Толстая

Глава 4. Анатоль

После того вечера за фанфиками наступили несколько дней плотного, липкого безвременья. Полина жила, как во сне, выполняя действия по инерции: поливала цветы, ходила в магазин, принимала доставки, добавила в копилку пару вежливых отказов на свои отклики (теперь в её голове все кадровики говорили голосом удава из букинистического). Мир казался обтянутым тонкой, ядовитой плёнкой, сквозь которую всё было видно, но ничто не проникало внутрь.

Единственным островком реальности оставался экран. Каждый вечер она погружалась в свою историю. Гермиона и Снейп в её версии вели изощрённый словесный поединок, полный намёков и недоговорённостей, и от этого напряжение между ними росло, становясь почти осязаемым. Читатели восхищались: «L***, вы гений психологии!». В цифровом мире она по-прежнему была властительницей дум и чувств.

А в мире физическом её телефон то днями молчал, то взрывался десятком звонков от подруг и приятелей. В последние три месяца чаще он оживал от звонков Анатолия. Его голос в трубке был фоном, белым шумом её одиночества. Он жаловался на сына, на умершую коллегу, на новую любовницу начальника, рассказывал о каких-то бесконечных походах, где жил в палатке и ел из котелка. Полина слушала, уставившись в потолок, иногда вставляя «угу» или «да уж». Мамины заветы о вежливости превратились в автоматическую программу. Он съедал её время, а она… она использовала сам факт, что кто-то помнит о её существовании. Это был несбалансированный, убогий, но всё же обмен.

И вот, в субботу, он позвонил не просто пожаловаться.

— Полин, ты же в машинах шаришь. Поможешь выбрать? Заедешь в салон, а? Я один как перст, закидоны и уговоры продавцов не потяну.

В его голосе звучала та же ноющая беспомощность, но теперь с конкретной целью. Она была ему полезна. Это было знакомо и почти… утешительно. Хоть какая-то функция в этом мире, кроме писания фанфиков.

— Ладно, — сказала она. — Встречаемся там.

Согласие вырвалось почти само собой, на автомате. Возможно, подсознательно ей хотелось выйти из квартиры, где стены начали напоминать ей о словах «нимфа» и «корова». Возможно, она просто устала от тишины, которую нарушал только стук её пальцев по клавиатуре.

На встречу с Анатолем она надела тёмные джинсы и свободную блузу, не пытаясь ни впечатлить, ни спрятаться. Она была просто Полиной, которая немного разбирается в машинах и умеет читать договоры.

И вот, припарковавшись у сверкающего стеклянного салона, она глубоко вздохнула, поправила буйные пряди волос и вышла из авто, чтобы встретить мужчину, который звонил ей каждый день, но не видел в ней женщину.

Полина лавировала между рядов разноцветного металла, пытаясь с ходу прочитать китайские иероглифы, которые занимали места, где раньше находились привычные глазу эмблемы БМВ и Мерседес. Её мозг, настроенный на латынь и старославянскую вязь, отказывался принимать эту реальность. Почему «Haval» произносили кто «Хавал», кто «Хавейл», а сами китайцы, судя по всему, «Чафа́ли»? Её внутренний филолог корчился в муках.

— Полинка, привет! — из-под вывески «Джили» к ней бросился Анатоль. Он был в своём обычном виде: в джемпере, который после стирки сел на пару размеров, с тенью усталости под глазами и запахом вечной недодрамы, которая укутывала его как полосатый шарф. Он слегка приобнял её за плечи.

Полина машинально наклонила корпус в его сторону, создавая иллюзию близости, но при этом максимально отдаляя живот и бёдра, чтобы свести осязательный контакт к минимуму. Его прикосновение было тёплым, дружеским и абсолютно лишённым того заряда, который заставляет кожу помнить себя.

— Как же я задолбался на работе! Начальник подсадил к нам в офис свою… подстилку, и она теперь ещё и стучит. — Видимо, в этот момент Полина должна была разделить негодование, проявив эмпатию, но она не успела: — Я тут улётную пластинку в комиссионке нашёл, — продолжал своё соло Анатоль, — заказал, ждал девять дней, а она пришла с царапиной…

Тут, видимо, надо было выразить адское негодование, но Полина лишь поморщилась. И понеслось… Анатоль был ходячим сборником городских трагедий средней руки, погрязший в невротических отношениях с бывшей сожительницей, которая бросила его и укатила в Испанию работать няней. У него был взрослый сын, чьи карьерные успехи и душевные метания Полина знала лучше, чем сюжеты своих фанфиков, и который вечно «блестяще выступал на каких-то форумах». И, конечно, пожилые родственники — бесконечный, увядающий хор, члены которого периодически замолкали навсегда, что тут же превращалось в новую сагу о наследстве, похоронах и несправедливости бытия.

