- -
- 100%
- +
Они пожали друг другу руки, распрощались, и Жора отправился домой, окрылённый надеждой на Люсино спасение. Утром, получив из рук Татьяны Сергеевны документы на право посещать еврейское гетто, Жора с небольшим свёртком, в котором были продукты, подошёл к воротам, от которых недавно его прогнали полицаи. Но сегодня Жору поджидала скверная неожиданность. На ступеньках у входа в проходную стоял Грынька. Он улыбнулся, оскалив свои желтые зубы и, вдруг повернув голову к двери, прокричал:
– Володька, Аркадий, посмотрите, кто к нам пришкандыбал!
На крыльце появились Володька и Аркадий в форме полицаев с повязками на рукаве и трезубцем на форменном головном уборе. Они тоже, как и Грынька, с издевательской улыбкой разглядывали своего злейшего врага. Жора, не обращая на их явное пренебрежение к нему, уверенным голосом спросил:
– А кто тут у вас старший?
– Ну, я! – приосанившись, ответил Грынька. Жора медленно достал пропуск и подал ему. Грынька взял, прочитал, посмотрел на Жору, снова на документ, присвистнул, и произнёс неопределённо: «Ого!» – и показал документ Володьке, который тоже прогнусавил: «Во даёт!» – и возвратил Грыньке, который отдал пропуск Жоре, со словами: «Ну, ты и даёшь, едрёна вошь! Гляди, как пристроился, почти нас переплюнул! Ну, иди–иди к своей жидовке!». Он немного отошёл в сторонку, пропуская Жору, который не спеша прошёл мимо и направился по улице к тому ветхому домику, в котором жили дорогие ему люди. Наверное, никто так не радовался Жориному приходу, как радовались Люся, Сёма и мама–Сима. Ведь они уже потеряли надежду увидеть его, зная, что любые посещения категорически запрещены. Так что появление Жоры было для них неожиданностью и величайшей радостью, а мама–Сима радовалась вдвойне и Жориному приходу и продуктам, которые он принёс. Ведь они вот уже третий день живут впроголодь. Все магазины на территории закрыты, остался только один, где продают, а вернее, меняют капусту, картошку и сахарную свёклу на золотые кольца, серьги, часы, золотые цепочки, царские пятёрки и десятки, а у большинства всего этого не было, и люди были обречены на голодную смерть. Вот почему мама–Сима так обрадовалась тому, что принёс Жора. Люся подошла к нему, он сидел на одном из трёх стульев, обняла его и тихо спросила:
– Жоронька, ты не обидишься, если мы сейчас покушаем, а потом посидим вместе и пообщаемся?
Он заглянул в её такие дорогие для него глаза и ужаснулся, увидев, что там, где всегда искрилось счастье, радость, любовь и что-то необъяснимо прекрасное, теперь затаилась беспредельная тоска, усталость и тревога!
– Да, да! Какой может быть разговор?! Я посижу здесь, пока вы покушаете, а потом у меня будет очень серьёзный разговор с тобой, Сёмой и мамой, – Жора задумался над тем, что ждёт их в скором будущем. Он знал, но ничего не мог предпринять, кроме того, как спасти Люсю. Ему было тяжело осознавать своё бессилие по поводу Сёмы и мамы-Симы. Он сидел, опустив голову, уйдя в глубину своих тревожных мыслей, и очнулся только тогда, когда Люся, появившись в дверях кухни, сказала:
– Вот и мы! – за Люсей в комнату вошёл Сёма и мама–Сима. Она села на кровать, а Жора, Люся и Сёма, пододвинув стулья ближе к кровати, уселись тесным полукружком:
– А что ты к нам, Жоронька, так долго не приходил? – спросила Люся. – Мы тут уже потеряли надежду увидеть тебя, хотя знаем о том, что всякие посещения на территорию запрещены. Как же тебе удалось пробраться к нам, да ещё с продуктами? – Она не могла скрыть своей радости, что вот Жора снова рядом и уже казалось, что всё будет хорошо, и они снова будут все вместе.
