Дом Иова. Пьесы для чтения

Эпизод 27

Розенберг: Ушел?

Брут: Как видишь. (Швыряет простыню за стойку, негромко, сквозь зубы). Скотина…

Николсен: Жаль, господин Брут, вы не слышали, как господин пастор рассказал нам про хохочущие Небеса.

Брут (поставив на стойку огромный стакан): А вы больше слушайте все эти глупости, господин корреспондент. (Наливая себе полный стакан виски). Если бы вы жили здесь, то слушали бы этот бред не реже одного раза в неделю, как слушаем его мы. (Медленно пьет, вызывая восхищение Николсена).

Небольшая пауза.

Николсен: О-о…

Вербицкий (укоризненно): Брут!..

Брут (ставя на стойку пустой стакан): Плевать.

Вербицкий: Скажи это своей печени.

Николсен: Да вы просто герой, господин Брут!

Брут: Глупости, господин корреспондент… По-вашему, если человек выпивает полпинты виски, чтобы поправить свое настроение, то он уже герой?.. А я думаю, что герой – это тот, кто плевать хотел на все эти выдумки про призраков и про хохочущие Небеса, потому что он хорошо знает, что надо доверять не церковным крысам, а своим собственным глазам, которые видят все так, как есть, в чем, черт возьми, можно легко убедиться, стоит только открыть их и посмотреть вокруг… (Выходя из-за стойки). А разве нет? (Показывая пальцем). Вон, Розенберг. А вон Гонзалес. Вон море. А там – бильярдная, белые шары и зеленое сукно… Все просто, все понятно, все достоверно. Чтобы быть героем, надо только научиться говорит «нет» своим собственным фантазиям, чтобы самому случайно не поверить в какую-нибудь глупость, вроде того, например, что Иерусалим самый красивый город в мире…

Розенберг (не отрываясь от шахматной доски): Кто это тебе сказал?

Брут: Зибельман, когда мы прощались… Старый козел расписывал этот Иерусалим так, словно построил его собственными руками. А откуда мне знать, есть ли он действительно или все это одни только выдумки, и никакого Иерусалима на самом деле нет, и никогда не было?.. Тем более что я могу спросить – зачем мне вообще забивать себе голову этим Иерусалимом, если до него не добраться даже в самом глубоком сне?.. Зачем он мне, если независимо от того, есть он или нет, я все равно буду каждый день смотреть не на него, а на это море и на этот булыжник, который положен почти триста лет назад и сомневаться в котором у меня, слава Богу, нет никаких оснований?..

С улицы вновь раздается вой собаки.

(Злобно). Грязная тварь!.. Бутылку первоклассного коньяка тому, кто утопит эту чертову шавку!

Розенберг: Оставь, собачку в покое, Брут. Она воет, потому что ей одиноко.

Брут: Так пойди и составь ей компанию!

Николсен (негромко, Бруту): Вы это серьезно?.. Насчет коньяка?

Следователь (поднимаясь из-за своего стола, решительно): Знаете что, господин Брут?.. Налейте-ка мне, пожалуйста, тоже чего-нибудь согревающего.

Брут возвращается за стойку.

Розенберг: И мне тоже.

Николсен: С вашего позволения и мне, господин Брут.

Брут наливает.

Вербицкий (оторвавшись от газеты): Между прочим, в Японии одна женщина родила четверых близнецов… Четыре близнеца – и все японцы. Представляю, какой шум они подняли… (Бруту). Налей-ка мне тоже чего-нибудь покрепче.

Брут: Вы что, сговорились? (Наливает).

Короткая пауза.

Следователь: Не хотелось бы вас огорчать, господа, но, похоже, что призрак вашего горячо любимого Дональда так и не появился.

Брут: Мы заметили.

Следователь: Тогда будьте здоровы. (Пьет, после чего возвращается за свой столик).

Небольшая пауза.

Бандерес (швыряя на стол карты): Все, все, все… Когда я с тобой играю, то мне кажется, что я сижу тут совершенно голый и даже без трусов… Пойду лучше погоняю шары. (Уходит в бильярдную).

Пожав плечами, Осип тасует и раскладывает карты.

Одновременно на верхней площадке лестницы появляется Тереза. Медленно спускается вниз. Пауза.

Эпизод 28

Тереза (спустившись): Все, как и прежде… Господин Вербицкий, господин Розенберг, господин следователь....