Полине было на всё это очевидно плевать. Но она слушала. Во-первых, мама учила быть вежливой, а во-вторых, всё та же мама втолковывала: «Не с твоей отсутствующей личной жизнью кочевряжиться и бросаться контактами!». Анатоль был «контактом». Пусть и энергетическим вампиром. По совместительству женоненавистником. Но Полину он считал умной, поэтому она не попадала под жернова активиста тренда «женщина — курица, молчи, соси, снова молчи».

Они ходили по салону, лазили по машинам; она, как хороший сыщик, забиралась на сиденья, трогала пластик, кивала. Подошёл консультант, улыбчивый и гладкий, как сам автомобильный лак.

— А вот эта модель более вместительная, — с профессиональным энтузиазмом сказал он, похлопывая по крыше кроссовера. — Тут вашей даме будет комфортнее. Просторнее!

В словах не было ничего обидного. Чистая констатация факта: она была крупнее средней женщины. Но удар пришёл не от консультанта.

Анатоль вздрогнул. Не просто поправил его: «Мы просто друзья». Нет. Ему, для пущей театральности и будто чтобы отмежеваться от намёка на совместное будущее, надо было отпрыгнуть в сторону, как блохе. Он отшатнулся, засмеялся неестественно громко и высоко:

— Ой, что вы, это не моя дама! Я так, с подругой за советом! — и бросил на Полину взгляд, полный панического, почти брезгливого отрицания.

И вот тут её накрыло. Не жгуче, как утром, а удушающе, будто шею сковали свинцовые кандалы. Получается, что даже в этой странной, невротической, недодружбе она была нежеланным атрибутом, который в публичном пространстве нужно было срочно открепить. Её интеллект, её совет, её время — это можно было брать ежедневно. Но даже гипотетическая, мимолётная ассоциация с ней как с «его женщиной» была для него чем-то постыдным, от чего надо отшатнуться. Она была ему интересна как бесплатный терапевт и эксперт по автомобилям, роялям, пластинкам и даже квартирам. Но как женщина — нет. Как тело, которое могло бы быть «его дамой» — тем более нет.

Она стояла, чувствуя, как улыбка застывает у неё на лице маской вежливости, под которой медленно растекается унизительное понимание. Весь мир, казалось, состоял из людей, которые брали от неё что-то нужное — ум, внимание, труд, знания — но чурались её самой — её грузной, неудобной, требовавшей места физической реальности.

— Да, мы просто друзья, — сухо подтвердила она, глядя куда-то в пространство между консультантом и сияющим капотом «Хавейла». Голос её звучал ровно, почти бесстрастно. Но внутри эта фраза отзывалась тихим, горьким эхом: «Просто друг. Просто слушатель. Просто тень. Ничья дама».

Машину Анатоль, разумеется, «поставил на паузу». Полина прекрасно понимала: денег у него не было. Всё закончится тем, что он купит подержанную пятилетку с рук, будет месяц рассказывать о своей прозорливости, а потом два года — о мастерах, которые чинят ему кондиционер и меняют сцепление.

Он был жаден. Не по-злодейски, а по-мелкому, по-бытовому. И при этом мнил о себе бесконечно много, считая, что мир должен целовать его следы просто за факт его существования. Полина так не считала. Но, как завещала мама, контактами не бросаются.

Через пару дней он позвонил с новым витком беспомощности. Голос его был прерывистым, на грани истерики.

— Полин, ты ж всё знаешь. Как груз-200 перевезти? Срочно.

Полина, стоя у плиты и переворачивая цветную капусту на сковородке, остолбенела:

— Анатоль, есть гугл, морги, ритуальные конторы. Я не экспедитор по покойникам.

— Да нет, ты не поняла! — заныл он, и она мысленно увидела, как он заламывает руки. — Тётя Зина поехала в Казань и умерла. Хоронить её будут в Саранске. Родня вся в шоке, денег нет, моя машина всё ещё в сервисе, детали едут… Как тело-то переправить? Ты умная, сообрази!

