Миллефиори

Комнату её отдали Киселёвым Людмиле Павловне и Петру Ивановичу, Наткиным родителям. Люди они были хорошие, добрые, интеллигентные, с глазами, в которых горел синий свет «Нового мира» и отражались блики «Зеркала» Тарковского. Работали в ближайшей поликлинике, мама – педиатром, папа – кардиологом. В их комнате всегда была стерильная чистота. Только тогда наконец и у подрастающей Таты появилось личное пространство.

Значит, квартира была беспокойная. Народ, обитавший в ней, был довольно шумным, крикливым и даже драчливым. Чаще всего из ревности гонял по субботам свою жену «для профилактики», по его собственному выражению, подвыпивший грузчик Володя Шишков, и шустрая Зойка-официантка голосила:

– Люди, помогите!

Но не помогал никто, справедливо полагая, что муж и жена – одна сатана, сами разберутся, а жить с ними нужно ещё долго. На следующее утро Зойка жарила блины своим мужчинам, поворачиваясь к соседям левым боком, так как под правым глазом синел замазанный жидкой пудрой фингал. Володя чем-то был похож на высоченного костлявого марабу с костистым лицом, на котором выделялся огромный красный кривоватый нос, сломанный, видимо, в молодости. Глядя на его незамысловатые татуировки, соседи поговаривали, что он «мотал срок», но сам Шишков предпочитал об этом помалкивать.

Их оттеняла своей высушенной фигурой и прямой спиной балерина Анна Сергеевна Ефимова, жившая с младшей сестрой Раей, тоже балериной и тоже бездетной, у самой входной двери. До разговоров с жильцами сёстры особенно не снисходили. Время от времени они звали Тату в гости в свою комнату, полную волшебных безделушек, портьер с кистями и прочих невиданных вещей, казавшихся продолжением театрального волшебства. На комоде у сестёр стояла железная старинная шкатулка с вензелями, в которой хранились украшения, и замиравшей от восторга Таточке иногда разрешали разложить её содержимое на столике с гнутыми ножками со странным именем «консоль». Поговаривали, что их бабушка-дворянка «из бывших», жившая когда-то в этом же доме, оставила внучкам в наследство дорогие камушки. И Наташа навсегда полюбила переливы и блеск драгоценных камней, много о них читала и могла назвать и различить практически все камни – от аметистовой щётки до изумруда.

Напротив балерин в небольшой комнате обитал бывший водитель Никаноров; отчества его никто не помнил, все звали его просто дядей Колей. Выпив, он часто вспоминал свой автобус и то, как у него забрали водительские права. Все жильцы в подробностях знали незатейливую историю его жизни. Жил как все, женился на симпатичной штукатурше Вале из седьмого стройтреста, родили двоих детей. И трёхкомнатную квартиру от треста вскоре им выделили. В одну комнату квартирантов пустили, на машину начали копить. Он привык вставать рано утром, в полшестого, на работу спешил всегда затемно. Возвращался в начале седьмого с чекушкой в кармане, ставил автобус во дворе, выпивал, ужинал, ложился спать. Один раз перебрал, выпил поллитровку один. Проснулся – за окном светает, так показалось. Глянул на часы – ё-мумиё, полвосьмого, опоздал! На автомате встал, не выпив даже чаю, сел в автобус и погнал. Его остановил за превышение скорости дорожный патруль. Оказалось, что это вечер, а не утро! Проспал он всего час. Ну и, конечно, алкоголя в крови хватило бы на весь автопарк. Права забрали, работу потерял. С горя запил, жена с ним развелась, так он и оказался в этой коммуналке.

Несмотря на большие размеры кухни, пять-шесть человек, толкущихся одновременно около двух газовых плит, всё-таки тяжёлое испытание для нервов любой женщины. Спасало только то, что «иерархия» очерёдности установилась как бы сама собой. Безусловным преимуществом пользовались две дамы: наглая и прокуренная Тамара и циничная, обожающая скандалы Зойка Шишкова. Интеллигенция пробиралась к плите после них.

Обыкновенный день, суббота. На кухне идёт большая стирка с кипячением, доносится запах пара и белья, переругиваются соседки. В радиотрансляции – «Театр у микрофона». Забегает за чайником балерун из Норвегии, хороший паренёк, который по выходным часто гостит у сестёр Ефимовых, надолго застывает у плиты и вдруг бежит в коридор с криками:

– Аня! Рая! Нужно вызвать психушку! Тамара Васильевна сошла с ума!

