Корабль-призрак

Глава 3 — III

Встреча с прекрасной дочерью господина Путса произвела глубокое впечатление на Филиппа Вандердекена, и теперь к прежним мыслям, и без того обременявшим его душу, добавилось новое волнение. Достигнув своего дома, он поднялся наверх и бросился на ту самую кровать, с которой его столь бесцеремонно поднял лекарь. Поначалу он воскрешал в памяти только что пережитую сцену: воображение рисовал ему портрет прелестной девушки, её глаза, выражение лица, серебряный голос и произнесенные ею слова. Однако этот пленительный образ вскоре был вытеснен воспоминанием о том, что в соседней комнате покоится тело его матери, а внизу, в запертой комнате, сокрыта тайна отца.

Похороны должны были состояться на следующее утро. Филипп, который после встречи с дочерью лекаря и сам заметил, что уже не так сильно жаждет немедленного осмотра комнаты, решил не открывать её до завершения этой скорбной церемонии. С этим намерением он и уснул. Истощенный телесным и душевным напряжением, он проспал до самого утра, пока священник не призвал его принять участие в погребальном обряде. Через час всё было кончено. Толпа разошлась, и Филипп, вернувшись в дом, задвинул засов, чтобы никто не мог ему помешать, радуясь своему одиночеству.

В человеческой природе заложено особое чувство, которое неизменно возникает, когда мы вновь оказываемся в стенах, где только что обитала смерть, но откуда уже убраны все её следы. Это чувство облегчения и смутного удовлетворения от того, что мы избавились от осязаемого напоминания о нашей бренности — этого безмолвного свидетельства тщетности всех наших стремлений и надежд. Мы знаем, что однажды умрем, но всегда хотим позабыть об этом. Постоянное памятование о конце было бы слишком тяжелыми оковами для наших земных желаний. И хотя нам твердят, что мы обязаны всегда размышлять о будущем мире, жизнь теряет свои радости, если человеку не даровано временное забвение. Ибо кто стал бы строить планы, которые редко суждено исполнить, если бы каждую минуту думал о кончине? Мы либо уповаем на то, что проживем дольше остальных, либо попросту забываем, что наш век может быть коротким.

Если бы это спасительное чувство не было вкоренено в нашу природу, насколько меньше обустроился бы наш мир со времен самого потопа! Филипп переступил порог комнаты, где еще час назад лежала его мать, и невольно ощутил, как с души спала тяжесть. Сняв шкафчик, он вновь принялся за работу. Задняя стенка вскоре была выломана, и перед ним открылся потайной ящик. Юноша выдвинул его и обнаружил то, что и надеялся найти, — большой ключ, подернутый легким налетом ржавчины, которая легко сходила, стоило лишь коснуться металла. Под ключом лежал листок бумаги, чернила на котором от времени поблекли. Строки были начертаны рукой его матери и гласили следующее:

«Прошло уже две ночи с тех пор, как произошло то ужасное событие, побудившее меня запереть нижнюю комнату; мой разум до сих пор цепенеет от ужаса. Если мне не суждено при жизни открыть то, что случилось, этот ключ всё равно потребуется, ибо после моей кончины комнату придется отпереть. Когда я в ужасе бежала оттуда, я поспешила наверх и провела ту ночь с моим ребенком. На следующее утро я собрала достаточно мужества, чтобы спуститься, повернуть ключ и унести его в свою спальню. Отныне комната заперта до тех пор, пока мои глаза не сомкнутся навеки. Никакие лишения, никакие страдания не заставят меня открыть её, хотя в железном шкафу под буфетом, что дальше всего от окна, лежит достаточно денег для всех моих нужд. Эти деньги останутся там для моего дитя. Если я так и не открою ему роковой тайны, пускай он утешится мыслью, что это секрет, который лучше бы никогда не ворошить, — настолько он ужасен, раз заставил меня пойти на подобные меры. Ключи от шкафов и буфетов, помнится, остались лежать на столе или в моей шкатулке для рукоделия, когда я покинула комнату. На столе также лежит письмо — по крайней мере, мне так кажется. Оно запечатано. Пусть никто, кроме моего сына, не дерзнет сорвать эту печать; но и ему не следует делать этого, если он не знает тайны. Пусть священник предаст его огню — ибо оно проклято. И даже если сын мой узнает всё то же, что известно мне, о! пусть он остановится и крепко поразмыслит, прежде чем ломать печать, ибо для него было бы благом НЕ ЗНАТЬ БОЛЬШЕ НИЧЕГО!»

