отдать с проживанием. На все лето.

– О! – Мама с ликующим видом, как будто только и мечтала меня куда-то отдать, желательно на подольше, приложила капустный лист к виску.

– Вы не посмеете! – воскликнул я.

– Еще как посмеем! – отрезал папа, и за его очками сверкнула молния.

Он произнес это так, словно на каждое слово положил гирьку, и вся фраза стала очень тяжелой.

Поскольку у меня уже отобрали и телефон, и компьютер, список известных наказаний исчерпался. А родители у меня весьма эксцентричные, к тому же с самыми разными знакомствами. Понять, собирались они меня отдать в Вышний Волочек или только угрожали, было невозможно. Да и получилось правда нехорошо: Антоныч на аппарат копил, а мы его, считай, будущего лишили.

Днем я пошел изучать место преступления, ждать Пескарика и думать о том, как исправить ситуацию. В крематорские кочегары мне не очень-то хотелось.

Хоть на улице и накрапывал дождик и задувал ветрище, девчонка скоро появилась. Мы побродили по бывшей площадке с сожженной растительностью и черными остатками горки и каруселей.

Елена вздохнула:

– Благ-устроили, называется…

– Надо как-то Антонычу компенсировать его сидр, – повторил я папино предложение.

– А ему твой батя еще ничё не компенсировал? – Она посмотрела на меня немного презрительно, как будто мы олигархи, которые свои темные делишки заливают деньгами, как из шланга.

– Наверное, откупился, – ответил я. – Но это ж не то. Человек – без дома, пропадает. Ему надо по-настоящему помочь.

– Как площадке? – хихикнула Елена.

Ей тоже была не чужда ироническая издевка.

– Ну, более гуманным способом. Что он там про свои планы рассказывал?

– Он производство мечтает открыть…

– Так давай подарим ему аппарат для деланья сидра!

Я так обрадовался родившейся идее, что вскочил на подгоревшую карусель и провертелся на ней кружок. Хоть я не представлял, как выглядит такой аппарат, сколько он стоит и существует ли он в природе.

– Хорошо, – сдержанно согласилась Пескарик, как будто она-то все знала об алкогольных аппаратах. – Пойдем.

И мы пошли вниз по дороге.

Дорога была вся в непрезентабельных заплатах и рытвинах, с многолетними соснами по бокам. Скоро показались дома частного сектора.

Среди них было несколько новеньких, но в основном – косые, старые, с седыми крышами и проплешинами – эти дома напоминали заброшенных стариков.

– А почему дома такие разные? – спросил я у девчонки.

– Это асоциальное неравенство.

Я чуть не споткнулся, когда услышал.

– Какое неравенство? – уточнил я, поправляя кроссовку.

– Асоциальное, – серьезно повторила Пескарик, и ее хвостики даже поникли от сочувствия, – это такое, при котором у одних людей есть всё, а у других ничего.

Я постарался, конечно, не расхохотаться. Нельзя же смеяться над слабым полом. А то он может тебя чем-нибудь тюкнуть в ответ. К тому же при таком объяснении неравенство и впрямь казалось не только «социальным», но и «асоциальным».

Скоро мы уперлись в уродливый серо-бетонный забор, огораживающий участок леса. Облезло-позолоченные ворота в заборе сторожил одинокий охранник. Зачем – было неясно, потому что людей поблизости не было. Да и выглядел охраняемый лес как самый обычный.

Но мы прошли мимо ворот и стали спускаться вдоль забора. Скоро лес начался и с этой стороны бетонной ограды.

Я хотел узнать про ворота и забор, но вместо этого спросил:

– Куда мы идем?

– Заколачивать деньгу, – ответила Елена.

Я опять чуть не споткнулся. Ее манеры начали отдавать веселой гопотцой.

– И каким образом?

– Хорошо, что ты высокий! – Она обвела меня измерительным взглядом. – Тебе сколько лет?

– Двенадцать.

– Ты выглядишь на четырнадцать. Это из-за роста и очков, – продолжила она прежнюю мысль.

– А тебе сколько? – У крутого спуска я попытался подать ей руку, чтобы она не поскользнулась, но она мой джентльменский жест опять проигнорировала и пропрыгала по размокшей от дождя земляной горке, как куница.

– Одиннадцать…

Дорога уходила еще ниже под уклон. Мы спускались в низину. Уже стало видно, что лес скоро закончится. И за ним замаячили дачи с огородами. Тоже, по всей видимости, «асоциальные».

– Так как твое полное имя? – опять начала пытать меня напарница по лесной ходьбе.

– Я же сказал: нет у меня полного имени. Что ты к нему прицепилась? Лучше скажи, что мы будем делать?

– Заколачивать деньгу, – повторила она, – но вначале зайдем за Енотом. – И добавила, как вчера: – Я тогда никак не буду к тебе обращаться.