– Господи, что такое?

– Сами посмотрите! Она готовит там, на кухне, свои полотенца!

Все знают, что молчание – единственное золото, не признаваемое женщинами, и поэтому с утра на коммунальной кухне кипит не только бельё – там кипят настоящие страсти, которым поддаёт накала дядя Коля в синих трениках с вытянутыми пузырями коленями, пытающийся сварить себе сложное блюдо на всю неделю, которое он гордо называет «щи суточные». Солируют Тамара, Зойка и дядя Коля.

– Зоя, ну сколько можно тереть? Может быть, ты хочешь, чтобы на твоей надгробной плите написали: «Её плита была идеально чистой»?

– Дядь Коль, ну потерпи ещё немного.

– Уже терпух опух! Жрать хочу! Освобождай конфорку, кому сказал?

– Раньше надо было встать, чтоб сварить свою бурду! Ты чего бока отлёживал до двенадцати?

– Кто рано встаёт, тому целый день хочется спать. А у меня на нервной почве радикулёт, спину так заклинило, мама не горюй. Профессиональная болезнь шофёров!

– Когда это было! Вот не зря тебя жена за пьянку выгнала.

– Тамара, скажи-ка лучше, почём в продуктовом селёдку брала?

– Да что ты её спрашиваешь? Она ж на перекличке в дурдоме первой отзывается!

– Это по тебе жёлтый дом плачет!

– Ой-ой-ой, от осинки не родятся апельсинки. Все знают, что мамашу свою полоумную ты в дурку сдала.

– Ах ты штучка с ручкой! Дрянь такая! А ты продукты из ресторана воруешь постоянно!

На кухню неожиданно заходит статный Гальперин в форменном кителе, только что начищенных сапогах и командным голосом рявкает:

– А ну-ка тихо, женщины! А то счас всех научу в одиночку строем ходить! Покурить уже спокойно нельзя.

Он усаживается на табурет у своего столика, закуривает и, улыбаясь, говорит:

– Вот что, соседи дорогие! Сегодня вечером прошу к нам: Татьяне Петровне моей сорок пять. Отметим чутка.

– Бабе сорок пять – ягодка опять! С именинницей вас, Андрей Степаныч! – прогибается дядя Коля.

Вечером у Гальпериных собираются соседи. Праздник назревает, как нарыв. На кухне спешно заправляют бесконечный оливье в среднего размера тазике. Наспех кормят детей, чтоб потом не мешали. В комнате на две табуретки у стола положили длинную доску и застелили покрывалом. В ванне охлаждаются бутылки. Больше всех суетится, размахивая руками, Никаноров, нарядившийся по этому случаю в помятую, но чистую тёмно-синюю сорочку, в которой свободно болтается его длинная тощая жилистая шея.

– У всех нóлито? Товарищи! Прополощем усталые пломбы! А ты, краса моя Николаевна, чего на неё, родимую, смотришь? Пей, пей! Нам ещё рано нюхать корни сирени!

От дружного хохота звенят рюмки. Потом говорят тосты имениннице, разговоры разговариваются, ясное дело. Через час Володя идёт за баяном и разворачивает меха:

– Когда б имел я златые горы…

Зойка визгливо подхватывает:

– И реки, полные вина…

От этих пьяных дебошей, шума перебранок, табачной вони Тата с Алькой сбегали из своей «вороньей слободки» на улицу, где и бродили до наступления темноты.

Подъезды, провонявшие кухонными «ароматами» и кошачьей мочой, в то время не закрывались, и, зайдя в них погреться, всегда можно было натолкнуться то на обжимающуюся парочку, то на работяг, соображающих на троих, то на подростковую компанию с гитарой. Последние, особенно в подпитии, были опасны и однажды окружили девочек и зажали в углу. Ухмыляясь и дыша в лицо луком, полезли под юбки. В животе противно похолодело: пацаны, здорово одуревшие от дешёвого креплёного вина, явно были сильнее.

Алька крикнула:

– Становись спиной к спине, отбивайся!

Повезло, что мимо плёлся толстый дядька-очкарик в отвисшем на заднице чёрном тренировочном трико с помойным ведром в руке да его жена, следившая за событиями в проём двери, закричала:

– Вызываю милицию!

Подростки утратили бдительность, удалось вырваться и сбежать. С тех пор у Альки на предплечье остался бледный шрамик от ножа, которым её задели в темноте, а у Таты – стойкое неприятие мужчин.