«Не знать больше ничего!» — подумал Филипп, всё еще не отрывая взгляда от бумаги. — «Нет, я должен и я хочу знать больше! Так прости же меня, дорогая матушка, если я не стану тратить время на размышления. Это было бы лишь пустой потерей времени, когда человек твердо решился на то, на что решился я».

Филипп прижал губы к подписи матери, сложил листок, убрал его в pocket и, взяв ключ, спустился вниз по лестнице.

Было около полудня, когда Филипп спустился, дабы отпереть комнату. Солнце сияло ярко, небо оставалось чистым, и всё вокруг дышало радостью и бодростью. Поскольку входная дверь домика была заперта, в коридоре царил полумрак. Филипп вставил ключ в замок двери, которую не открывали долгие годы, и с некоторым трудом повернул его. Сказать, что он не ощутил никакого страха, когда толкал эту дверь, было бы неправдой: страх был, и сердце его учащенно забилось. Однако в нем было более чем достаточно решимости, чтобы преодолеть этот страх, равно как и любой другой, который мог возникнуть от увиденного. Он приоткрыл дверь, но не стал сразу входить в комнату, а замер на месте. Ему казалось, будто он собирается вторгнуться в обитель бесплотного духа, и этот дух вот-вот может явиться вновь. Юноша выждал минуту, так как само усилие при открытии двери перехватило его дыхание, и, придя в себя, заглянул внутрь.

Он лишь смутно мог различить находившиеся в комнате предметы. Сквозь щели в ставнях пробивались три ослепительных луча солнца, пересекавших комнату насквозь. Вид этих лучей поначалу заставил его отпрянуть, словно перед ним возникло нечто сверхъестественное, однако короткое размышление вернуло ему уверенность. Постояв так с минуту, Филипп прошел на кухню, зажег свечу и, глубоко вздохнув два или три раза, словно силясь облегчить душу, собрал всю свою решимость и направился к роковой комнате. Сперва он остановился на самом пороге и при свете свечи бегло огляделся. Всё было тихо. Стол, на котором было оставлено письмо, находился позади двери и скрывался за её створкой. «Это должно быть сделано», — подумал Филипп. — «И почему бы не прямо сейчас?» — продолжил он, вновь обретая мужество, и твердым шагом вошел в комнату, направляясь к окнам, чтобы открыть ставни. Не стоит удивляться, если руки его слегка дрожали, когда он вспомнил, каким сверхъестественным образом они распахнулись в прошлый раз. Все мы смертны и невольно содрогаемся перед лицом того, что лежит за пределами этой жизни. Едва запоры были сняты и ставни раскрылись, в комнату хлынул поток столь яркого света, что он ослепил юношу. Как ни странно, этот ослепительный дневной свет пошатнул решимость Филиппа куда сильнее, нежели прежний сумрак и темнота. Со свечой в руке он поспешно отступил обратно на кухню, чтобы снова собраться с духом, и оставался там несколько минут, закрыв лицо руками и погрузившись в глубокое раздумье.

Удивительно, но его мысли в конце концов снова обратились к прекрасной дочери господина Путса и к тому мгновению, когда она впервые показалась в окне. Ему казалось, что поток света, который только что изгнал его из комнаты, поражал и ошеломлял ничуть не больше, чем её чарующий облик. Воспоминание об этом прекрасном видении вернуло Филиппу уверенность. Он поднялся и смело переступил порог комнаты. Мы не станем описывать находившиеся там предметы в том беспорядке, в каком они предстали перед глазами Филиппа, а постараемся представить их в более ясном и последовательном виде.