Розенберг: Добрый вечер, мадемуазель.

Тереза (подходя): Добрый вечер, господин Розенберг… Не притворяйтесь, что вы не помните, что мы здоровались с вами сегодня уже четыре раза… (Бруту). Все хорошо, папа?.. Надеюсь, ты больше никого не застрелил?

Брут: Было бы лучше, если бы застрелил.

Тереза: Какой ты у нас сегодня нервный, просто ужас… А вот мне приснился сейчас смешной сон…. (Смеется). Господи, какая ерунда!.. Мне приснилось, что господин Вербицкий прочитал в своей газете, что какая-то женщина в Японии родила четверых близнецов, а господин следователь сказал, что родить четырех японских близнецов – это дело чести каждого патриота, который любит свою родину…

Следователь: Я уверен, что я ничего подобного не говорил, мадемуазель.

Тереза: Нет, вы говорили, но только во сне.

Розенберг: И давно вы видите вещие сны, мадемуазель?

Тереза: По-вашему, этот сон вещий?

Розенберг: Самым натуральным образом. (Вербицкому). Покажи-ка мадемуазель газету, Вербицкий.

Вербицкий (протягивая Терезе газету): Вот здесь.

Короткая пауза. Тереза читает заметку.

Тереза (отдавая газету): Как странно.

Розенберг: Не правда ли, мадемуазель?.. А я всегда говорил – что бы там не утверждала наука, мы все равно живем в мире, полном загадок… Возьмите хотя бы меня… Вот уже несколько дней у меня в голове вертятся какие-то глупые стихи, которые я не только никогда не учил, но даже никогда не читал…Неплохо, правда?.. Однажды утром ты просыпаешься и вдруг находишь в собственной голове какие-то сомнительные вирши, о которых не знаешь даже, как они туда попали. Но при этом они распирают тебя изнутри и требуют, чтобы ты немедленно открыл рот и прочитал их так, словно ты только на это и годишься.

Вербицкий: Не вздумай, Розенберг.

Розенберг: Всего две строчки, если позволит мадемуазель.

Вербицкий: Скажите ему, мадемуазель.

Тереза: Конечно, пусть читает… Читайте, господин Розенберг.

Вербицкий: Ради Бога!

Розенберг: Мне кажется, что если я этого не сделаю, они меня просто разорвут на части!.. (Читает). Теперь… (Перебивая себя). Эти стихи начинаются со слова "теперь".

Брут: Мы бы догадались.

Розенберг: Теперь как раз тот колдовской час ночи… Когда гроба зияют и заразой… Ад дышит в мир; сейчас я жаркой крови… Испить бы мог и совершить такое… Что день бы дрогнул… У тебя такое лицо, Вербицкий, как будто ты сейчас? (Рвет ворот рубашки). Чертовы вирши… Я просто чувствую, что если я их сейчас не выпущу, то они меня просто придушат… (Читает, подходя то к Бруту, то к Вербицкому, то к следователю). Как все кругом меня изобличает… И вялую мою торопит месть!.. Что человек, когда он занят только сном и едой? Животное, не больше… Тот, кто нас создал с мыслью столь обширной… Глядящей и вперед, и вспять, вложил в нас… Не для того богоподобный разум… Чтоб праздно плесневел он. То ли это… Забвенье скотское, иль жалкий навык… Раздумывать чрезмерно об исходе… Мысль, где на долю мудрости всегда… Три доли трусости, – я сам не знаю… Зачем живу, твердя: "Так надо сделать". Раз есть причина, воля, мощь и средства… Чтоб это сделать… (Негромко). А?.. Чтоб это сделать… Чтоб сделать – это…

Брут: Что сделать?

Розенберг (опускаясь на стул, глухо): Не знаю… Это.

Вербицкий: Тогда заткнись. (Терезе) Простите, мадемуазель.

Тереза: Ничего, я уже привыкла. (Розенбергу). Браво, господин Розенберг. (Проходит по сцене, затем подходит к столику, за которым сидит Осип). И как наши успехи?

Осип: Как видишь, не жалуемся.

Тереза: Значит, мир?

Осип: Мир.

Тереза: Вот и прекрасно… А что говорят карты?

Осип: Что жизнь продолжается.

Тереза: А еще?

