- -
- 100%
- +
Мы оставили Джонатана стоящим у двери; он притворил ее, но ручка все еще оставалась в его руке.
— Джонатан, — произнес господин Уизерингтон после долгой паузы, — я хотел бы взглянуть на последнее письмо из Нью-Йорка, ты найдешь его на моем туалетном столике.
Джонатан молча вышел из комнаты и снова появился уже с письмом.
— Я очень давно жду это судно, Джонатан, — заметил господин Уизерингтон, разворачивая послание.
— Да, сэр, очень давно; время летит — темпус фугит, — вполголоса ответил дворецкий, наполовину прикрыв глаза.
— Уповаю на Бога, что не случилось никакой беды, — продолжал господин Уизерингтон. — Моя бедная маленькая кузина и ее близнецы… даже сейчас, пока я это говорю, они, быть может, все лежат на дне морском.
— Да, сэр, — отозвался дворецкий, — море лишает многих честных гробовщиков их законной прибыли.
— Клянусь кровью Уизерингтонов! Я ведь могу остаться без наследника и буду вынужден жениться, что было бы крайне неудобно.
— Очень мало удобства, — повторил как эхо Джонатан. — Моя жена умерла. В небесах покой — ин каэло квиэс.
— Что ж, нужно надеяться на лучшее, но эта неизвестность совсем неудобна, — заметил господин Уизерингтон, пробежав глазами содержание письма, должно быть, уже в двадцатый раз. — На этом всё, Джонатан, скоро я велю подать кофе.
И господин Уизерингтон снова остался один, устремив взгляд в потолок.
Кузина господина Уизерингтона, его большая любимица (а поскольку господин Уизерингтон обладал огромным состоянием и не имел никакого отношения к делам, родственники ухаживали за ним наперебой), в некоторой степени позволила себе лишнее. Проще говоря, невзирая на запреты родителей, она влюбилась в молодого лейтенанта пехотного полка, чья родословная была всего лишь сносной, а состояние и вовсе не заслуживало этого слова, поскольку состояло из одного лишь субалтерн-офицерского жалованья.
Бедные мужчины, к несчастью, всегда объясняются в любви лучше богатых: им меньше приходится заботиться о последствиях, они не раздуваются от собственной значимости, а потому не столь эгоистичны и думают гораздо больше о даме, нежели о себе самих. Молодые леди, когда влюбляются, тоже никогда не задумываются, хватит ли у них средств, «чтобы котелок варил» — вероятно, потому, что влюбленные барышни теряют аппетит, и, не испытывая в эту пору желания есть, воображают, будто любовь всегда восполнит нехватку пищи.
Мы спросим у замужних дам, разве мы не правы, утверждая следующее: хотя на угощение, выставленное для них и их друзей в день свадьбы, они смотрят чуть ли не с отвращением, вскоре после этого аппетит возвращается к ним с лихвой? Именно так и произошло с Сесилией — вернее, с Сесилией Темплмор, так как накануне она переменила фамилию. То же самое случилось и с её мужем, который всегда отличался отменным аппетитом, даже в дни ухаживания. В результате счета от содержателя офицерской столовой (а жили они в казармах) уже через несколько недель начали внушать серьезную тревогу.
Сесилия обратилась к своей родне, и те весьма любезно передали ей, что она может подыхать с голоду. Но поскольку этот совет не устраивал ни ее саму, ни ее мужа, она написала своему кузену Антони. Тот ответил, что будет счастлив видеть их у себя за столом и что им следует обосноваться на Финсбери-сквер.
Это было как раз то, чего они желали, но все же имелось одно затруднение: полк лейтенанта Темплмора стоял гарнизоном в одном из городков Йоркшира, что находился на некотором пустяковом расстоянии от Финсбери-сквер. И необходимость присутствовать за обеденным столом господина Уизерингтона в шесть часов вечера при обязанности являться на парад каждое утро в девять часов представляла собой дилемму, из которой, казалось, не было выхода.
По этому запутанному поводу последовал обмен несколькими письмами. В конце концов было решено, что господин Темплмор уйдет в отставку с военной службы и приедет к господину Уизерингтону вместе со своей хорошенькой женой. Он так и поступил, обнаружив, что гораздо удобнее подниматься к девяти часам утра к хорошему завтраку, нежели к военному параду.