Комната была квадратной, футов двенадцать или четырнадцать в поперечнике, и имела всего одно окно. Напротив двери располагались очаг и камин, по обе стороны от которых высились два темных деревянных буфета. Пол не был грязным, хотя под самым потолком пауки успели сплести свои сети во всех направлениях. В самом центре потолка висел ртутный шар — весьма распространенное украшение в те дни, — но большая часть его уже утратила свой былой блеск, а паутина окутывала его словно саван. Над каминной полкой висели две или три картины в рамах под стеклом, однако стекло покрылось пыльной плесенью, так что едва ли можно было что-то разобрать. В центре самой каминной полки высилась статуэтка Девы Марии из чистого серебра в ковчежце из того же металла, но она так сильно потемнела, что казалась бронзовой или железной; по бокам от неё стояли какие-то индийские фигурки. Стеклянные дверцы буфетов по обе стороны от камина тоже настолько помутнели, что разглядеть их содержимое было почти невозможно. Свет и тепло, хлынувшие в комнату пусть даже на столь короткое время, уже вобрали в себя сырость долгих лет, и теперь она туманом смешалась с пылью на оконных стеклах. И всё же то тут, то там угадывался блеск серебряных сосудов: стеклянные дверцы уберегли их от полного почернения, пусть даже их сияние изрядно померкло.

На стене напротив окна висели другие эстампы, в рамах, точно так же затянутых сыростью и паутиной, а также две птичьи клетки. Филипп подошел к клеткам и заглянул внутрь. Их обитатели, разумеется, давно погибли: на дне лежали лишь маленькие кучки желтых перьев, сквозь которые белели крошечные косточки скелетов, доказывая, что когда-то эти птицы были привезены с Канарских островов — в то время они ценились очень высоко. Филипп, казалось, сознательно силился осмотреть каждую мелочь, прежде чем искать то, чего он больше всего страшился и одновременно больше всего желал найти. По комнате было расставлено несколько стульев; на одном из них лежало белье. Он поднял его — это были вещи, которые, должно быть, принадлежали ему самому, когда он был еще ребенком. Наконец Филипп перевел взгляд на последнюю, еще не осмотренную стену — ту, что была напротив камина. Именно в ней была прорезана дверь, и за этой дверью, когда она распахивалась настежь, должны были скрываться стол, кушетка, шкатулка для рукоделия и РОКОВОЕ ПИСЬМО.

Когда он повернулся, его пульс, который постепенно уже восстановил свой ровный ход, забился быстрее. Но он сделал над собой усилие, и страх отступил. Сначала он осмотрел стены, на которых висели мечи и пистолеты самых разных видов, но в основном азиатские луки со стрелами и прочие орудия истребления. Затем взгляд Филиппа медленно опустился на стол и стоявшую за ним небольшую кушетку — то самое место, где, по словам матери, она сидела, когда отец нанес ей свой ужасный визит. Шкатулка для рукоделия со всеми принадлежностями стояла на столе — точно в таком виде, как мать её и оставила. Ключи, о которых она упоминала, тоже лежали там. Филипп всматривался снова и снова, но письма нигде не было. Он подошел ближе, внимательно изучил каждый уголок — ни на кушетке, ни на столе, ни на полу ничего не было видно. Он приподнял шкатулку, чтобы проверить, нет ли письма под ней, — но тщетно. Он перебрал всё её содержимое — пусто. Перевернул подушки кушетки — письма не было и там.

В этот миг Филипп почувствовал, словно тяжелая ноша свалилась с его вздымающейся груди. «Значит, всё это», — подумал он, прислонившись к стене, — «было лишь плодом разгоряченного воображения. Моя бедная матушка, должно быть, уснула и увидела этот страшный сон. Я ведь и сам считал это невозможным, по крайней мере, уповал на это. Всё было именно так: сновидение оказалось слишком сильным, слишком похожим на пугающую реальность, и это отчасти помутило разум моей бедной матери».

Филипп поразмыслил еще немного и окончательно уверился в своей правоте.

— Да, всё так и было, бедная дорогая матушка! Как же много ты выстрадала! Но теперь ты вознаграждена и пребываешь с Богом.

Спустя несколько минут (в течение которых он снова и снова осматривал комнату, но теперь уже с большим хладнокровием и, пожалуй, даже с некоторым равнодушием, поскольку счел всю эту мистическую историю вымыслом), Филипп достал из pocket листок бумаги, найденный вместе с ключом, и перечитал его: «В железном шкафу под буфетом, что дальше всего от окна». — «Отлично». Он взял со стола связку ключей и вскоре подобрал один к наружным деревянным дверцам, скрывавшим железный сейф. Вторым ключом со связки он отпер железные створки, и в его распоряжении оказалась внушительная сумма денег — около десяти тысяч гульденов в небольших желтых мешочках. «Бедная моя матушка! — подумал он. — И обыкновенный сон мог принудить тебя к нищете и лишениям, когда ты владела таким богатством?» Филипп вернул мешочки на место и запер шкаф, взяв из одного, уже наполовину пустой, несколько монет для неотложных нужд. Затем его внимание привлекли верхние буфеты; открыв их одним из ключей, он обнаружил внутри ценную фарфоровую посуду, а также серебряные кувшины и кубки. Повернув ключи в замках, он бросил связку обратно на стол.

Внезапное обретение столь крупного состояния вкупе с твердой уверенностью в том, что никакого призрака не существовало, заметно взбодрило и успокоило Филиппа. Он ощутил прилив сил, граничащий с весельем. Опустившись на кушетку, он вскоре погрузился в грезы, и мысли его, как и прежде, вернулись к очаровательной дочери господина Путса. Он принялся строить воздушные замки, которые — как всегда бывает, когда мы мечтаем для себя, — неизменно завершались достатком и счастьем. В этом приятном занятии он провел более двух часов, пока мысли его вновь не обратились к покойной матери и её страшной кончине.

— Дорогая, добрая матушка! — вслух воскликнул Филипп, поднимаясь со своего места. — Здесь ты сидела, утомленная бдением над колыбелью своего младенца, думая о моем отсутствующем отце и грозивших ему опасностях. Ты так измучила свой разум предчувствием беды, что твой лихорадочный сон породил это видение. Да, всё было именно так! Ведь посмотри: вот здесь, на полу, лежит вышивка, выпавшая из твоих ослабевших рук, и вместе с этой работой закончилось твое счастье в земной жизни. Дорогая, милая матушка! — продолжал он, и слеза скатилась по его щеке, когда он наклонился, чтобы поднять кусок муслина. — Как много ты выстрадала, когда… Боже Милосердный! — вскричал Филипп, поднимая вышивку. Он с силой отпрянул назад, опрокинув стол. — Боже Праведный и Судия, здесь… здесь… — Филипп сжал руки и в ужасе и скорби опустил голову, изменившимся, испуганным голосом пробормотав: — ПИСЬМО!

Это было слишком похожим на правду: прямо под вышивкой на полу лежало роковое письмо Вандердекена. Если бы Филипп заметил его на столе, когда впервые вошел в комнату и был внутренне готов к находке, он поднял бы его с известной долей самообладания. Но обнаружить его теперь, когда он уже убедил себя, что всё это — лишь плод материнского воображения; когда он поверил в отсутствие всяких мистических сил и предавался мечтам о будущем счастье и покое, — это был удар, пригвоздивший его к месту. Какое-то время он так и стоял, застыв в безмолвном изумлении и ужасе. В один миг рухнули воздушные замки счастья, которые он возводил последние два часа, и по мере того как испуг постепенно отступал, его сердце наполнялось мрачными предчувствиями. Наконец он бросился вперед, схватил письмо и пулей выскочил из проклятой комнаты.