С тех пор прошло двадцать лет, в течение которых квартира претерпела расселение и капитальный ремонт, но так и осталась коммунальной. Теперь расклад был таким. Балерины Ефимовы ушли на пенсию, на сцене больше не танцевали и работали в местном хореографическом училище педагогамирепетиторами. Каждое утро они, по-прежнему статные, с прямыми спинами, шли по длинному коридору в ванную, и женщины завистливыми взглядами провожали их худощавые фигуры.

У дяди Коли вопрос с алкоголем решился как-то сам собой. Выпивать он, может, и выпивал бы, да не на что было. Работал он теперь на полставки ночным сторожем на стройке, через день сидел в хлипкой будочке и получал гроши, которых хватало только на самое необходимое. В дни дежурств пристрастился читать детективы и раз в неделю исправно посещал районную библиотеку.

Артём Шишков, работающий на гипсовом заводе, женился на разбитной девице, водителе троллейбуса, жирно обводящей глаза чёрным цветом и красящей ногти чёрным же лаком. И молодожёны, и родители получили по однокомнатной квартире в спальном районе, чем были очень довольны. Зойка на прощанье накрыла стол, как в ресторане, и соседи в последний раз спели под Володин баян. Комната Шишковых под четвёртым номером пока пустовала.

А Гальперины построились по офицерской квоте и переехали в новый красивый микрорайон с лесопарком в зоне видимости. И муж, и жена были на пенсии и скучали: Татьяна Петровна – по своим ученикам, а Андрей Степанович – по своим солдатам. В их освободившуюся комнату переехал вечный студент политеха Шурик Малашук, каждую сессию что-то досдающий или пересдающий, оставив в комнате напротив заболевшую диабетом располневшую Тамару Васильевну, которая по-прежнему продолжала опекать сына, как маленького.

Киселёвым же нравился район, нравился сам дом, их поликлиника была в пешей доступности, поэтому переезжать из тихого центра на край города они не захотели. Таким образом, вместо прежних восемнадцати жильцов осталось только восемь. Жить стало лучше, но не веселее, а тише и спокойнее. Тата по-прежнему дружила с младшей Гальпериной, Алькой, которая уже пятый год работала врачом в девятой больнице и была вполне довольна жизнью. Нельзя сказать, чтоб старинная подружка была красавицей, но от изумительного акварельного румянца и милых ямочек на обеих щеках глаз было не оторвать, когда она смеялась. А смеялась она почти всегда.

В субботу Алька должна была приехать в гости, и, критически посмотрев на себя в зеркало, Тата записалась в «Мечту» на четверг. Она страшно устала на работе и, придя вечером в парикмахерскую, только успела сказать, что хочет постричься и покрасить волосы в цвет красного дерева, а потом закрыла глаза, отключилась и на два часа отдалась в руки Леры – высокой крупной девушки с выпуклыми голубыми глазами.

– Готово!

Тата открыла глаза. Из зеркала на неё смотрела зеленоглазая женщина с диким, совершенно невероятным апельсиновым цветом волос.

– Господи! Лера, если это цвет красного дерева, то моя бабушка – балерина! Ты что, дальтоник?

– А по-моему, неплохо получилось. Мне нравится.

– Это катастрофа! Мне завтра с утра на приём к министру! Представляю, что он подумает. Рыжий клоун на арене!

– Ну, давайте перекрасим…

– О-о-о! Во-первых, парикмахерская закрывается через пять минут, а чтобы устранить последствия твоего креатива, понадобится как минимум два часа. Во-вторых, мы обе за рабочий день устали как собаки. В-третьих, я не хочу потерять волосы после двойного воздействия краски. Ладно, хорошо, что у меня есть парик. Придётся завтра идти в нём.

Пятница пролетела мгновенно, министр, правда, посматривал подозрительно на паричок Натальи Петровны, но её чёткий сжатый доклад и бумаги с цветными диаграммами привели его в приятное расположение духа.

И вот долгожданная суббота. В дверь вихрем врывается Гальперина Алевтина Андреевна собственной персоной с букетом и тортом. После обнимашекцеловашек Тата нежно спрашивает:

– Как дела, солнце?

– Как обычно: все клубнично! Ё-мое! Нет, солнце сегодня – это ты! Вот это цвет! С какого перепугу ты так выкрасилась?

