Моше и его тень. Пьесы для чтения

Еврейская пьеса в одном действии

Действующие лица:

Этингоф

Анна

Бог

Кабинет Этингофа. Кресла, стулья, диван. На стенах – несколько застекленных фотографий. Небольшой письменный стол с настольной лампой под зеленым стеклянным абажуром и пишущей машинкой. На журнальном столике – телефон. В глубине сцены – ведущая в коридор дверь. Еще одна дверь – в кладовку – расположена у левой кулисы. Возле нее – раздвижная белая ширма. Везде идеальная чистота.

Из глубины комнаты появляется Этингоф. Кажется, что он стар, растрепан и сердит. На нем длинный цветастый халат. Настороженно прислушиваясь, подходит к шкафчику возле стола и пытается аккуратно открыть верхнюю дверцу, которая неожиданно громко скрипит.

Этингоф (шепотом): Черт!..

Быстро распахивает створки шкафа и достает из него бутылку вина и рюмку. Одновременно из-за приоткрытой двери в кладовку раздается негромкий кашель.

(Наливая, в сторону кладовки). Можешь не кашлять. Я тебя вижу… (Быстро опрокидывает рюмку и сразу же наливает следующую).

Из кладовки появляется Бог. Клетчатая фланелевая рубаха, старые джинсы, седые волосы собраны на затылке пучком. Похож на старого рокера.

Бог: Я только хотел тебе сказать, Этингоф, что пить до обеда – это еще, куда ни шло, но после, извини, это уже форменное свинство.

Этингоф: Возможно. (Быстро выпивает и сразу же наливает следующую).

Бог: Между прочим, это уже третья… Мне кажется, ты плохо кончишь, Этингоф… Случайно, не забыл, что у тебя сердце?

Этингоф: А еще печень, почки, легкие и желудок… И все это счастье благодаря тебе… Будь здоров. (Пьет).

Бог: Ладно. Я тебя предупредил. (Уходит в кладовку)

Этингоф (вслед ушедшему): Спасибо за заботу… (Наливает). Между прочим, когда ты творил этот чертов мир, я тебе не мешал… (Быстро пьет).

Бог (вновь появляясь на пороге): Когда я творил этот чертов мир, то еще не знал, что в нем заведутся такие экземпляры, как ты.

Этингоф: Ох, ох, ох… Не хотелось бы тебя огорчать, Всемогущий, но только такие экземпляры, как я обыкновенно заводятся, когда Всевышнему нечего сказать своему народу, кроме глупости и общих мест…Что, съел?

Неожиданно резко звонит телефон.

О, Господи! (Быстро накрывает телефон подушкой и захлопывает дверцы шкафа). Меня нет.

Бог: Между прочим, это Фрида Марковна… Она звонит, чтобы узнать о твоем здоровье. И при этом, боюсь, у нее опять плохое настроение.

Этингоф (почти лихорадочно): Вот и поговори с ней!.. Расскажи, какая у меня температура и все такое… У тебя это хорошо получается… Ну, давай же, давай, чего ты ждешь?

Бог: Обыкновенно я являюсь людям во снах, а не в телефонных разговорах, если ты не забыл.

Этингоф: Плевать!.. Скажи ей, что я пью все лекарства и хожу на улицу только в теплых носках.

Телефон звонит.

Ну!

Бог (схватив телефонную трубку): У аппарата!

Короткая пауза.

Что значит, мог бы побыстрей?.. Скажи спасибо, глупая женщина, что я вообще поднял трубку!.. (Швырнув трубку, Этингофу). Нет, ты видел?.. Мог бы побыстрей!..

Этингоф негромко хихикает.

Не вижу ничего смешного…

Этингоф хихикает.

Тем более, когда ты собирался на ней жениться, я тебя предупреждал.

Этингоф: Это было сорок лет назад. Откуда мне было знать, как все это обернется?

Бог: Надо было у меня спросить.

Этингоф: Глупости.

Бог: По-твоему, это глупости?.. Восемь лет лежать в могиле и при этом умудряться звонить каждый день, чтобы устроить очередной скандал, это, по-твоему, глупости?

Этингоф (наливая): Ничего, я уже привык… Тем более, все знают, что если Фрида Марковна чего-нибудь захочет, ее не остановит даже Преисподняя… Твое здоровье. (Пьет).