Но действительность диктовала своё. Жора начал рассказывать о том, что произошло за это короткое время, как его прогнали от ворот и пригрозили оружием, как он познакомился с Татьяной Сергеевной, которая оказалась секретарём в городской полиции, и от которой он узнал, что начальником полиции, является никто иной, как Генрих Людвигович. До этого момента, все слушали Жору, не перебивая, и, как только он произнёс имя их учителя, то Люся тихо сказала:
– Вот сволочь!
– Ну, не скажи! – возразил Жора. – Мне, когда мы с ним беседовали, показалось, что он не тот, за кого себя выдаёт, и что в нём есть что-то загадочное и недосказанное. Он как-то проговорился, что многое не в его силах, чтобы предотвратить то, что творится вокруг. Но, самое главное – это то, что он предложил план, как отсюда вывезти тебя, Люся, – а затем, Жора обратился к маме–Симе и Сёме, и вас. Люся сразу же отказалась, заявив, что она не бросит маму и Сёму, и вообще ей не нравится то, что предложил этот, с позволения сказать, «добродетель». Она поднялась со стула, пересела на кровать, обняла маму и, заглядывая ей в лицо, сказала:
– Мы будем все вместе, я думаю, что всё обойдётся, и всё будет хорошо. Ведь я права?! Нам ни в коем случае нельзя покидать друг друга, ведь пока нам ничего не грозит, ведь это правда?! Но почему ты молчишь, мама? Скажи, что ты об этом думаешь?
Но мама–Сима почему-то молчала. В это время Жора сказал то, о чём раньше не хотел говорить, но теперь это было необходимо, и он сказал:
– Когда я подошёл к воротам, то на крыльце проходной стоял Грынька, а, когда увидел меня, то позвал Володьку и Аркадия. Все трое были одеты в полицейскую форму с карабинами и трезубцем на форменных фуражках. Оказалось, что они приняли дежурство, и старший в этой тройке – Грынька, который стал издевательски посмеиваться над моим приходом, но, когда я предъявил свой документ, выданный мне в полиции за подписью начальника, то реакция была совсем иная. Куда только делась их спесь! Всё это хорошо, но от этих мерзавцев можно ожидать любую подлость и любое преступление! Вот почему тебе, Люсенька, надо воспользоваться тем, что предлагает Генрих Людвигович, просто необходимо!
Он поочередно посматривал на каждого, ожидая ответа на то, что он только что рассказал. А Люся смотрела на маму-Симу глазами, в которых затаился страх, в ожидании, что скажет она, а Сёма смотрел то на Люсю, то на маму и, как видимо, ждал решения создавшейся проблемы, и мама–Сима в задумчивости, как бы сама с собой, начала говорить:
– Я не верила, я не могла поверить, что могут убивать людей безнаказанно, просто так для своего развлечения, до тех пор, пока не увидела своими глазами, как убили Басю, которая несла облегчение людям, которая никому не сделала зла, а только добро, и её убили, и никто не несёт ответственности за это убийство, и только потому, что оно узаконено. Оно охраняется и поощряется тем же законом убийц! Я долго анализировала то положение, в котором в настоящее время находится всё еврейское население города, и пришла к выводу, нет, я просто уверена, что нас всех, живущих за колючей проволокой, вскоре начнут убивать! Да! Да! Я в этом уверена! Так вот, Люсенька, я считаю, что необходимо воспользоваться возможностью вырваться отсюда, невзирая на то, от кого исходит инициатива и помощь, которую нам предлагают. Тебе нужно согласиться, и, чем скорее это свершится, тем лучше для тебя и для нас всех, а, если удастся и нам с Сёмой вырваться, то это будет просто чудом! Но первой должна быть ты. Вот всё, что я хотела сказать.
В комнате воцарилась тишина. Все молчали, ожидая, что скажет Люся. Она медленно встала с кровати, где сидела вместе с мамой, подошла к Жоре, встала за спинкой стула, на котором он сидел, положила ладони ему на плечи и, склонившись, тихо сказала:
– Я согласна.