В её голове включился режим чёткого, бесстрастного планирования. Её малолитражка с условным багажником, куда не влезает даже сложенный самокат. Значит, сиденье…

— Ну, — сказала Полина ледяным, методичным тоном сотрудника МФЦ, диктующего нормы расхода теплоносителя, — раз срочно и денег нет, алгоритм такой: пока тётя не закоченела окончательно и не начала пахнуть, запихиваем её в чехол для лыж или в твой походный спальник. За неимением — в несколько слоёв строительной плёнки, плотно заматываем скотчем. Грузим на сиденье. Пристёгиваем ремнём безопасности — для устойчивости. Кондиционер на максимум, окна приоткрыты. Маршрут строим, избегая постов ДПС. Останавливаемся только на заправках, в людных местах. Обязательно берём с собой свидетельство о смерти — на случай вопросов. Ну и… соболезную, конечно.

На той стороне повисла густая, оскорблённая тишина. Он явно ожидал сочувствия, паники, совместного поиска решений — нового витка эмоциональной жвачки. Получил — техническое задание для похоронного цирка.

— Ты что, совсем… — начал он, но в его голосе послышался не гнев, а растерянное удивление. Его маленькая драма не выдержала столкновения с её конкретикой.

— Я поищу нормальную контору, — перебила Полина. — Перешлю контакты. Удачи с похоронами, — и прекратила вызов.

Нашла, конечно. Прислала ссылку. Он даже спасибо не сказал, ограничившись скупым «позвонил, договорились». Этот случай, как окончательный диагноз, встал в один ряд с автосалоном. Она была ему нужна не как друг, не как женщина, даже не как человек. Она была многофункциональным приложением к его хаосу: навигатор, психолог, юрист, а теперь и главный логист по перемещению окоченевшей родни в салоне хэтчбека. Единственная функция, которая была ей недоступна — быть «его дамой». И слава Богу.

Завибрировал телефон. Звонила приятельница Анна — одна из немногих, кто общался с ней на равных, без этой слащавой жалости или скрытого превосходства.

— Ну что, как твой Казанова? — сразу с порога спросила Анна. Полина вкратце, с сухим цинизмом, описала сцену в салоне.

— Да он просто мудло, — отрезала Анна. — Пользователь. Ты ему не женщина, ты у него — бесплатный психоаналитик с функцией навигатора-консультанта. Выбрось его на помойку, где ему и место.

— Нельзя, — автоматически ответила Полина. — Контактами не бросаются.

— Ой, да иди ты со своими мамиными установками, — засмеялась Анна. — Ладно, пёс с ним. А что у тебя по работе? Как поиски?

Полина рассказала о «Старых Бумагах», опуская самые ядовитые детали, но Анна, знавшая её как облупленную, всё поняла и ёрничала ещё минут десять. Потом вдруг спросила:

— Слушай, а в твоей почти бывшей конторе корпоратив же скоро? У нас на следующей неделе. Все носятся, как подорванные.

— О, — копнула память Полина. — Точняк. Чёртова «вечеринка в золотых двадцатых». Фриковая тема. У нас тоже.

— И что оденешь? — с практичным ужасом в голосе спросила Анна.

Полина мысленно поправила её — «наденешь» — и посмотрела на свой шкаф-купе, дверцу которого уже несколько лет заклинивало. Там висели брюки, блузки и два чёрных платья-мешка для важных случаев.

— Поняла, — вздохнула Анна, прочитав молчание. — Нужно идти и покупать. Нельзя же в брюках, это тебе не собеседование. На корпоративе надо выглядеть, даже если не хочется.

— Именно что не хочется, — проворчала Полина. Но семя было брошено. Мысль о корпоративе, о необходимости втиснуться во что-то «тематическое», о взглядах коллег и неизбежных комментариях по поводу её отсутствия «пары» — всё это сложилось в новую, ещё не оформившуюся, но уже тоскливо-знакомую тревогу.

После звонка она ещё долго лежала в тишине. Автосалон, «Старые Бумаги», корпоратив… Казалось, вся жизнь состоит из обязательных квестов, где она — неуместный персонаж, которого система то и дело пыталась выпихнуть за границы уровня. А её настоящая жизнь — там, в документах на рабочем столе ноутбука, где её герои спорили, любили и были уместны в своей вселенной.

Но деваться было некуда — правила диктовались не ею. И через пару дней Полина, сжав волю в кулак и кошелёк в руке, отправилась на добычу наряда для мероприятия. Её ждал новый круг ада под условным названием «Платье для Золотых Двадцатых, когда твои собственные двадцатые давно пролетели, оставив в наследство не стройность флэпперши, а солидный фундамент подорванного метаболизма».

Глава 5. Платье

Молл встретил её суетой эскалаторов и лифтов, глянцевым блеском и запахом попкорна, смешанным с парфюмерными тестерами. Полина шла сквозь эту стерильную, бездушную мишуру, как по минному полю. Цель была конкретна: отдел «plus-size» одной из массовых марок, где, по слухам, бывало «что-то приличное».