Однако господин Темплмор обладал честной гордостью и независимостью характера, которые не позволяли ему есть хлеб праздности. После двухмесячного пребывания в преудобных апартаментах, где ему не грозили счета от содержателя офицерской столовой, он откровенно признался в своих чувствах господину Уизерингтону и попросил его содействия в поиске благородного заработка. Господин Уизерингтон, который уже успел привязаться к ним обоим, попытался было возражать, замечая, что Сесилия — его родная кузина, а сам он — убежденный холостяк. Но в данном случае господин Темплмор проявил твердость, и господин Уизерингтон весьма неохотно уступил.
Одному торговому дому высочайшей репутации как раз требовался компаньон, который мог бы контролировать их грузы, отправляемые в Америку. Господин Уизерингтон внес необходимую сумму, и через несколько недель господин и госпожа Темплмор отплыли в Нью-Йорк.
Господин Темплмор был деятелен и умен; их дела процветали, и через несколько лет они уже рассчитывали вернуться на родную землю с приличным достатком. Однако осень второго года после их прибытия выдалась крайне болезненной: свирепствовала желтая лихорадка, и среди тысяч тех, кого она унесла, жертвой пал и господин Темплмор — примерно через три недели после того, как его жена разрешилась от бремени близнецами. Госпожа Темплмор поднялась с постели вдовой и матерью двух прекрасных мальчиков. Потерю господина Темплмора возместил торговый дом, с которым он был связан, а господин Уизерингтон предложил своей кузине то убежище, в котором она, в своем горестном и неожиданном вдовстве, так сильно нуждалась.
Через три месяца ее дела были устроены, и со своими маленькими сыновьями, находившимися на грудном вскармливании у двух негритянских кормилиц — ибо не удалось найти никаких других, кто согласился бы на такое плавание, — госпожа Темплмор в сопровождении Коко в качестве слуги взошла на борт отличного корабля «Черкешенка», шедшего высшим классом в Ливерпуль.
Глава третья. Шторм
Те, кто, стоя на пристани, наблюдал за величественным ходом «Черкешенки», когда она разворачивала свои паруса навстречу ветрам, меньше всего задумывались о её грядущей судьбе. Еще меньше об этом думали те, кто находился на борту, ведь уверенность — главная черта моряков, и они обладают счастливым даром передавать эту уверенность любому, кто оказывается в их компании. Мы опустим описание самого плавания и ограничимся лишь рассказом о катастрофе.
Это случилось во время шторма, дувшего с северо-запада. Буря свирепствовала уже три дня, и «Черкешенку» отнесло далеко в Бискайский залив. Около двенадцати часов ночи наметилось легкое затишье. Капитан, остававшийся на палубе, вызвал к себе старшего помощника.
— Освальд, — сказал капитан Ингрэм, — шторм утихает, и я думаю, что до утра худшее уже останется позади. Я прилягу на час-другой; зовите меня, если что-то изменится.
Освальд Барет — высокий, мускулистый и статный представитель американских земель — внимательно осмотрел весь горизонт, прежде чем ответить. Наконец его взгляд остановился и замер на подветренной стороне.
— Сдается мне, что нет, сэр, — промолвил он. — Я не вижу никаких признаков прояснения с подветренной стороны. Помяните мое слово: это лишь передышка для отдыха, а потом раздует с новой силой.
— Шторм бушует уже три дня, — возразил капитан Ингрэм, — а это обычный срок для летней бури.
— Да, — подхватил помощник, — но только при условии, что ветер не задует с обратной стороны. Мне не нравится, как всё это выглядит, сэр. И шторм вернется, это так же верно, как то, что в Виргинии водятся змеи.
— Ну, будь что будет, — осторожно уклонился от спора капитан. — Держите ухо востро, Барет, и не покидайте палубу, чтобы вызвать меня, — пришлите кого-нибудь из матросов.
Капитан спустился в свою каюту. Освальд взглянул на компас в нактоузе, перекинулся парой слов с рулевым, отвесил один-два увесистых пинка под ребра кое-кому из матросов, прикорнувших на палубе, проверил уровень воды в колодце помпы, заложил за щеку свежую порцию жевательного табака и принялся изучать небесный свод.