Натка рассказывает позавчерашнее приключение в парикмахерской. Раздевшись, Алька тащит тортик на кухню, выкладывает его на тарелку и мгновенно – нет, не разрезает, а препарирует его на красивые ломтики.

– Вот! «Графские развалины» – пища богов! Свежайший! Ты не поверишь, видела сегодня торт с названием «Бацилла», с ума сойти! Ну, пропадай моя талия! Наливай!

– Чай? Кофе?

– Ну что ты спрашиваешь? Кофе, конечно.

Алька отпила из чашки и, поморщившись, тут же отставила её в сторону.

– Фу-у-у! Редкостная гадость!

Тата возмутилась:

– Нет, ничего себе! Да ты хоть знаешь, что это один из самых дорогих в мире сортов кофе, стоимость до четырёхсот долларов за килограмм доходит! Kopi Luwak называется.

– Господи, и за что ж такие деньжищи люди платят?

Тата поднесла к столу пакет.

– Видишь, небольшой зверёк нарисован? Это азиатская пальмовая циветта. Она поедает спелые плоды кофейного дерева, переваривает мякоть и… как бы поделикатнее выразиться, гм… выводит их из себя. Люди собирают их экскременты, моют и сушат на солнце. Необычный вкус этого кофе объясняется тем, что железы циветт выделяют вещество с резким мускусным запахом…

– А-а-а! – Алька ломанулась в туалет. Вернувшись и отдышавшись, укоризненно покачала головой: – Не ожидала от тебя, мать, что этими, э-э-э… экскрементами лучшую подругу потчевать станешь. Налей-ка лучше чайку! Да пачку покажи сначала. Так, чёрный байховый крупнолистовой. Годится.

Тата, колдуя над заварником, обидчиво объясняла:

– Ну вот ты же дорогим парфюмом пользуешься, не брезгуешь, не тошнит тебя, правда? А ты знаешь, что амбра кашалотов, которую так ценят парфюмеры за способность удерживать летучие ароматы, – это даже не фекалии, а слизь, что возникает в кишечнике кашалотов только при расстройстве пищеварения. Именно поэтому амбра является таким редким и ценным материалом, стоимость которого на рынке тоже достигает сотен долларов за килограмм.

– Ничё се!

Через пять минут чай был заварен, равновесие восстановлено, и Алька болтает о работе.

– Послушай. Наш хирург Игорь Петрович очень любит аббревиатуры. Вот есть у него, например, такая: ВВЗ – вот-вот зажмурится, вычитал он её где-то. Попал к нам на операцию по поводу аневризмы брюшной аорты в таком состоянии один алкаш.

В анамнезе у него инфаркт, падение из окна, недавно перенесённый гепатит, удалённый желчный пузырь, поражённая печень, повышенное давление. Что меня удивляет больше всего, знаешь? Невероятная живучесть этого мужика. Он выскакивает из послеоперационной палаты, в первую ночь пукает, писает на пол, пытаясь самостоятельно дойти до туалета, и прекрасно поправляется, несмотря на то что потасканные женщины разных мастей проносят ему в палату водку и солёные огурцы. Через два дня он не даёт спать всей палате, рассказывая матерные анекдоты и распевая блатные песни.

А теперь возьми людей, живущих праведной жизнью: они женятся один раз, растят детей, следят за кровяным давлением, не едят жирного и мороженого. Попробуй проведи у такого ЗБО – зашибенно большую операцию. Что получится? По меткому выражению Игоря Петровича, СББВПГ – сплав на байдарке без вёсел в потоке говна! Как только анестезиолог надевает на него маску, у праведника прямо на столе возникает сердечный приступ. Во время операции у него либо отказывают почки, либо лопаются сосуды. После операции он весь утыкан катетерами, не может дня четыре в туалет сходить самостоятельно. Швы у него нагнаиваются, не заживают месяцами. Или у него что-то случается с психикой, и ещё до того, как к нему успевают вызвать психиатра, больной выбрасывается в окно.

– Это ты серьёзно?

– Я серьёзна, как сердечный приступ. Кстати, твоё-то здоровье как?

Тата жалуется на головокружение и небольшое давление, но лучше бы она этого не делала. Во-первых, по Алькиному примеру, нужно пить по утрам замоченное льняное семя. Во-вторых, курага. Правда, дорогая, собака. Орехи замачивать с вечера. И главное, по утрам как можно дольше не вставать с постели, до чувства полной усталости от лежания. Н-да…

– Ну ты же знаешь мою работу… Какое там лежание. Сплошные нервы.