Само слово «плюс-сайз» она ненавидела. Оно звучало как диагноз. Как отдельная, маргинальная категория, вынесенная за скобки нормального человеческого разнообразия. Но ненависть была усталой, привычной, как боль в спине после долгого дня.

Отдел оказался крошечным островком в море стандартных размеров. Как будто стыдливо спрятанным. Вешалки ломились от ткани, но от одного взгляда Полину охватило предчувствие фиаско. Здесь царил принцип «либо дорого, либо ужасно». Дорогое — это нормальная фактура, хороший крой, сдержанный цвет. Ужасное — всё остальное. И дебильные фонарики на рукавах.

Она пролистала ряды: кричащие цветочные принты, будто обои из дешёвого кафе, мерцающая, жуткая парча, в которой можно было бы сыграть злую волшебницу в школьном спектакле. Или полная противоположность — бесформенные балахоны из грубого трикотажа, чей крой был способен полнить даже балерину. Эти вещи словно кричали: «Ты уже и так толстая, так будь ещё толще! Спрячься в мешке или, наоборот, кричи о себе этим ужасным горошком!».

Наконец, почти отчаявшись, она выудила с дальнего конца рейлинга платье. Простое, тёмно-зелёное, с завышенной талией и драпировкой на груди — казалось, оно обещало хоть какое-то подобие силуэта. На бирке значилась цена, от которой заныло под ложечкой, но она была уже готова заплатить за иллюзию нормальности.

Продавщица — юная, тощая, с маской профессиональной приветливости на лице — вручила ей номерок примерочной. Её взгляд скользнул по платью, по Полине, и в глазах мелькнуло что-то знакомое: смесь скуки и снисходительного сочувствия.

Примерочная была крошечной камерой с тремя зеркалами, сходящимися под убийственным углом. Три Полины. С трёх сторон. Без возможности скрыться. Она медленно, как перед казнью, сняла брюки и блузку. Тело в свете холодных ламп казалось чужим — бугристой, незнакомой территорией. Складка на животе, стёртые ляжки, оплывшие бока — всё было выставлено на всеобщее (пусть и своё собственное) обозрение. Она отвернулась, натягивая платье.

Ткань оказалась тоньше, чем ожидалось. Она облепила её, подчеркнув всё, что, по задумке драпировки, должна была скрывать. Завышенная талия легла ровно на самое широкое место живота, создав иллюзию шестого месяца беременности. Зелёный цвет, казавшийся благородным на вешалке, в свете люминесцентных ламп приобрёл больничный, трупный оттенок.

Полина посмотрела в зеркало, и её накрыло волной чистой, физиологической тоски. Это была не просто некрасивая вещь. Это было издевательство. Ткань морщилась в странных местах, подмышками топорщились нелепые пузыри, а драпировка на груди бессильно провисла, образуя не элегантную складку, а бесформенную вмятину.

В дверь постучали.

— Ну как, село? — послышался сладкий голос продавщицы.

Прежде чем Полина успела ответить, дверь приоткрылась. Продавщица заглянула, её взгляд быстрее молнии пробежал по отражению, оценил, просуммировал. И на её лице расцвела та самая, тренированная, липкая улыбка.

— Ой, знаете, вам так идёт! — воскликнула она с фальшивой теплотой. — Правильно, что не прячете себя! Очень женственно!

Каждое слово было отравленным шипом. «Идёт» — ложь, настолько очевидная, что её даже не хотелось оспаривать. «Не прячете…» — намёк на то, что всё, что она обычно носит, является стыдливым прикрытием. И этот апогей — «женственно». Слово-убийца. Слово, которое в её устах по отношению к этому уродливому зелёному савану звучало как насмешка. «Женственность» в их понимании равнялась «демонстрации жира в максимально невыгодном свете».

Полина встретила её взгляд в зеркале. В её собственных глазах стояла не боль, а холодная, ясная ярость.

— Это, — сказала Полина тихо и очень чётко, — жуткая жуть, — и по-снейповски подняла одну бровь.

Она знала о тавтологии и намеренно её употребляла, потому что иногда только усиление могло передать степень катастрофы.

Продавщица моргнула, улыбка вялой улиткой поползла вниз:

— Ну, я… я просто хотела…

— Я так и подумала, спасибо, — оборвала её Полина и захлопнула дверь.

Она ещё минуту стояла, глядя на тройное отражение в зелёном уродстве. Женственно. Женственность, оценённая в одиннадцать тысяч триста рублей и одобренная тощей девочкой, которая видела в ней не человека, а проблему размера, которую нужно было решить с помощью нелепой тряпки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.