Осип: Что некоторые люди смертны.

Тереза: Только некоторые?.. А как же остальные?

Осип: Про остальных им почему-то ничего не известно.

Тереза: А тебе?

Осип: И мне.

Тереза (оборачиваясь на звук дверного колокольчика): Кто это еще?

Эпизод 29

Дверь на улицу быстро распахивается и на пороге возникает фигура Пастора. Какое-то время, он стоит, прислонившись к дверному косяку, держась за сердце рукой и тяжело дыша. Небольшая пауза.

Брут (выходя из-за стойки): Я ведь вас предупреждал, святой отец…

Пастор (задыхаясь): Пожарная часть горит… Уже каланча занялась!.. Полыхает, как свечка…

Брут: Не может быть! (Бросается к окну).

Вслед за Брутом к окну бросаются остальные присутствующие.

Смотри-ка. И правда что-то горит…

Розенберг: Только этого нам не хватало.

Брут: Ну, Вербицкий…

Вербицкий: А при чем здесь, интересно, Вербицкий?

Пастор: Поспешите, дети мои. Может быть, там требуется ваша помощь…

Брут: Сейчас, сейчас, сейчас, святой отец… Дайте только собраться с мыслями… (Звеня ключами, возвращается за стойку бара).

Розенберг: А ведь это, господа, последний архитектурный шедевр Джона Пакста… Ну, надо же!.. (Вербицкому). Ты идешь?

Вербицкий: Сейчас.

Пастор: Ох, сердце… Побегу, ударю в колокол… (Убегает).

Николсен: Идемте? (Терезе, протягивая руку). Мадемуазель?

Тереза: (Осипу). Ты идешь?

Осип: Конечно.

Тереза: А ты, папа?

Брут: Минутку. (Звеня ключами, пытается закрыть денежный ящик). Чертов замок!

Осип (заглянув в бильярдную). Слышишь, Бандерес?.. Каланча горит. Пошли, посмотрим.

Следователь (складывая в папку бумаги): Если можно, подождите меня тоже.

Тереза: Папа, ты идешь?

Брут: Идите, я сейчас.

Тереза: Господин следователь. Догоняйте. (Уходит под руку с Николсеном и Осипом).

Брут (борясь с ключами): Чертов замок!..

Бандерес (появляясь на пороге бильярдной): Ну что тут у вас?

Розенберг: Пожарная часть горит… Вон, Вербицкий накаркал… Ну что, идем, наконец?

Бандерес: Надо пойти посмотреть. (Уходит вместе со следователем).

За окном неожиданно вспыхивают отсветы далекого пожара.

Брут (справившись, наконец, с ящиком): Ты только посмотри, как полыхает. Странно, что Гонзалес раньше ничего не заметил. (Гонзалесу). Ты что, проспал?

Гонзалес мычит.

Розенберг: Пошли, пошли.

Брут: Не волнуйся, без нас не сгорит. (Кричит). Александра!.. Александра!..

На пороге появляется сонная Александра.

Присмотри-ка тут, пока нас не будет. Мы скоро вернемся.

Александра: Хорошо, господин Брут… А что случилось?

Брут: Ничего. Пожарная часть горит.

Александра: Ах!

Вербицкий: Не бойтесь, мадемуазель. До нас не дойдет. (Быстро уходит вместе с Брутом и Розенбергом).

Эпизод 30

Пауза.

На сцене остаются Александра и Гонзалес.

Александра медленно идет по сцене между столиками, время от времени ставя на место стулья, пока не оказывается возле сидящего у окна Гонзалеса.

Александра: Смешно, правда?.. Побежали на пожар, как маленькие дети… (Протянув руку, дотрагивается до шторы). Тебе нравится такой цвет?..

Гонзалес мычит.

Неужели нравится?.. А по-моему, он сюда совсем не подходит. Тут нужен красный или оранжевый. Или, в крайнем случае, темно-желтый, но только, конечно, не такой как этот…

Гонзалес мычит.

(Вновь идет по сцене между столиками, негромко). Если бы я была здесь хозяйкой, то устроила бы все по-другому… Вместо штор можно было бы повесить жалюзи, а вместо этой глупой люстры – несколько бра, потому что люди любят полумрак и не хотят, чтобы вокруг было слишком много света… Ну, конечно… Ведь никто не хочет, чтобы все видели твои морщины, прыщи и вторые подбородки… (Медленно идет по сцене).