— Я не могу, не посмею читать его здесь! — вскричал он. — Нет, нет, это послание должно быть принято лишь под открытым сводом разгневанного Неба!

Филипп схватил шляпу и выбежал из дома. В тихом отчаянии он запер за собой дверь, вытащил ключ и пошел прочь, сам не ведая куда.

Филипп Вандердекен покидает дом с нераспечатанным письмом отца, не в силах прочесть его в четырех стенах, где обитает ужас прошлого.

В следующей главе Филипп уходит далеко от людских глаз, на пустынные прибрежные дюны, где над бушующим морем ему суждено наконец сорвать печать и узнать страшную правду о клятве своего отца и проклятии «Летучего Голландца».

Глава 4 — IV

Если читатель может представить себе чувства человека, который, будучи приговорен к смерти и уже смирившись со своей участью, внезапно получает известие о помиловании; который, успокоив свой разум после бури чувств, вызванной возрождением тех надежд и ожиданий, от которых он уже отказался, вновь предается размышлениям о будущих перспективах и тешит себя приятными предчувствиями, — мы говорим, что если читатель способен вообразить это, а затем и то, что ощутил бы этот человек, узнав, что помилование отменено и ему всё же надлежит погибнуть, то он сможет составить некоторое представление о состоянии духа Филиппа, когда тот покинул домик.

Долго шел он, не разбирая дороги, со сжатым в кулаке письмом и крепко стиснув зубы. Мало-помалу он успокоился и, запыхавшись от быстрой ходьбы, присел на косогор. Там он оставался долгое время, не отрывая взгляда от пугающей бумаги, которую держал обеими руками на коленях.

Механически он перевернул письмо: печать была черной. Филипп вздохнул. «Я не могу прочесть его сейчас», — подумал он, после чего поднялся и продолжил свой бесцельный путь.

Еще с полчаса Филипп находился в движении; солнце уже едва возвышалось над горизонтом. Филипп остановился и смотрел на него до тех пор, пока глаза его не заболели. «Я мог бы вообразить, что это око Божье, — подумал Филипп, — и, возможно, так оно и есть. Почему же тогда, милосердный Творец, именно я избран из стольких миллионов для исполнения столь ужасной задачи?»

Филипп огляделся в поисках какого-нибудь места, где он мог бы укрыться от чужих глаз — где он мог бы сорвать печать и прочесть это послание из мира духов. Неподалеку от того места, где он стоял, виднелся небольшой перелесок, росший впереди рощи. Он направился туда и сел так, чтобы его не могли заметить случайные прохожие. Филипп еще раз взглянул на заходящее светило, и постепенно к нему вернулось самообладание.

— На то твоя воля! — воскликнул он. — Это мой рок, и то и другое должно свершиться.

Филипп поднес руку к печати, — кровь застыла в его жилах, когда он вспомнил, что это письмо было передано не смертной рукой и что в нем сокрыта тайна того, кто уже предстал перед судом. Он вспомнил, что этот человек — его отец; и что только в этом письме таилась надежда, — надежда для его бедного отца, чью память его учили любить и кто взывал о помощи.

— Какой же я трус, что потерял столько часов! — воскликнул Филипп. — Кажется, само солнце медлит на холме, чтобы дать мне свет для чтения.

Филипп размышлял недолго; в этот миг он снова стал прежним отважным Вандердекеном. Он спокойно сорвал печать, на которой были вытиснены инициалы его отца, и прочел следующее:

«КАТЕРИНЕ.

Один из тех сострадательных духов, чьи очи проливают слезы над грехами смертных, получил дозволение поведать мне, каким единственным способом может быть отвращен мой ужасный приговор…»

«Если бы только я мог принять на палубе моего собственного корабля ту святую реликвию, на которой принес свою роковую клятву, смиренно облобызать её и пролить хотя бы одну слезу искреннего раскаяния на это священное древо, тогда я смог бы покоиться с миром.