Тата работает научным консультантом в одном из министерств. На хорошем счету у начальства. Замминистра Павел Петрович, симпатизирующий Тате, записал её в кадровый резерв. А это значит, что года через два она станет начальником управления. За время работы она научилась моментально считывать настроение людей, предугадывать их действия, избегать конфликтных ситуаций, быстро принимать правильные решения и вовремя сдавать отчёты.

Но у Бога на каждого человека свой план. Неожиданно в дверь позвонили два раза.

– Это к нам, – встрепенулась Натка.

За дверью стоял довольно поганый тип лет тридцати семи со слишком правильными чертами лица и повадками дворового кота. Сходство дополняли редкие усики и мятая потрёпанная бабочка на шее. За спиной болтались потёртый тощий рюкзак, совершенно не гармонировавший с его немного театральным обликом, и гитара. Незнакомец нагло улыбался.

– Ну ты, аристократ помойки! Чего надо?

– Девушка, вы что нервная такая? Вот я достаточно спокойно отношусь ко многим вещам. К примеру, сейчас солнца нет – значит, так надо, такой у нас климат. Это правила игры, я их принимаю. Опять-таки, возьмём оригинальный цвет ваших волос…

– Так что всё-таки нужно, философ?

– Сосед я ваш новый.

– Ордер покажи.

– Да всегда пожалуйста, вот, комната номер четыре.

Тата обратила внимание на его неожиданно красивые и крепкие руки с длинными породистыми пальцами.

– Ну проходи… те, давно ждём.

Незнакомец с кошачьей грацией прошёл по коридору, повернул ключ, дожидавшийся в замке, толкнул дверь с вековыми наслоениями краски и скрылся в бывшей комнате Шишковых.

Минуты через три оттуда донёсся оглушительный бас:

Испуганные подруги помчались на голос. В проёме двери стоял, подбоченясь, давешний незнакомец. Только за это короткое время с ним произошли неуловимые изменения. Он как-то прибавил в росте, что ли. Появившееся солнце сквозь давно не мытые стёкла осветило его волнистые пшеничные волосы и пропорциональную фигуру.

– Ну что ж, девчонки, жильё меня вполне устраивает. Будем знакомы, Данила. Предлагаю обмыть процесс заселения.

Ловким жестом фокусника он достал из внутреннего кармана фляжку.

– И не мечтайте даже, – тоном, исключающим продолжение разговора, отрезала Тата.

– Ну чего ты так сразу, подруга, – укоряюще протянула Алька и широким приглашающим жестом указала в сторону накрытого стола. – Прошу!

Когда прошли «первая колом и вторая соколом», она осмелилась спросить:

– А что это было? С чего вдруг пение оперное?

– А, так я засракуль.

– Кто-о-о?

– Так в народе в шутку называют звание «Заслуженный работник культуры». Пел в театре первые партии. А затем жизнь повернулась ко мне не самой лучшей своей стороной…

После третьей «за любовь», тарелки борща и яичницы, поджаренной сердобольной Алькой, шлифанувшийся здоровенным куском «Графских развалин» Данила расслабился и выдал более подробную информацию:

– Характер далеко не нордический. Орально неустойчив. Был неудачно женат на балерине нашего театра. Развёлся два года назад: она мне изменяла с кем ни попадя. Всё оставил ей. Признаюсь: любил, страдал, пил, скитался. И теперь единственный, кто меня поддерживает, – это мой позвоночник.

Убирая посуду, Натка сухо сказала:

– Ну что ж, мы всегда рады вам посочувствовать.

Однако полотенце и бутылку шампуня выдала, и через полчаса чистый и накормленный Данила, накрытый стареньким пледом, мирно спит в комнате номер четыре на старой тахте, оставшейся после Шишковых. Девчонки чаёвничают по второму кругу. В комнате уютно, горит настольная лампа. Алька, подперев подбородок ладонями, мечтательно глядя в потолок, выдаёт:

– Татуся, а он ведь ничего… Ты его пожалей, пригрей.

– Нельзя быть белой и пушистой для всех: на воротники растащат.

– О-о-о! Я вышью эту фразу на своей пижаме! Но, мадам, взгляните в свой паспорт! Нам бы успеть вскочить на подножку уходящего поезда. За себя я не волнуюсь. У нас в хирургии мужиков брачного возраста хоть ложкой ешь! И Юрка Бранников на меня уже два года телячьими глазами смотрит. А вот у тебя в министерстве одно бабьё и женатики. А ведь маленького давно хочется, признайся? Вон у Вальки моей уже двое!