– Я понял, – кивнул я, хотя в отношении Енота и заколачивания деньги я ничего не понял.

Маленький дачный поселок был точно в воду опущенный. Даже, скорее, не огороды с домиками, а орочье гнездо. Заборы из каких-то железяк и колючей проволоки да заросли крапивы и репейника, словно партизанские отряды, окружали деревянные лачуги, которые когда-то были добротными домиками.

Двигаясь вдоль забора, сооруженного из кроватных спинок и сеток, ржавых пружин и старых матрасов (я такого никогда в жизни не видел), мы услышали угрожающий рычащий лай. Было похоже, что сейчас из-за железячного забора на нас выпрыгнет собака-убийца. Рядом с этим забором мы и остановились.

Я поделился своими опасениями:

– Надеюсь, в этом заборе нет дыры?..

– Ты вчерашний бутер еще не съел? – спросила Елена в ответ вместо того, чтобы мои опасения развеять.

Я помотал головой и полез в рюкзак за своим подсохшим кулинарным шедевром-прикрытием.

– Ты проголодалась?

– Это Еноту, – сказала девчонка и махнула рукой в направлении зазаборных зарослей. – Вам надо подружиться. Ты просунь туда бутер. Енот всегда голодный.

– А он мне руку не отхватит? – Я еще раз оглядел забор из железяк, из-за которого обрушивался на нас страшный лай, никаким боком на енотий не похожий.

Она пожала плечами:

– Посмотрим.

Покрывшись от напряжения красными пятнами и уже представив себя с сиротливой культей, я просунул левую руку (какую меньше жалко) в железный ромб, который когда-то был частью основания кровати – такие кровати обычно держат в старых детских лагерях (и, наверное, в тюрьмах).

С громким рычанием, похожим на бульканье, под прикрытием малины и крапивы, как акула в зеленом океане, ко мне начал приближаться источник звука. Я зажмурился.

И открыл глаза, только когда почувствовал, что кто-то лижет мою руку. Это была рычащая морда зверюги, напоминавшей помесь медведя и кавказской овчарки. Украшенная пастью с чудовищными зубами, она торчала из бурого мехового шара, как нос мясорубки. Пес был весь в грязи и репьях, с колтунами размером с кулак и коричневыми умными глазами, которые блестели, будто два куска шоколадного масла в мешке спутанной шерсти. Я разжал кулак, и косматый аккуратно доел бутерброд с ладони.

– Почему он продолжает рычать? – спросил я у девчонки.

– Он всегда так. Сейчас – говорит спасибо.

«Ничего себе спасибо!» – подумал я, пытаясь обрести контроль над ватными конечностями, которые плохо слушались после пережитого страха.

– Енот, пойдем с нами, – скомандовала Пескарик, нырнув куда-то в кусты и отворив незаметную калитку.

И Енот, порыкивая, пошел с нами. Он был размером чуть ли не с Пескарика и выглядел очень устрашающе. Хотя несложно выглядеть крупным на фоне такой мелкой девчонки.

Я бросил зверюге палку, но он поглядел на меня, как на идиота.

– Это лесной пес, а не цирковой пудель, – сказала Елена и тоже поглядела на меня как на идиота.

Мы миновали «асоциальные» дачи и увидели широкую реку с быстрым течением. А над ней – длинный веревочный мост. У меня дух захватило: я никогда вживую не видел не только заборов из кроватей, но и таких мостов.

На холме у входа на мост была воткнута импровизированная билетная касса: будка, криво сколоченная из разбухшей от дождя фанеры, два пенька и цепочка с карабином у перил.

– Место, – приказала девчонка и кивнула на пенек пошире.

Енот запрыгнул на него и уселся, раскрыв мясорубочную пасть и выпустив наружу алый язык. Из пасти, как весенняя капель, падали слюни. А Елена застегнула цепочку между перилами, чтобы перегородить проход, и забралась на соседний пенек, который был повыше и поуже.

– И что теперь? – поинтересовался я.

– Теперь утрамбуйся в будку и жди, – скомандовала она. – А когда появятся люди, требуй у них деньги за проход!

Я не поверил своим ушам.

– На каком основании? – возмутился я. – Разве можно трясти с людей деньги за проход по мосту?

– Конечно. Так даже в Европе делают: берут деньги за проезд по дорогам, – сказала девчонка, будто всю жизнь только и делала, что ездила по Европе.

– Так это же чьи-то дороги! Правительственные или частные! А мост нам не принадлежит! – продолжал возмущаться я. – Это же не ты его построила!

– Его построили наши предки, а значит, нам он достался в наследство, – невозмутимо сообщила Пескарик.

– Не знаю, как твои предки, но мои точно никаких мостов не строили! – продолжал я сопротивляться.

– А мои – строили. Мои бабушка и дедушка. Бабушка сказала, что это наш семейный мост! Мост Рыжовых, – фыркнула Елена.