После этого она подошла к кровати и села рядом с мамой, как и сидела раньше.
Жора шёл в полицию, чтобы сообщить о Люсином согласии. Он радовался, он знал, он спасёт её, он спасёт Люсю, он спасёт свою любовь! В приёмной посетителей не было, он подошёл к столу, за которым сидела Татьяна Сергеевна, наклонился к ней, поздоровался и тихо прошептал:
– Всё в порядке, она согласна.
Почти сразу же открылась дверь кабинета, и в приёмную вошёл Генрих Людвигович, молча, показал на выход из приёмной, и они вместе с Жорой вышли в коридор, где он напомнил ему, чтобы тот завтра после двенадцати пришёл на территорию, как и приходил раньше; об исчезновении Люси не знаешь, и как будто узнал только сейчас. Он помолчал немного и продолжил:
– Это просто необходимо и для тебя, и для меня.
Попрощавшись, он ушёл к себе, а Жора домой, окрыленный надеждой в завтрашний день.
Уже в одиннадцатом часу, когда мама–Сима с Люсей и Сёмой готовились ложиться спать, вдруг в коридоре что-то загромыхало, как видно, упало пустое ведро, послышалась отборная матерщина, открылась дверь, и в комнату вошёл Грынька, а за ним Володька и Аркадий. Грынька, как всегда перед тем, как начать говорить, гыгыкнул, а потом произнес, указывая на Люсю:
– Одевайся. Пойдем!
– Куда?! – спросила мама–Сима, заслоняя дочь собой.
Грынька не ожидал такого вопроса, и сразу ответить не смог, а только промямлил:
– Куда–куда?! На кудыкину гору! – и тут вдруг его осенила мысль. – Комендант требует! Во!
– Да, да! – в разговор вклинился Володька. – У коменданта торжество, вот он нас и послал, чтобы привести двух-трёх певиц и пару танцоров, чтобы веселее было для гостей.
– Во–во! – продолжил Грынька. – Так что побыстрей одевайся, а то нам ещё в четыре места надо зайти, – и он снова гыгыкнул, довольный своей сообразительностью.
Руки у Люси дрожали, когда она надевала тёплый жакет. Она никак не могла попасть в рукав, но наконец, одевшись, обняла маму, поцеловала её и прошептала: «Это конец!». Ещё раз поцеловала маму, подошла к Сёме, поцеловала в щёку и тоже тихо прошептала: «Отомсти за меня, Сёмочка». Затем повернулась и пошла к двери. Первыми вышли Володька с Аркадием, Грынька пропустил Люсю и прошёл за ней, громко хлопнув дверью, звук которой был похож на звук падающей крышки гроба.
Как только закрылась дверь, мама–Сима потушила свечу и подошла к окну. Она вглядывалась в темноту ночи, но ничего не видела. Вдруг узкий луч прожектора выхватил из тьмы четыре человеческие фигуры, где в окружении полицаев была её любимая дочь. Она опустилась на пол и тихо-тихо заплакала.
Люся шла, задумавшись, и не заметила, как они поравнялись с конюшней, дверь которой была немного приоткрыта, оттуда струилась тонкая струйка света, и вдруг она почувствовала, что её вталкивают в эту дверь. В мгновение она оказалась внутри конюшни, где на перекладине под крышей висела лампа «летучая мышь», откуда и исходил тусклый свет, еле-еле рассеивая полумрак. Она закричала, вырываясь из цепких рук мерзавцев, отбивалась, царапалась, а эти подонки срывали с неё одежду, бросая на небольшую кучу соломы. Силы были неравными! Скот побеждал человека. Её насиловали все трое, насиловали и били, били зверски, вымещая на ней всю накопившуюся злобу, которая скопилась в их чёрных презренных душах. Били за то, что пренебрегала ими, за то, что были позорно избиты Жорой, который её защитил. Люся сопротивлялась, теряя сознание. Всё происходило, как в страшном сне. И, когда, насытившись, насильники отошли в сторону, приводя свою одежду в более-менее порядок, то Грынька наклонился над своей жертвой, прохрипев ей в лицо:
– Ну что, убедилась в силе настоящих мужиков? – и, оскалив свои гнилые зубы, гыгыкнул.