Как это можно исполнить и кто возьмется за столь пагубное дело — я не ведаю. О Катерина, у нас есть сын… но нет, нет, пусть он ничего не знает обо мне. Молись за меня, и ныне — прощай.

И. ВАНДЕРДЕКЕН».

«Значит, это правда, самая ужасная правда, — подумал Филипп. — И мой отец прямо сейчас НАХОДИТСЯ ПОД ЖИВЫМ СУДОМ. И он указывает на меня — на кого же еще? Разве я не его сын, и разве это не мой долг?

Да, отец! — вслух воскликнул Филипп, падая на колени. — Ты написал эти строки не напрасно. Позволь мне перечитать их еще раз».

Филипп поднес руку к глазам, но, хотя ему казалось, что он всё еще держит бумагу, руки его были пусты — он сжимал лишь воздух. Он посмотрел на траву, думая, что письмо упало, но нет — письма нигде не было, оно исчезло. Было ли это видением? Нет, нет, он прочел каждое слово. «Значит, это послание предназначалось мне, и только мне. Я принимаю это знамение.

Услышь меня, дорогой отец, если тебе это дозволено, и снизойди к моим мольбам, милосердное Небо, — услышь сына, который перед этой священной реликвией клянется отвратить твой рок или погибнуть! Этому делу он посвятит свои дни и, исполнив долг, умрет в надежде и мире. Небо, запечатлевшее опрометчивую клятву моего отца, зафиксируй ныне и клятву его сына на том же священном кресте, и пусть мое отступничество покарается карой более лютой, чем его! Прими её, Небо, как в конце концов, уповаю, в милости своей ты примешь отца и сына! И если я слишком дерзок, о, прости мне мою гордыню».

Филипп бросился ниц, прижавшись губами к священному символу. Солнце зашло, и сумерки мало-помулу растаяли; ночь уже какое-то время окутывала всё тьмой, а Филипп всё еще пребывал в молитве и раздумьях.

Однако его покой был нарушен голосами мужчин, которые присели на траву всего в нескольких ярдах от его укрытия. Поначалу он мало вникал в их разговор, но это пробудило его, и первым порывом было вернуться в хижину, чтобы спокойно обдумать свои планы. Но хотя мужчины говорили вполголоса, внимание его вскоре было приковано к теме их беседы, едва он услышал имя господина Путса. Он стал внимательно прислушиваться и понял, что это были четверо уволенных со службы солдат, которые намеревались этой же ночью напасть на дом маленького лекаря, зная, что у того водится немало денег.

— То, что я предложил, — лучше всего, — произнес один из них. — С ним нет никого, кроме дочери.

— Я ценю её повыше его денег, — ответил другой. — Так что учтите: прежде чем мы пойдем, должно быть четко уговорено, что она станет моей собственностью.

— Что ж, если ты хочешь выкупить её, никто не против, — отозвался третий.

— По рукам. И сколько же вы по совести запросите за эту плаксивую девчонку?

— Я говорю — пятьсот гульденов, — вставил еще один.

— Ладно, пусть будет так, но с одним условием: если моя доля в добыче не составит этой суммы, я забираю её вместо своей доли, какой бы она ни оказалась.

— Это вполне честно, — ответил другой. — Но я сильно ошибусь, если мы не вытряхнем из сундука старика больше двух тысяч гульденов.

— А вы двое что скажете? Согласны? Пусть Батенс забирает её?

— О да, — ответили остальные.

— Ну что ж, — произнес тот, кто выговаривал для себя дочь господина Путса, — теперь я с вами душой и телом. Я любил эту девчонку и пытался заполучить её — я ведь всерьез предлагал жениться на ней, но этот старый скряга отказал мне, прапорщику, офицеру! Но теперь я отомщу. Мы не должны щадить его.

— Нет, нет, — поддакнули остальные.

— Выдвигаемся сейчас или подождем, пока станет позже? Через час или около того взойдет луна — нас могут заметить.