Облако, гораздо более темное и низкое, чем остальные тучи, застилавшие небосвод, раскинулось по всему зениту и упиралось в горизонт с подветренной стороны. Освальд всматривался в него всего несколько секунд, как вдруг заметил слабое, колеблющееся мерцание молнии, прорезавшее самую плотную его часть. Затем блеснула еще одна молния, куда более яркая. Внезапно ветер стих, и «Черкешенка» выпрямилась после крена. Но вот ветер взвыл вновь, и судно опять накренилось под его напором до самых ватервейсов. Очередная вспышка молнии отозвалась уже далеким раскатом грома.
— Худшее осталось позади, говорите, капитан? Сдается мне, что самое худшее еще только впереди, — пробормотал Освальд, продолжая следить за небесами.
— Как она слушается руля, Мэтью? — поинтересовался Освальд, проходя на корму.
— Держу на ветер.
— В любом случае, надо убрать трисель, — продолжал помощник. — Эй, на корме, поживее! Опускайте трисель. Не отпускайте шкот, пока не спустите парус, иначе он так захлопает, что напугает нашу пассажирку до смерти. Ну уж нет, если я когда-нибудь обзаведусь собственным судном, на борту не будет ни одной женщины. Никакие доллары меня не заманят.
Молнии теперь полыхали частыми разветвленными зигзагами, а громовые раскаты, мгновенно следовавшие за каждой вспышкой, доказывали, что гроза совсем близко. Обрушился ливень косого дождя. Ветер стих — взвыл снова — опять утих — зашел на румб или два, и промокшие, тяжелые паруса заполоскали.
— На ветер руль, Мэт! — крикнул Освальд, когда близкая вспышка молнии на мгновение ослепила, а сопровождавший её удар грома оглушил всех, кто находился на палубе. Ветер снова дунул с силой — и вдруг прекратился; воцарился полный штиль. Паруса безжизненно повисли на реях, дождь лил отвесными потоками, пока корабль качался с боку на бок в ложбине между волнами, и тьма внезапно стала непроглядной.
— Эй, кто-нибудь из вас, вниз! Ступайте зовите капитана, — приказал Освальд. — Клянусь Богом, сейчас начнется. На грот-брасы, ребята, ставьте реи прямо. Живее! Надо было убрать этот марсель, — проворчал помощник, — да только не я здесь капитан. Брасовать реи, парни! — прокричал он. — Быстро, быстро! Тут вам не детские игрушки!
Из-за того что в кромешной тьме и под ослепляющим потоком ливня было трудно находить и передавать друг другу снасти, матросы не смогли исполнить приказ помощника так быстро, как требовалось. И прежде чем они успели справиться с задачей, а капитан Ингрэм — подняться на палубу, ветер внезапно налетел на обреченное судно с румба, прямо противоположного прежнему шторму. Он ударил в паруса спереди, зарифмив их, и повалил корабль на бок. Рулевого швырнуло через штурвал, а остальных матросов, которые находились вместе с Освальдом у грот-биттенгов, вместе с бухтами тросов и всеми другими незакрепленными на палубе вещами увлекло в шпигаты. Они барахтались в воде, тщетно пытаясь выбраться из этой сплошной неразберихи.
Этот внезапный переворот разбудил всех матросов в кубрике. Решив, что корабль идет ко дну, они гурьбой хлынули наружу через единственный незадраенный люк прямо в рубахах, держа остальную одежду в руках — чтобы одеться, если позволит судьба.
Освальд Барет первым выкарабкался с подветренной стороны. Он добрался до штурвала и заложил его право на борт, на ветер. Капитан Ингрэм и еще несколько матросов тоже пробились к рулю. В подобных чрезвычайных ситуациях это всегдашнее место сбора для всех хороших моряков. Однако вой шторма, слепящие потоки дождя и соленых брызг, волны, чей бег был нарушен внезапной переменой ветра и которые теперь обрушивались на корабль огромными массами воды, оглушительные раскаты грома и непроглядная тьма, сопровождавшая все эти ужасы, вкупе с сильным креном судна, вынуждавшим людей ползком перебираться с одной части палубы на другую, на какое-то время исключили всякую возможность осмысленных совместных действий.