А Люся, собрав последние силы, плюнула кровавым плевком в его рожу. Он вытерся, размахнулся и ударил кулаком в её разбитое лицо, потом с силой ударил по голове, удар пришёлся немного выше виска. Люся сразу же обмякла, глаза остекленели, не реагируя ни на что. Грынька ткнул её кулаком, потом ударил носком сапога в бок, но она и не пошевелилась. Он повернулся к Володьке и Аркадию, которые стояли возле повозки, и хрипло произнёс:
– Видать подохла, курва! Пошли отсюда! – и первым направился к двери.
Всю дорогу шли молча. Пришли в дежурку, где сидел пожилой полицай и клевал носом, борясь с наплывающей дремотой. Пройдя мимо него, оказались в комнате, вернее, в бывшей кухне, где была плита, стол, стулья и большой шкаф. Володька пошарил рукой за шкафом, вынул ранее спрятанную бутылку самогона и предложил выпить на сон грядущий. Все оживились, уселись за стол, разлили в стаканы, выпили, утёршись рукавом вместо закуски, решили домой не уходить, ведь утром, а это уже не так долго, нужно принимать вахту, улеглись на тюфяке, который лежал в углу, и сразу же уснули.
Далеко до рассвета Люся очнулась, медленно приходя в сознание и вглядываясь в крышу помещения, не в силах осознать, где она находится. Медленно, очень медленно возвращалось сознание. Правый глаз не открывался, затянутый кровавым отёком. Всё тело болело, она попробовала пошевелиться, но вскрикнув, снова потеряла сознание. Когда же она вновь пришла в себя, то слабый свет просыпающегося серого утра еле-еле просачивался сквозь щель неплотно прикрытой двери. В памяти всплыло всё то, что с ней произошло. Она со стоном повернулась на бок и, вглядываясь одним левым глазом в полумрак конюшни, начала искать то, что ей сейчас было особо необходимо, но долго не могла увидеть и, наконец, увидела, что искала. Верёвка была привязана к оглобле повозки. Люся подползла к ней и начала медленно развязывать затянутый узел.
Мама–Сима и Сёма всю ночь просидели в темноте, не смыкая глаз. Под самое утро, когда начал брезжить рассвет, Сёма задремал и вдруг сквозь дрёму он услышал мамин голос:
– Вот и нет уже нашей Люсеньки. Нет её, мы остались одни!
Сёма открыл глаза и увидел, что она стоит у окна, не отрывая взгляда, устремлённого куда-то вдаль, который видел то, что подсказывало изболевшееся материнское сердце. Она не плакала. Она просто стояла в оцепенении, не в силах отвести взгляд от сереющего утреннего рассвета. Сёма подошёл к ней, обнял её за плечи, и так они стояли вдвоём, встречая это страшное, серое, осеннее утро, молча прощаясь с самым дорогим человеком – любимой дочерью и любимой сестрой. Они так стояли, пока не открылась дверь, и в комнату не вошла причитающая и заплаканная Фрида, бывшая их соседка по двору, жена дяди Ишии. Она остановилась у порога и с плачем произнесла:
– О, Господи! Что же это делается?! Горе такое! О, Господи!
Мама–Сима и Сёма резко повернулись, и Сима спросила одним единственным словом:
– Люся?!
– Да, да, да! – ответила Фрида и залилась слезами. – Я и Ишия встали рано, почти с рассветом, Ишия имеет право ходить в это время в конюшню, а я с ним пошла, чтобы почистить стойло, и, как только мы вошли, то сразу же увидели… Ишия снял её, но было уже поздно, – сказала она и снова залилась слезами.
Фрида с мужем своих детей не имели и Люсю любили, как родную дочь, и каждый раз любовались ею. А вот сейчас её уже нет. Сёма, в чём был одет, выбежал на улицу и побежал в конюшню, где дядя Ишия уже запрягал лошадь в повозку, где лежала Люся, прикрытая рогожей.