– Не задавай трудных вопросов, если не хочешь быть обманутой.

– А я уверена: счастье за углом, и к нему нужно быть готовой всегда! Поэтому мы будем преступно хорошеть! Хочешь, к Ирине Николаевне съездим, пёрышки почистим? – И Алька улыбнулась во все свои ямочки.

Назавтра Данила Громов представился всем жильцам, и жизнь потекла по-прежнему. Наташа видела его редко, всегда трезвым и выбритым, дурацкие кошачьи усики исчезли, и, похоже, он устроился на работу, так как на его кухонной полке появилась посуда, а в комнату внесли кое-какую мебель.

Дней через шесть Ната встретилась с ним на кухне, где он что-то готовил в глубоком сотейнике под крышкой. Пахло невероятно вкусно. Невольно Ната отметила литые бугры мышц под голубой тишоткой.

Данила улыбнулся:

– Наташа, долг платежом красен. Вы меня недавно угощали, а сейчас позвольте пригласить вас по-соседски на дружеский ужин. Вы не пожалеете, уверен.

Отказаться? Глупо. А почему бы и нет? Наташе всё больше нравились его плечи, улыбка, манера держаться, сразу было видно, что всё окружающее ему нравится, что он добр и великодушен.

– Что у вас там? Может быть, я и не ем такого вовсе.

– Чахохбили по-грузински. Я мастер его готовить.

Ужин получился королевским, нашлась даже бутылка «Хванчкары». Выпили на брудершафт и перешли на «ты». Мясо таяло во рту. Не удержавшись, Наташа, нарушая все правила приличия, корочкой лаваша даже вымакала густой соус, пахнувший неизвестными, но очень ароматными травками и приправами.

Растопили печь. Высокая, обложенная старинным кафелем, она потребляла мало дров, зато тепло держала почти двое суток. Сели на пол около открытой дверцы, глядели на огонь, на языки пламени, льнущие к потемневшим кирпичам. Истребляемые огнём поленья негромко трещали, как будто кто-то невидимый в полутьме щёлкал пальцами.

Данила взял гитару и запел старинный романс:

В воскресенье Наташа пригласила Данилу на кофе с «цветаевским» яблочным пирогом, печь который её научила мама. Разговор зашёл о хобби.

– Моё любимое занятие – сбор грибов, – мечтательно протянул Данила.

– А у меня камни.

– Что? Что? Камни?

– Ну не простые, конечно, а минералы. Драгоценные и полудрагоценные. Мне с детства нравились разноцветные камешки. И когда мне исполнилось десять лет, родители свозили меня в немецкий городок ИдарОберштайн, знаменитый своими каменоломнями, где добывают полудрагоценные камни. Это то место, о котором я мечтала с тех пор, как только о нём прочитала.

Преставляешь, мы ходили на экскурсию в самую настоящую шахту, где нам выдали каски, а потом провели по подземным туннелям, рассказали, как рождаются минералы, и показали, как выглядят их естественные вкрапления в природе. Это очень увлекательное приключение. И наконец, в ИдарОберштайне был специальный детский аттракцион «Каменный Клондайк». Там я самостоятельно, вооружившись специальным ситом, «намыла» несколько «драгоценных» камней, отшлифовала их и распилила.

Разумеется, всё добытое «богатство» осталось в собственности «кладоискательницы».

Как сейчас, помню длинную улицу, застроенную древними фахверковыми домами со сверкающими витринами сувенирных магазинов, где продаются камни всевозможных видов и расцветок. Из магазинов Идар-Оберштайна невозможно уйти без покупки на память. В этом царстве камней мы бродили часами, разглядывая изящные геммы удивительно тонкой работы, разные бусы, каменные статуэтки и вазы, миниатюрные деревья с листиками из тонких просвечивающих пластинок нефрита, настольные лампы из полупрозрачного жёлтого или розового кварца, светящиеся изнутри, и просто срезы камней: сиреневые искрящиеся кристаллы аметистов, многоцветные волнистые кольца агатов, загадочные разводы яшмы. Глаза разбегались, и остановиться на чём-нибудь одном практически невозможно. Но без мешочка самоцветов из Идар-Оберштайна не уезжал никто! Видишь, мои покупки до сих пор лежат в конфетнице, и, читая, я люблю погружать туда руку, перебирая гладкие камешки.