Единственным их другом в этом противоборстве стихий оставалась молния (поистине бедственно то положение, в котором молнию готовы приветствовать как друга!). Её яркие, разветвленные вспышки, прорезавшие все четверти горизонта, позволяли им видеть свое положение. И каким бы ужасным оно ни представало их взору на краткие мгновения, это было не так страшно, как темнота и неизвестность. Для тех, кто привык к трудностям и опасностям морской жизни, нет строк, которые сильнее воздействовали бы на воображение или ярче доказывали красоту и силу греческого поэта, чем строки из благородной молитвы Аякса:
«О царь, отец Зевс! Избавь от мглы сынов Ахейских! Сделай ясной погоду, дай нам видеть глазами! И погуби нас, если угодно, но погуби при свете!»
Освальд передал штурвал двум матросам и ножом срезал найтовы топоров, закрепленных вокруг бизань-мачты в крашеных брезентовых чехлах. Один он оставил себе, остальные отдал боцману и второму помощнику. Говорить так, чтобы тебя услышали, было почти невозможно из-за страшного рева ветра, но лампа в нактоузе всё еще горела, и при её слабом свете капитан Ингрэм сумел разобрать знаки, которые делал ему старпом, и кивком выразил свое согласие. Необходимо было повернуть корабль по ветру, но руль потерял над ним власть. Вскоре ванты бизань-мачты были перерублены, и мачта рухнула за борт — команда на других частях палубы этого почти не заметила, и даже те, кто стоял рядом, узнали об этом лишь по ударам, которые получили самые неосторожные от падения марса-шкотов и падающего вместе с мачтой такелажа.
Освальд со своими спутниками вернулся к нактоузу и некоторое время следил за компасом. Корабль не уваливался под ветер и, казалось, еще глубже оседал в воду. Освальд снова подал знак, и капитан опять согласился. Отважный старпом бросился вперед, цепляясь за фальшборт и кофель-нагели; за ним последовали его выносливые товарищи, пока все трое не добрались до грот-русленей. Здесь из-за яростных ударов разбивающихся волн и прочности канатов, которые поддавались ударам топоров лишь неохотно, поскольку рубить приходилось чуть ли не под водой, эта работа сделалась чрезвычайно трудной и опасной.
Боцмана смыло за фальшборт и швырнуло под ветер, где только подветренный такелаж спас его от водяной могилы. Не пав духом, он снова взобрался на наветренную сторону, присоединился к товарищам и продолжил помогать им. Последний удар нанес Освальд — тали выскочили из юферсов, и высокая мачта исчезла в пенящихся волнах. Освальд и его товарищи поспешили покинуть опасное место и вернулись к капитану, который вместе со многими членами команды всё еще оставался у штурвала. Теперь судно медленно увалилось под ветер и выпрямилось. Через несколько минут оно уже летело вперед предвестником шторма, тяжело переваливаясь с боку на бок и время от времени ударяясь о обломки мачт, которые оно тащило за собой на подветренном такелаже.
Хотя ветер дул с прежней неистовостью, шум его стал заметно тише теперь, когда корабль шел на фордевинд (по ветру), лишившись кормовых мачт. Следующей задачей было освободить судно от обломков рангоута. Но хотя теперь к работе подключились все, до рассвета удалось сделать немногое; да и при дневном свете это дело оставалось крайне опасным, поскольку корабль зарывался бортами в воду по самый планширь.
Матросов, выполнявших эту работу, обвязывали тросами, чтобы их не смыло за борт. Едва с этим было покончено, как от тяжелой бортовой качки, усугубленной резким ударом волны в район фока-галсового обуха (чесс-три), фок-мачта рухнула вперед через правый крарамбол. Так в разгар шторма «Черкешенка» полностью лишилась мачт.
Глава четвертая. Течь
Обломки фок-мачты убрали за борт. Шторм всё еще продолжался, но солнце теперь светило ярко и грело тепло. «Черкешенку» снова привели к ветру. Всю опасность сочли миновавшей, и матросы шутили и смеялись, усердно заготавливая фальш-мачты, чтобы добраться до порта назначения.
— Я бы так не сокрушался из-за этой передряги, — молвил боцман, — если бы не грот-мачта; уж больно хороша была. Во всей Миссисипи вдоль и поперек не сыскать другого такого дерева.
— Ба, брось ты, — ответил Освальд, — в море полно рыбы не хуже той, что уже поймана, а в лесах растет полно деревьев не хуже тех, что уже срублены. Думаю, правда, что в Ливерпуле за рангоут нам придется выложить кругленькую сумму, — но это уж забота судовладельцев.
Ветер, который в момент внезапной перемены на юго-восток дул с силой урагана, теперь превратился в ровный крепкий шторм — из тех, встретить которые готов любой моряк и над которыми на флоте только посмеиваются. Небо тоже было чистым и светлым, и им не грозила опасность прижимного ветра к берегу. Это была упоительная перемена после ночи в кромешной тьме, опасности и неразберихе, и люди работали споро, чтобы поставить на корабле достаточно парусов, дабы усмирить качку и лечь на курс.
— Надо полагать, теперь, когда мы поставили трисель на носу, капитан решит идти вперед, — заметил один из матросов, занятый заделкой юферса.
— Да, — ответил боцман, — и сдается мне, с таким бакштагом нам много парусов и не понадобится.
— Ну, вот вам и выгода от потери мачт — с такелажем возиться почти не надо.
— Хватит еще возиться, Билл, когда придем в порт, — хмуро отозвался другой. — Весь нижний такелаж заново клетневать да треневать, и каждый блок по-новой ввязывать.
— Ничего, дольше в порту пробудем — я хоть женюсь.
— Послушай, Билл, да сколько раз ты собираешься жениться? Насколько мне доподлинно известно, у тебя в каждом штате по жене.
— В Ливерпуле-то у меня жены нет, Джек.
— Ну, там-то можешь и обзавестись, Билл. Ты ведь последние три недели так и вился вокруг той негритянки.
— В шторм хороша любая гавань, да только для портовой службы она не сгодится. Но вообще-то вы тут все кругом неправы, Джек: мне просто ребятишки по душе. Люблю смотреть на них обоих, когда они вместе у негритянок на груди висят. Мне это всегда напоминает двух обезьян-коат, которые нянчат парочку котят.
— Женщин-то я различаю, а вот в детях никогда не разберусь. Они же как две капли воды, один в один, верно, Билл?
— Ага, точно две блестящие пули из одной изложницы. Слышь, Билл, а у какой-нибудь из твоих жен рождались близнецы?
— Нет, и я не собираюсь заводить их, пока судовладельцы не станут платить нам по двойному тарифу.
— Между прочим, — прервал их Освальд, который стоял у наветренной переборки, прислушиваясь к разговору и поглядывая за ходом работы, — не мешало бы проверить, не набрала ли она воды после всей этой качки и трепки. Клянусь Богом, я об этом и не подумал. Плотник, бросай свое тесло да измерь уровень в колодце.
Плотник, который, невзирая на сильную качку лишившегося мачт судна, выполнял свою важную часть работы, немедленно повиновался приказу. Он вытянул каболку, к которой была привязана железная футовая линейка, опустил её в помпный колодец и заметил, что вода с неё просто капает. Рассудив, что шнур мог намокнуть от огромного количества воды, перекатывавшейся через палубу, плотник отвязал прежнюю каболку от линейки, вытащил другую из кучи старого каната, валявшегося на палубе и разбиравшегося матросами, а затем тщательно и не торопясь опустил лот в колодец. Он вытянул его обратно, несколько мгновений испуганно всматривался и воскликнул:
— Семь футов воды в трюме, клянусь Богом!
Если бы всю команду «Черкешенки», поголовно находившуюся на палубе, поразило ударом тока, перемены в их лицах не были бы столь разительными, какими их сделало это ужасающее известие.
Обрушьте на моряков любое бедствие, любую опасность, какую только могут сулить волны, ветер, стихии или враг, и они встретят их с мужеством, граничащим с героизмом. Всё, чего они требуют, — это чтобы та единственная доска, что отделяет их от смерти, была цела, и тогда они будут полагаться на собственные силы и верить в свое мастерство. Но стоит открыться течи, как они оказываются наполовину парализованы; а если вода прибывает, они и вовсе падают духом. Ведь когда они видят, что их усилия тщетны, они становятся беспомощными, как дети.
Услышав доклад плотника, Освальд бросился к помпам.
— Проверь еще раз, Авель, этого не может быть! Отрежь этот линь, дай-ка мне сухую каболку.
Освальд еще раз измерил глубину в колодце, и результат оказался прежним.
— Надо ставить помпы, ребята, — сказал помощник, стараясь скрыть собственный страх. — Добрая половина этой воды наверняка натекла внутрь, еще когда корабль лежал на боку.
Эта мысль, так вовремя высказанная, ободрила матросов. Они поспешили исполнить приказ, а Освальд спустился вниз, чтобы доложить обо всём капитану. Изнуренный бдением и усталостью, капитан, едва опасность сочли миновавшей, как раз прилег в свою койку, чтобы подарить себе несколько часов отдыха.
— Ты думаешь, Барет, что у нас открылась течь? — взволнованно спросил капитан. — Она никак не могла набрать столько воды сверху.
— Никак не могла, сэр, — ответил помощник. — Но её так трепало, что могли разойтись швы обшивки выше ватерлинии. Надеюсь, дело не хуже.
— Каково же тогда твое мнение?
— Боюсь, её повредили обломки мачт. Помните, сколько раз мы бились об них, прежде чем смогли освободиться? Особенно один раз, помнится, грот-мачта оказалась прямо под ее днищем, и корабль ударился о неё с огромной силой.
— Что ж, на всё воля Божья. Идемте на палубу как можно скорее.
Когда они поднялись на палубу, к капитану подошел плотник и тихо доложил:
— Семь футов три дюйма, сэр.
Помпы уже работали вовсю. По указанию боцмана матросы разделились на смены и, обнажившись до пояса, сменяли друг друга каждые две минуты. Полчаса они трудились без устали. Это были полчаса томительного ожидания: главное, что требовалось выяснить, — просачивалась ли вода через верхние швы и набралась ли она во время повторного шторма. Если так, оставалась полная надежда совладать с ней. Капитан Ингрэм и помощник молча стояли у шпиля; первый держал в руке часы, пока матросы выбивались из последних сил. Когда эти полчаса истекли, было десять минут восьмого. В колодец опустили лот и тщательно измерили линь — семь футов шесть дюймов! Вода прибывала, несмотря на то что люди качали помпы на пределе своих возможностей.
Матросы обменялись немым взглядом, полным отчаяния, за которым тут же последовали проклятия и брань. Капитан Ингрэм хранил молчание, крепко сжав губы.
— Всё кончено, крышка нам! — воскликнул один из людей.
— Еще не всё, ребята, у нас есть еще один шанс, — отозвался Освальд. — Сдается мне, что борта корабля разошлись от этой чертовой ночной трепки, и теперь она вовсю черпает воду через швы верхней обшивки. Если так, нам нужно просто снова лечь на фордевинд и хорошенько подналечь на помпы. Когда её перестанет так безжалостно бить волной в борт, швы снова сойдутся.
— Не удивлюсь, если мистер Барет прав, — подхватил плотник. — Во всяком случае, я мыслю так же.
— И я, — добавил капитан Ингрэм. — Ну же, братцы! Нечего помирать, пока в пороховницах есть еще порох. Давайте попробуем снова.
И, чтобы подбодрить команду, капитан Ингрэм скинул сюртук и сам встал к помпам на первую смену, пока Освальд отправился к штурвалу и повернул судно по ветру.
Корабль тяжело переваливался на попутной волне, и та ленивая медлительность, с которой «Черкешенка» выпрямлялась, наглядно доказывала, как много воды скопилось в трюме. Матросы без удержу надрывались целый час, после чего колодец измерили снова — восемь футов!
Люди не стали заявлять, что больше не прикоснутся к помпам, но их намерения сделались ясны без лишних слов: каждый молча принялся натягивать обратно рубаху и куртку, снятые перед началом работы.
— Что делать, Освальд? — спросил капитан Ингрэм, когда они отошли на корму. — Сам видишь, люди качать больше не станут, да и толку-то от этого никакого не было бы. Мы обречены.
— «Черкешенка» уж точно обречена, сэр, тут я с вами согласен, — ответил помощник. — Помпы не спасут, им не продержать её на плаву до рассвета. А стало быть, придется полагаться на шлюпки, они у нас, кажется, все целы, и покинуть судно до наступления темноты.