Сёма подошёл, приподнял рогожу и ужаснулся. Узнать Люсю было невозможно. Лицо было настолько изуродовано, что смотреть страшно. Он прикрыл её, отошёл от повозки и возле кучи соломы увидел несколько жемчужных горошин от Люсиного ожерелья и стал собирать их, не заметив, что Ишия уже выехал из конюшни. Сёма собрал всего семь горошин и вышел на улицу, по которой катилась повозка, увозившая его сестру, которую он не имел права проводить в последний путь. Таков был приказ коменданта, и Сёма возвратился домой. Мама–Сима сидела у стола, тёти Фриды уже не было, а на столе лежала одна картофелина, сваренная в кожуре, небольшой кусочек сахарной свёклы и небольшая щепотка соли. Мама посмотрела на своего сына красными от слёз глазами и тихо сказала:
– Поешь, сыночек, поешь, дорогой, – и, помолчав, спросила: – Ты видел? – и снова её глаза наполнились слезами.
Сёма кивнул головой, но к еде не притронулся.
С надвигающихся туч за окном начал сыпать мелкий осенний дождь, оседая на стекле, сползая вниз крупными каплями, напоминающими человеческие слёзы. Природа оплакивала всех тех, кого недосчитались в эту страшную ночь. В комнате было тихо, и слышно было только то, как крыса грызла половицу.
За полчаса до сдачи дежурства, или, как они называли своё дежурство – вахты, пожилой полицай разбудил Грыньку, Володьку и Аркадия и, оглядывая их каким-то пристальным взглядом, сказал, чтобы оттёрли нехорошие пятна на своей одежде, которые напоминают запёкшуюся кровь, а сам, достав кисет с махоркой, сел за стол и стал сворачивать цигарку, прикурил, и только потом, ни к кому не обращаясь, произнёс:
– Ночью, в конюшне, девка повесилась!
Грынька резко повернулся в сторону говорящего:
– Как повесилась?! – хрипло спросил он.
– А так! – ответил пожилой полицай, затягиваясь махорочным дымом. – Прикрепила верёвку за крюк, надела петлю на шею и весь тебе «как».
– А кто же это такая? – спросил Володька.
– Какая-то Люся Голдштейн, – после глубокой затяжки последовал ответ. – Ишия, конюх, когда я ему открывал ворота и проверял покойницу, сказал, как её звали и как фамилия. Я так и записал в журнал. Ой, хлопцы, хлопцы! Как посмотрел на покойницу – всё лицо искалечено, да и вся в крови, и одежда изодрана. – Он помолчал немного и продолжил: – Ну, ладно, принимай вахту! – сказал, поднялся, потушил свою цигарку и вышел. А Грынька, переглянувшись с Володькой и Аркадием, медленно последовал за ним.
Ровно в девять часов к воротам подкатил черный «Опель», из которого вышел немецкий офицер и направился к проходной. Встретил его Грынька, выбросив в приветствии руку, гаркнул: «Хайль, Гитлер!» – и остался стоять по стойке смирно. Офицер прошёл мимо, еле-еле ответив на приветствие, и на довольно сносном русском языке потребовал коменданта. Грынька позвонил по телефону, сообщив о том, что приехал офицер и требует коменданта. Через десять минут комендант вошёл в кабинет, где уже сидел оберлейтенант и курил ароматную сигарету, а Грынька стоял у двери. Комендант, вытянувшись, поприветствовал офицера выбросом правой руки и отрывисто, как бы отлаяв: «Хайль, Гитлер!» – ожидал, что скажет новоприбывший и совершенно неожиданный гость. Офицер указал на стул, приглашая хозяина кабинета сесть. Разговаривали они по–немецки, а Грынька стоял за дверью, вслушиваясь, о чём говорят, силясь хоть что-то понять, уловить хотя бы одно понятное слово. И вдруг ему послышалось или же просто показалось, что офицер произнёс имя «Люся». Холодок животного страха пробежал по его спине, но он сразу же успокоился, поняв, что ему просто показалось. Минут через десять, комендант вызвал Грыньку, вручил бумажку и отчеканил: «Немедленно доставить!». Грынька выскочил из кабинета, остановился, прочитал, что написано в бумажке, и ужаснулся. Там был номер дома и слова: «В самой лучшей одежде привести Люсю Голдштейн и сдать офицеру!». Грынька был в ужасе, но он, переборов страх, возвратился, постучал в дверь и, когда ответили «входите», вошёл и прямо с порога отрапортовал:
– А её нет!