Короткая пауза.

А тут я бы поставила несколько кресел… Знаешь, таких бархатных, с высокими спинками, так что когда человек сидит, его не видно ни с боков, ни со спины… Я видела такие в городе, в какой-то кофейне, когда мы ездили хоронить дядю… (Остановившись в центре сцены). А потом я бы все покрасила здесь в розовый цвет. И потолок, и стены, и пол. И постелила бы розовые скатерти с розовыми салфетками, а еду подавала бы на розовой посуде, а кофе – в розовых чашечках… Как замечательно! (Негромко смеется).

Гонзалес мычит.

Жаль только, что я никогда не буду здесь настоящей хозяйкой, как, например, мадемуазель Тереза?.. А знаешь почему?.. Потому что я скоро выйду замуж за одного генерала, с которым мы обручились прошлым летом… У него есть огромный замок на Южном озере и трехэтажный дом в столице, и когда он меня увидел, то сразу спросил, не хочу ли я стать его женой… (Негромко смеется).

Гонзалес мычит

Только никому не говори об этом, потому что если господин Брут узнает, что я тебе это рассказала, он будет ругаться… Ты ведь знаешь, какой он суеверный, наш Брут. Думает, что если что-нибудь заранее скажешь, то оно уже никогда не исполнится. Поэтому он просил меня, чтобы я никому ничего не говорила до тех пор, пока мой генерал не вернется с войны… Ты даже представить себе не можешь, сколько у него врагов! Поэтому лучше, если мы будем держать язык за зубами. Верно, Гонзалес?

Гонзалес мычит и размахивает руками.

Ах, если бы ты только видел, какой у него замок, в котором мы будем жить!.. Двадцать больших комнат и все выкрашены в мой любимый розовый цвет, так что от этого может даже закружиться голова!..

Гонзалес мычит.

Видишь теперь, как мне повезло?.. А знаешь, почему?.. Потому что Бог всегда помогает тем, у кого трудная жизнь и кому не у кого попросить помощи.

Гонзалес сердито мычит.

Только не говори, пожалуйста, что Он далеко и ему нет до нас никакого дела, как говорит этот противный Розенберг… Он все-таки Бог, значит – видит все, что твориться на земле. И тебя, и меня, и даже собаку Розенберга, хотя все, что она умеет – это лаять и гадить под нашей дверью…

Гонзалес мычит и машет руками.

А хочешь, потанцуем, пока никого нет?.. Я, наверное, уже сто лет ни с кем не танцевала… (Подходя). Хочешь?

Гонзалес мычит.

Ну, что ты испугался, дурачок?.. Это же совсем не страшно… Дай-ка мне руку… Смотри, кладешь ее сюда, а в другую берешь мою… Вот так… А теперь, ведешь меня до окна, а потом обратно… Раз-два-три… Раз-два-три… Только не надо торопиться… Смотри… Раз-два-три… Раз-два-три… (Напевает, ведя за собой Гонзалеса, который с трудом переставляет непослушные ноги). Тра-та-та-та-та… Тра-та-та-та…

Гонзалес мычит.

Тра-та-та-та-та… Тра-та-та-та… (Внезапно остановившись). Знаешь что, Гонзалес?.. Тут совсем нет места… Давай-ка, мы пойдем с тобой лучше на улицу…

Гонзалес мычит.

Не упрямься. Давай руку. Пойдем… (Ведет Гонзалеса к двери). Когда я выйду замуж, то куплю тебе желтый пиджак и белые брюки, чтобы тебе не стыдно было показаться на людях…

Гонзалес мычит.

И еще золотые часы, чтобы ты всегда знал, который час. (Исчезает вместе с Гонзалесом за дверью).

Звенит вслед ушедшим дверной колокольчик.

Очень долгая пауза.

Сцена пуста. За окном – всполохи далекого пожара.

Неожиданно тишину нарушает музыкальный аккорд, который начинает уже знакомую зрителю мелодию. Но на этот раз он звучит громче, торжественней и чище. Это играет висящая на стене шарманка Ицхака Великолепного, следуя божественному обетованию о приходе в мир Машиаха.

Длится пауза.

Шарманка играет.

Медленно гаснет свет.

Занавес

По дороге в Дамаск