Вновь звонит телефон. Короткая пауза.

Ну, вот… Я же говорил. (Быстро накрывает телефон подушкой). Хотел бы я посмотреть на того, кто сумеет в таких условиях написать хотя бы одну строчку… (Присаживаясь за столик, на котором стоит пишущая машинка с вложенным листом бумаги, нервно). Вот, пожалуйста… Она сказала… Она сказала… Что, интересно?.. Что мы пойдем с тобой в луга?.. В леса?.. В поля?.. (Богу). Вот видишь?.. Ты опять сбил меня своими глупыми разговорами, а, между прочим, все, что мне оставалось – это дописать последнюю фразу!.. (Глухо). Она сказала… сказала… сказала… (Сквозь зубы). Болтливая дура…

Бог: Если хочешь знать мое мнение, то она сказала: «Возлюби Господа Бога Твоего всем сердцем твоим и всем помышлением твоим, потому что это хорошо».

Этингоф (вяло): Сгинь… Она этого не говорила.

Бог: Тебе, конечно, виднее. Но мне почему-то кажется, что ты так говоришь только потому, что сам никогда и никого кроме себя не любил.

Этингоф: Можешь говорить все, что хочешь, мне это совершенно все равно. (Доставая из кармана халата расческу, сердито). Ты прекрасно знаешь, что если бы я хотел, то мог бы легко возразить тебе по существу. Но я не считаю это необходимым. (Расчесывает бороду).

Бог молчит.

(Сердито). Ну, что ты встал передо мной, как вопросительный знак?.. Я говорю о своей куколке, неужели не понятно?.. О моей пластмассовой куколке, в которую я был влюблен, когда мне было пять лет… Или ты это тоже забыл?.. Ну, конечно. Ты ведь помнишь всегда только то, что тебе удобно… А, между прочим, я любил ее как сорок тысяч братьев!

Бог молчит.

(Кричит). Да, да, да!.. Мне было пять лет, и я был влюблен в мою маленькую, пластмассовую куколку с голубыми глазами! В маленькую голенькую куколку, с которой я не расставался ни на минуту, пока ужасный рок не разлучил нас… Только не делай вид, что ты слышишь это в первый раз!.. Мне было пять лет, и она жила у меня в кармане шубы, потому что на улице была зима, и я заворачивал ее в платок, чтобы ей было тепло… (Продолжая расчесывать бороду). А ты говоришь, что я никого не любил… Да, что ты понимаешь в любви!.. Когда я думал, засыпая, что завтра снова буду держать ее в руке, мне становилось тепло, и я видел сны, которые уже никогда не снились мне после… (Глухо). А потом она исчезла… (С остервенением расчесывает волосы). Исчезла… Как не бывало…

Бог: Между прочим, ты сам ее и потерял… Оставил на скамейке в парке и даже не вспомнил о ней.

Этингоф (глухо): Мою куколку!..

Бог: На скамейке, в холоде, в снегу, под ледяным ветром.

Этингоф: Мою куколку!

Бог: Можешь даже не сомневаться. В самый мороз, в конце декабря… Только не изображай, пожалуйста, из себя убитого горем Ромео. (Исчезает в кладовке).

Этингоф (страдая): Моя куколка… (Вытирает лицо платком, затем кричит, повернувшись к кладовке). Я уверен, что это ты во всем виноват!.. Ты все подстроил, чтобы потом тебе было удобней всю жизнь мучить меня и есть мое сливовое варение!.. (Сквозь зубы). Чертов демиург!..

Бог (вновь появляясь на пороге кладовки с банкой варения в руках): Объясни мне, ради Бога, Этингоф, почему стоит только чему-нибудь случиться, как немедленно все валят все на Бога?.. (С набитым ртом). Сортир засорился – Бог виноват. Президент – скотина, опять же Бог попустил. Дождя нет – Бог пожадничал… Знаешь, иногда мне начинает казаться, что вы все действительно произошли от какой-нибудь грязной и капризной обезьяны, которая умеет только попрошайничать и обижаться… (Поворачивается, чтобы вернуться в кладовку, но на пороге останавливается). Между прочим, давно хотел тебе сказать… Если перед тем, как ставить на огонь сливы, ошпарить их кипяточком, то кожица становится нежной и не такой твердой… И, пожалуйста, не надо так сильно набивать банку мякотью, потому что некоторые любят, чтобы сиропчику было побольше, а мякоти поменьше… Запиши, чтобы не забыть.

Этингоф: Непременно.

Бог: И не надо разговаривать со мной таким тоном, как будто это я виноват во всех твоих несчастьях… В конце концов, от того, что ты потерял когда-то свою игрушку, ничего страшного не случилось. Мне кажется, даже наоборот… Посмотри, ты стал известным человеком, научился читать и писать, а иногда даже можешь связно излагать свои мысли, чем не могут похвастаться многие члены Союза писателей… Ну, разве думал ты, когда гулял со своей игрушкой, что придет время, и ты напишешь роман про бабочек и станешь почти классиком?

Этингоф (глухо): К черту бабочек…

Бог: Согласен… (Идет в сторону кладовки, но затем останавливается). А кстати. Чуть не забыл… Сейчас к тебе придет одна женщина. Так что имей в виду…

Этингоф: Обязательно. (Помедлив, так словно до него не сразу дошел смысл услышанного). Что ты сказал?

Бог (намереваясь уйти): Ничего.

Этингоф: Не лги… Ты сказал – сейчас к тебе придет женщина… Я ведь не ослышался?..

Бог: Допустим.

Этингоф (поднимаясь на ноги, взволновано, негромко): Это воздушное, гладкое, приятно пахнущее, мелодичное, ослепительное?.. Чистое, гармоничное, прозрачное словно лед… Я тебя правильно понял, дармоед?..

Бог: Не груби.

Этингоф (взволнован): Это медовое, молочное, пронзительное, напоминающее увертюру… (Идет по сцене). Да, ты хоть знаешь, что это такое?.. Хотя откуда тебе это знать, если в голове у тебя одно только сливовое варение, да еще эти дурацкие заповеди, без которых все давно прекрасно научились обходиться!.. (Быстро поправляется). Виноват!.. Виноват… Без всех, кроме, одной… (Смеется). Плодитесь и размножайтесь!.. (Задушевно). Не хотелось бы тебя огорчать, но боюсь, что ничего лучше этого ты уже не придумаешь.

Бог: Она придет не для этого.

Этингоф (разочарован): Нет?.. Но тогда для чего?..

Бог: Она придет, чтобы взять у тебя интервью, Этингоф.

Этингоф: О, Господи!.. (Хихикает). А я разве говорю тебе о чем-нибудь другом?.. (Понизив голос). Может быть, тебе это до сих пор неизвестно, но если женщина приходит к одинокому мужчине для того чтобы взять у него интервью, то это почти наверняка значит, что она готова немедленно принять участие в исполнении той заповеди, о которой мы только что с Тобой говорили.

Короткая пауза. Бог и Этингоф смотрят друг на друга.

(Кричит). Плодиться и размножаться!

Бог (страдальчески, зажав уши): Этингоф!.. Я тебя умоляю… Это совершенно необязательно.

Этингоф (возбужден): Ну, не скажи…

Бог: Говорю же тебе, она придет не для этого.

Этингоф: Иногда мне начинает казаться, что ты мне просто завидуешь… Лучше скажи, как ее зовут?.. Надеюсь, это не какое-нибудь вульгарное имя, от которого потом хочется почистить зубы?

Бог: Ее зовут Анна.

Этингоф: Можешь мне не верить, но почему-то я так и подумал… Анна… (Громко). Анна… (Нежно). Анна… (Страстно). Анна-а-а… (Кричит, глядя на Бога). Анна!..

Бог: Не знаю, как ты, Этингоф, но если бы я был на твоем месте, то еще бы сто раз подумал, прежде чем пускать на порог незнакомую женщину… И потом… Зачем тебе, скажи на милость, это глупое интервью?.. Что это вообще за удовольствие рассказывать о своей личной жизни, как будто это действительно кому-нибудь может быть интересно?..

Этингоф (задет): Моя личная жизнь?

Бог: Твоя личная жизнь, сынок… Можешь мне поверить, но по моим сведениям никому в целом свете давно уже нет до нее никакого дела… Ну разве что мне.

Этингоф (хрипло): Никому?.. Ты сказал – никому в целом свете?..

Бог с деланным сожалением сокрушенно разводит руками.

А хочешь знать, почему?.. (Кричит). Потому что с тех пор, как ты явился сюда, прикинувшись страховым агентом, и поселился в моей кладовке, моя личная жизнь благополучно закончилась!.. От нее остались одни только воспоминания! (Разводя руками, с изумлением). Силы небесные!.. Ну, разве это не абсурд?.. Пять миллиардов идиотов носили бы тебя на руках, если бы ты осчастливил их своим присутствием, но ведь нет!.. Тебе обязательно надо было поселиться у Этингофа!.. У этого бедного еврея, за которого некому вступиться!.. У этого несчастного, которому даже не с кем переброситься парой слов, когда ему становится холодно и одиноко!.. Занять его кладовку, есть его варение, а когда к нему, наконец, захочет прийти женщина, то уговаривать его, чтобы он ее не пускал!.. (Кричит). Дудки!.. Сейчас же отвечай, когда она придет, если не хочешь оказаться на улице!..

Бог: Господи, Этингоф, зачем же так орать?.. Если тебе интересно, то она собиралась прийти между семью и половиной восьмого… Ради Бога.

Этингоф (смотрит на часы): То есть, прямо сейчас!.. Ты что, не мог мне сказать об этом раньше?

Бог: Если бы я поставил тебя в известность раньше, то ты бы радовался этому гораздо дольше, а твое разочарование было бы гораздо сильнее… Между прочим, если ты помнишь, вчера тоже было половина седьмого, но при этом никто, слава Богу, не пришел. Поэтому будем надеяться, что сегодня тоже никто не придет.

Этингоф (сбит с толку): Но ты только что сказал, что она придет сегодня?

Бог: Вот именно. Вы договорились на сегодня, а она не пришла вчера… Не надо быть Эйнштейном, чтобы догадаться, что у этих фактов есть какая-то причинная связь, которую может понять далеко не каждый…

Этингоф: Сгинь!.. (Кричит, топая ногами) Сгинь!.. Ты когда-нибудь сведешь меня с ума своей галиматьей!.. У всех фактов есть простое объяснение, в том числе и у этих!.. Простое объяснение, понятное всем!

Бог: Простое объяснение похоже на дешевую страховку, Этингоф. Сгорело на полмиллиона, а застраховался на сто рублей… Я ухожу. (Делает вид, что уходит).

Почти сразу из-за прихожей доносится звонок в дверь. Этингоф и Бог, замерев, молча смотрят друг на друга.

(Шепотом). Не открывай.

Этингоф (шепотом): Сгинь!.. Убирайся в свою кладовку, и сиди там, пока я тебя не позову…

Бог: Я тебя предупредил. (Быстро уходит).

Этингоф: Вон!.. И не вздумай подслушивать! (Лихорадочно причесывается, повернувшись к зеркалу на стене).

Между тем на пороге комнаты появляется молодая женщина. Это Анна. Не видя ее, Этингоф быстро поворачивается и оказывается в объятиях вошедшей.

Анна: Ой!..

Этингоф: А-а!..

Анна: Простите.

Этингоф (зацепившись за какой-то крючочек в платье вошедшей и пытаясь освободиться): Вы меня напугали!

Анна: Простите (Пытаясь вырваться). Кажется, мы за что-то зацепились…

Этингоф (дергаясь): Наверное, за какой-нибудь ваш крючочек… Ну-ка, ну-ка… (Кружит по комнате вместе с Анной). Видите, что получается, когда заходишь в открытые двери раньше времени.

Анна: Простите… Дверь была открыта, и я подумала, что можно войти.

Этингоф: Дверь была открыта, и вы подумали… Мне кажется, что вы немного поторопились… А что если бы вы попали не туда?

Анна (пытаясь освободиться): Простите. Я думала, что это специально.

Этингоф (копаясь в одежде): Зачем же специально… Это совсем не специально… А если бы вы ошиблись этажом?.. Знаете, какой маньяк нехороший тут над нами живет?.. Вот уж он бы, наверное, обрадовался, если бы вы к нему по ошибке зашли.

Анна: Какой ужас. Это правда?

Этингоф (дергая): Зачем же мне вас обманывать?.. (Дергает). Ну, вот и все, кажется… Уф-ф!.. (С некоторым сожалением расцепляется с Анной). Какой же у вас крючочек упрямый.

Анна: Как смешно получилось. (Одергивая платье). Вечно со мной что-нибудь такое случается. (Смеется). Здравствуйте.

Этингоф: Здравствуйте.

Анна: Меня зовут Анна.

Этингоф (пожирая Анну глазами): Вас зовут Анна и вы пришли, чтобы взять у меня интервью… Верно?

Анна (немного смущаясь): Да, это я.

Этингоф (подходя ближе и почти бесцеремонно разглядывая Анну): Я почему-то так и подумал… Ну, что же вы встали?.. Проходите… Садитесь в это кресло… Не бойтесь, я вас не съем.

Анна (опускаясь в кресло возле журнального столика): А я и не боюсь. (Озираясь по сторонам): Как тут у вас мило. Просто прелесть.

Этингоф: А знаете, почему?.. Потому, что я никогда не позволяю себе считать время, потраченное на уборку пустым времяпровождением, как некоторые…

Анна: Я тоже так считаю. (Заметив пишущую машинку). Ой, какая у вас тут пишущая машинка старая. Ей, наверное, уже сто лет, если не больше…

Этингоф: Вы не поверите, но на ней еще мой дедушка печатал.

Анна: Ваш дедушка тоже писателем был?

Этингоф: Мой дедушка революционером был. Он на этой машинке приговоры печатал для неудачников всяких.

Анна (трогает клавишу машинки): Как интересно!.. (Машинка щелкает и звенит) Ой!..

Этингоф: Это ничего, ничего.

Анна: Какое это должно быть счастье, быть пишущей машинкой такого знаменитого писателя… То есть, я хотела сказать, какое это счастье быть знаменитым писателем такой старой машинки… (Доставая из сумки блокнот и ручку). Это ведь, наверное, вы на ней новый роман пишите?.. И, наверное, опять про бабочек?

Этингоф: Нет, зачем же про бабочек?.. Я думаю, этот роман, скорее, про кузнечиков…

Анна: Какая прелесть!.. (Неуверенно). Но ведь они прыгают, кажется?

Этингоф: И еще как прыгают, я вам доложу… Иной раз смотришь, и только диву даешься, как они на своих тоненьких ножках скачут, как угорелые… Но самое интересное, представьте, что они никогда заранее не знают, где им суждено приземлиться, а все равно прыгают… (Загадочно). Вы понимаете?

Анна: Как интересно… Так значит, вы об этом роман пишите?

Этингоф: Я именно об этом пишу… Видите?.. Осталось только одну фразу дописать, последнюю. А это, поверьте мне, совсем не так просто.

Анна: Я тоже почему-то так всегда думала, что это совсем не так просто, последнюю фразу написать.

Этингоф (подходя к кладовке, в приоткрытую дверь): А особенно, когда тебе постоянно ставят палки в колеса и отрывают от работы разными глупостями… (Захлопывает дверь). Вы лучше расскажите мне, откуда у вас такой загар прекрасный?.. Вы, наверное, в солярий ходите?

Анна: Ну что вы, в солярий. Это еще с лета остался.

Этингоф (разглядывая загар): Я так и подумал, когда вас увидел, что это с лета, потому что летний всегда более естественно выглядит, чем искусственный… (Тоном беспристрастного наблюдателя). Вот как у вас, допустим. (Медленно обходит вокруг сидящей Анны, сквозь зубы). Чудесный, чудесный загар, на чудесной и прозрачной коже… (Решительно). Только не надо, пожалуйста, этого стеснятся. Зачем?.. Природа учит нас быть смелыми и раскованными… Знаете, кто это сказал?

Анна: По-моему, это кто-то из великих сказал. Я раньше знала, а потом забыла.

Этингоф: Это я сказал. А потом уже все остальные стали повторять, кому не лень… (Опускаясь в кресло напротив Анны). Вы даже и представить себе не можете, милая Анна, как это неприятно, когда все эти жалкие люди только и делают, что повторяют за тобой все, что ты ни скажешь!.. Как попугаи, ей-богу.

Анна записывает.

Что же удивляться тому, что иногда меня неприятно поражает, что в мире кроме меня существуют еще какие-то люди, о которых мне и знать-то ничего не хочется!.. Мне кажется даже, что их существование, это просто какой-то скандальный факт, который следовало бы поскорее исправить… Ну, зачем, скажите на милость, нужны еще какие-то там Этингофы, если достаточно одного меня?.. (Поднявшись, медленно обходит Анну, оглядывая ее). Ну, я еще понимаю, женщины. Они могут украсить. Облагородить. Не спорю. (Останавливается за спиной сидящей и, привстав на цыпочки, пытается заглянуть в разрез блузки) Но мужчина?.. Это самодовольное, тупое и похотливое существо в вечно грязных носках, которые уже не поддаются стирке?.. Нет уж, извините… Пять миллиардов Этингофов – это уже слишком. Особенно, когда кто-нибудь из них покушается на твою жилплощадь, где он изволит ходить, кашлять, есть чужое сливовое варение и все время норовит показать тебе, что он лучше, чем ты, хотя об этом еще можно о-о-чень и очень поспорить!..

Анна (робко): Простите, вы это о ком-то конкретно говорите?

Этингоф (в сторону кладовки): Он знает, о ком я говорю… И не один он, представьте… Потому что все вокруг как будто сговорились считать, что все это в порядке вещей! Толпиться, толкаться, наступать друг другу на ноги, хамить, занимать все места в автобусе и все такое прочее… Только не говорите мне, что для вашего читателя будет немного трудно усвоить сразу такой сложный материал, так что было бы гораздо лучше, если бы я рассказал вам какой-нибудь вздор из моего детства или что-нибудь в этом роде!..

Анна: Наверное, это смешно, господин Этингоф, но я как раз хотела попросить вас рассказать нам что-нибудь из вашего детства… Что-нибудь такое забавное и поучительное.

Этингоф: Хотите, чтобы я рассказал вам что-нибудь о своем детстве? (Негромко смеется). А не боитесь, что вам от этого дурно станет?

Анна: Ну почему же дурно?

Этингоф: А потому, что если бы вы внимательно читали мою биографию, то знали бы, что я имел несчастье родиться в городе Орше… Вы хоть знаете, что это такое?

Анна: Мне кажется, это город такой.

Этингоф: Это кладбище такое… Кладбище, на котором среди прочего похоронено мое детство. И при этом, заметьте, вместе со всеми его жителями в придачу… Хотите, чтобы я рассказал вам про кладбище?

Анна: Но почему же обязательно про кладбище?

Этингоф: А потому что перед войной, милая барышня, там жили двадцать пять тысяч евреев. Агрономов, шоферов, строителей, продавцов, сельскохозяйственных рабочих, учителей, портных. Женщин, детей, стариков. Когда немцы ушли, там оставалось только четыре еврея, которые выжили, потому что догадались выдать себя за румын. Тысячи полторы успели во время убежать и среди них мои родители. Все остальные погибли. Все до одного. Нейхман Рав, сапожник. Мариам, его жена… Зользберг, учитель, со всей своей родней… Гриша-резник, со всей родней… Йоцик-резник со всей родней… Йодлик-резник, со всей родней…Василий Андреевич, который поменял фамилию Рабинович на Яблонский, потому что не хотел, чтобы его принимали за еврея… Блудлис Анна. Блудлис Татьяна. Блудлис Дора. Блудлис Марик. Соломон Грач. Хая Биндулис. Абрахам-сапожник и Абрахам-плотник и еще Абрахам-цирюльник, Абрахам доктор и Абрахам-переплетчик… Рав Шмуэль бен Дов и рав Михаэль бен Залман… Если хотите знать, я помню наизусть три тысячи имен, и если вы захотите, чтобы я вам их перечислил, то у меня уйдет на это целый день. Всего лишь три тысячи имен из двадцати пяти тысяч… Хава Ривкинсон, Миха Лозенгольд, Аарон Фальшенгольц, Моше Найман, у которого было десять детей, Соня Найман, старая Суламифь, у которой остался всего один зуб… Все умерли и только те, кто успели вовремя убежать, остались живы… (Неожиданно повернувшись, кричит в сторону кладовки). А теперь пусть он скажет мне, зачем надо было устраивать всю эту чертову бойню, от которой мы не оправимся и через сто лет?.. Через двести лет?.. Через тысячу лет?.. Эту чертову бойню без всякого смысла?.. Потому что нельзя же считать признаком большого ума, когда какому-то недоумку не нравится, что на свете есть люди, которые не едят свинину и заставляют своих детей учить Тору!.. Иди, объясни нам, если ты такой мастер все объяснять, зачем все сложилось так, как оно сложилось, как будто у тебя не было сил это остановить?..