– Как нет?! – спросил комендант.
– А она в эту ночь повесилась, – ответил, заикаясь, Грынька. – В журнале учёта сдачи и приёма вахты записано. Ночью повесилась, а утром конюх увёз куда-то закопать, – и он, вытянувшись, застыл у двери.
Офицер захлопнул папку, в которой лежал список «кандидаток» в Черниговский офицерский ночной клуб, встал, небрежно откозырял и направился к выходу, где у самой двери с брезгливостью обошёл Грыньку и вышел. А комендант, подойдя к окну, смотрел, как офицер садиться в машину и уезжает. Грыньку он отправил работать, а сам, задумавшись, продолжал стоять у окна, анализируя разговор с немецким офицером, в котором чувствовалось к нему явное пренебрежение. Он выругался, отметив, что выругался по-немецки, подошёл к сейфу, открыл его и, вынув бутылку водки, сделал несколько глотков, сплюнул и снова выругался, но теперь уже отборной русской матерщиной.
В двенадцать, то есть в полдень, когда Грынька, Володька и Аркадий сидели в дежурке, утоляя свой волчий аппетит, к воротам подъехал Ишия с очередным покойником. Аркадий вышел, спросил, кого везёт, приподнял рогожку, под ней лежала женщина, из-под растрепанных волос которой, виднелось посиневшее лицо и вывалившийся язык. Он резко опустил рогожу, потребовал, чтобы Ишия зашёл в дежурку, где с его слов записал в журнал имя и фамилию покойницы, после чего открыл ворота, и подвода выехала за пределы этого страшного места. Закрыв ворота, Аркадий увидел приближающегося Жору и быстро возвратился на проходную. Жора вошёл, предъявил пропуск и прошёл на территорию, а Аркадий вбежал в дежурку, где Грынька и Володька продолжали набивать свои желудки, и взволнованно произнёс:
– Жорка явился!
Грынька и Володька перестали жевать, глядя на растерянно стоящего Аркадия, и молчали. Первым заговорил Володька:
– А чего это ты так испугался? Мы здесь ни при чём, мы выполняли приказ, отвели её к коменданту, а за последствия, мы не отвечаем! Вот так! – он повернулся к Грыньке. – Ведь так всё и было, как ты думаешь?
Грынька проглотил то, что было у него во рту, гыгыкнул пару раз и, закашлявшись, произнёс:
– Конечно, так! – и продолжил прерванную трапезу.
Володька поднялся из-за стола, подошёл к Аркадию, хлопнул его по плечу, и они вместе уселись возле Грыньки.
Жора шёл, надеясь на то, что всё уже позади, и Люся вне опасности. Он радовался и уже думал, как помочь маме-Симе и Сёме, а пока нёс им немного продуктов и бутылку воды.
Маму-Симу и Сёму он застал сидящими за столом, где лежала одна картофелина и кусочек сахарной свёклы, а в комнате была какая-то траурная тишина, и даже на его появление они оставались в том же подавленном состоянии. Жора остановился у двери, прикрыл её и первое, что он спросил, предчувствуя что-то неладное:
– Что произошло?! Что случилось?!
Мама–Сима подняла голову и тихо ответила:
– Нет нашей Люсеньки, – и разрыдалась.
– Как нет?! Что вы говорите?! – он уже не только чувствовал, но был почти уверен, что произошло что-то страшное и непоправимое.
– Этой ночью Люся повесилась, – сказал Сёма, глядя на Жору, подошёл к нему, обнял его, затем они вместе прошли к столу и сели напротив мамы-Симы, которая уже не плакала, а молча, смотрела в окно, словно желая увидеть то, что ушло и ушло навсегда.
В комнате висела тяжёлая давящая тишина. Жора тихо, как-то хрипловато спросил Сёму, как это произошло и что толкнуло Люсю на такой страшный шаг, кто в этом виноват, хотя он уже догадывался, что могло произойти в эту ночь и кто кроется за всем этим. И Сёма начал рассказывать всё от начала и до конца. Как пришла эта проклятая тройка, как под предлогом, что Люсю требует комендант, что было сплошным враньем, они увели её не к коменданту, а в конюшню. Говорил Сёма тихо, а мама–Сима продолжала, молча смотреть в окно, и вдруг повернулась, глаза у неё странно блестели, она посмотрела пристально на Жору и попросила:
– Отомсти, Жора, отомсти за Люсеньку, за нас с Сёмой, потому что все живущие здесь за колючей проволокой обречены на смерть. Отомсти! Я заклинаю тебя! Отомсти! – последние слова она произнесла с большим усилием и снова разрыдалась.
Сёма не плакал, у него просто текли по щекам слёзы, которых он не вытирал, как видно, не чувствуя, что они есть. Жора молчал, не зная, что ответить. Он сидел, опустив голову, глядя в прогнивший пол, беззвучно плакал, он плакал всем своим существом, всем телом, душой и сердцем, прощаясь со своей большой безвозвратно ушедшей любовью, со своим близким и преданным другом, с его мамой – со всем тем, что было и чего уже нет. Он чувствовал, что в нём просыпается тот прежний человек, который отомстит и отомстит жестоко за смерть и поруганную любовь, за все те несчастья, которые принесла война. Он медленно поднялся со стула, подошёл к маме – Симе, обнял её и поцеловал, как самого близкого человека, понимая, что прощается навсегда и, выпрямившись, сказал хрипловатым голосом:
– Я отомщу! Я клянусь! А иначе я жить не смогу! – он подошёл к Сёме, желая и с ним проститься, но Сёма пошёл его проводить.
Выйдя в коридор, он остановился, приподняв голову и глядя на Жору глазами, в которых застыла неописуемая тоска, тихо сказал:
– Я верю, что ты отомстишь этим мерзавцам за Люсю, за нашу Люсю! – в глазах у него показались слёзы. Сёма взял Жорину руку и, разжав свою ладонь, высыпал ему все семь жемчужин. – Это всё, что осталось. Пусть они всегда напоминают тебе о ней и о той клятве, которую ты дал маме, и, чтобы о нас не забывал, что мы жили и были всегда рядом с тобой! Помни! Не забывай!
Они расцеловались, и Жора пошёл по улице к выходу, а Сёма вошёл в комнату и сел на то же самое место, где сидел ранее.
Жора прошёл проходную с опущенной головой, боясь взглянуть на Грыньку, стоявшего возле дверей, зная, что может не сдержаться, а это верная смерть, а Грынька только и ожидал этого, что развязало бы ему руки, но он прошёл молча. А Грынька долго смотрел ему вслед и только тогда, когда Жора скрылся за поворотом, возвратился в дежурку, где сидели Володька и Аркадий.
… Жора шёл медленно, как-то ссутулившись, глядя себе под ноги, и всё время думал, как могло произойти что он опоздал всего на один день, и что Люси уже нет и не будет никогда, и что он больше не увидит её лучистых и сияющих глаз, с которыми она его встречала, что он уже никогда не услышит её звонкий, словно колокольчик, весёлый смех, он никак не мог в это поверить, хотя и понимал, что возврата к прошлому нет, и остаётся только одно – отомстить за смерть самого дорогого и любимого человека! И тут его осенила мысль, что если эта свора расправилась с беззащитной девушкой, то теперь очередь за ним, и они ему ничего и никогда не простят. Он знал это точно, и понимал, что они будут ждать удачного момента, и этот момент может наступить в любую минуту, в любое время и даже очень скоро. Дома он застал бабушку как всегда за машинкой, подошёл к ней, обнял за плечи и тихо сказал: