Иафет в поисках отца

Глава LXIV

Катерина пришла зажечь огонь и, бросив на меня сердитый взгляд, начала топить печь. Она была очень хорошенькая девушка, с черными глазами, высокого роста, притом хорошо сложенная.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Катерина, сэр, к вашим услугам.

– Выслушай меня, Катерина, – сказал я тихо. – Ты женщина, а все женщины добры. Я все слышал, что ты говорила с хозяйкой. Знаю, что Мак-Дермот выдает меня за сборщика, но я никогда не принадлежал к числу этих людей. Я джентльмен, желающий говорить с сэром Генри де Клер об одном деле, и, чтобы доказать тебе справедливость моих слов, скажу, что я хлопочу о дочери старшего брата, убитого на охоте, которую все считали умершей. Я один только знаю этот секрет, и потому он с Мак-Дермотом распространили этот слух, чтобы меня удалить отсюда.

– Разве она жива? – спросила Катерина с удивлением.

– Да, и я не хочу сказать сэру Генри, где она, и за что он на меня сердится.

– Но я видела тело, – продолжала Катерина, приближаясь ко мне.

– Это была не она, – сказал я, не зная, что ответить.

– Однако платье было ее, но тело долго не могли найти, нельзя было различить черты липа. Я знала ее, бедняжку; моя мать была ее кормилицей, и сама жила в замке до смерти сэра Вильяма, а после этого несчастья нас всех отослали.

– Катерина! Катерина! – закричала хозяйка.

– Зовите меня почаще, – шепнула мне Катерина, выходя из комнаты.

– Огонь не разгорается, – сказала она, – и этот барин спрашивает водки.

– Возьми сухого торфу, да поскорее. У нас не один сборщик податей, все Отули пришли, и твой Корни также с ними.

– Мой Корни! Он еще не должен быть уверен, что он мой.

Вскоре Катерина воротилась и принесла сухого торфу и водки.

– Все, что вы говорите, правда, и я не сомневаюсь, потому что, кажется, вы не ирландец, и слишком молоды, чтобы быть сборщиком, которые обыкновенно состарятся, пока не сделаются такими негодяями. Теперь Отули здесь, и мне кажется, что эти люди не за добром пришли. Они сидят все вместе и шепчут что-то, держа ножи свои подле себя.

– Скажи мне, пожалуйста, Катерина, у дочери сэра Вильяма были светлые волосы и голубые глаза?

– Да, по наружности она была похожа на какую-нибудь волшебницу наших гор.

– Не помнишь ли, носила ли она цепочку из золота и кораллов?

– Да, сударь, у нее была на шее цепочка, когда несчастная пропала, а когда нашли ее тело, то уже не было этой цепочки. Мать моя говорила, что, верно, за это ее и убили.

– Ты мне сказала все, что нужно, Катерина. Девочка и теперь жива; я могу доставить эту цепочку, потерянную вместе с ней. Сэр Генри сам был причиной потери племянницы.

– Боже мой! – ответила Катерина. – Бедняжка, а о ней уже перестали и плакать.

– Все это я тебе сказала. Катерина, чтобы доказать ложь Мак-Дермота, которому хочется меня убить.

– И это непременно случится, если вы как-нибудь не убежите.

– Да как мне бежать, не поможешь ли ты мне, Катерина? – Я вынул десять гиней из кошелька.

– Возьми эти деньги, они пригодятся тебе с Корни.

– Корни-то первый вас и убьет, если я как-нибудь не слажу дела. Теперь надобно мне уйти и распорядиться этим.

Тут Катерина вышла из комнаты.

«Хорошо, – думал я про себя, – все-таки я не ошибся на этот раз; Катерина удостоверила меня, что Флита – дочь покойного сэра Вильяма. Если я спасусь, то заставлю Мельхиора быть справедливым». Довольный, что таким образом узнал, кто Мельхиор, я предался этим мыслям, забыв совершенно опасность своего положения, но я был вскоре пробужден от дум моих голосом Катерины.

– Нет-нет, Корни, ни ты, и никто из вас… Теперь не время, я и матушка моя не должны этого видеть… Этому не бывать, Корни. Слушай меня: если его кровь прольется, то будь уверен, что ты никогда не получишь моей руки.

Все опять замолкло, и только слышно было, что кто-то шепчет. Потом затих и шепот.

Я развязал чемодан, вынул заряженые пистолеты и взвел курки, решившись продать жизнь как можно дороже.

Не прежде получаса возвратилась Катерина. Она была бледна и дрожала от страха.

– Сидите, как можно тише, – сказала она, – не думайте о защите, это невозможно. Я сказала матери, и она хочет пожертвовать всем, чтобы защитить того, кто спас вскормленного ею ребенка; но смотрите, не шумите, они скоро все уйдут. Корни не смеет ослушаться меня, он уговорит и других. – Она опять вышла и не возвращалась уже долго, но потом пришла вместе с матерью.

– Катерина рассказала мне все, – говорила ее мать, – и я сделаю, что только могу, но, право, не знаю, за что взяться. Идти в замок было бы сумасшествие.

– Да, – ответил я, – но не дадите ли вы мне лошадь воротиться назад?

– Это мы и хотели сделать, но Отули взяли всех лошадей и около дома поставили часовых. Они придут опять в полночь, и, право, я не могу придумать, как спасти вас.

– Мы скажем, что он убежал, – ответила Катерина. – Они уйдут из дому, и останется еще надежда на спасение.

– Да, остается одно средство, – ответила мать. Она отвела Катерину в сторону, что-то шепнула ей на ухо; девушка покраснела и не ответила ни слова.

– Если мать твоя просит это сделать, то, верно, нет ничего дурного.

– Да, но если Корни…

– Он не посмеет, – ответила мать. – Загасите эту свечку, сэр, и ложитесь спать не раздеваясь.

Они свели меня в маленькую, очень дурную комнату, но которая, по тамошнему краю, была прекрасна.

– Ложитесь сюда и ждите, пока мы вас не позовем.

Они унесли свечу, оставив меня одного с моими неприятными мыслями.

Я не спал и через два часа услышал шум под окошком и вскоре стук у дверей, которые пытались сломать.

Всякую минуту я ожидал, что дверь моя разлетится. Ко мне вбежала мать, полураздетая, со свечкой в руке, и велела за ней идти. Она ввела меня по какой-то ужасной лестнице в другую маленькую комнату, где сидела Катерина на постели, также полураздетая.

– О! Матушка, матушка! – вскричала она.

– Я приказываю тебе это, – ответила мать и велела мне лечь в постель дочери и прижаться к стене.

– Дайте, я надену что-нибудь, матушка.

– В таком случае, они будут сомневаться. Бедная девушка покраснела.

– Нет, – ответил я, – если Катерина не хочет, то и я не хочу покупать жизнь этой ценой.

– О, нет, ничего! – сказала Катерина. – Теперь я и не думаю об этом. Слова ваши совершенно меня успокоили. Ступайте сюда поскорее.

Глава LXV

Некогда было извиняться. Я закутался в одеяло и лег подле Катерины. Мать побежала вниз к двери и пришла туда, когда ее только что выломали. Двенадцать вооруженных людей с черными страшными лицами вошли в комнату.

– Боже мой, да чего вы хотите? – закричала хозяйка.

– Крови сборщика! – ответили Отули.

– Но не в моем доме только, не в моем доме… Отведите его, по крайней мере, отсюда, обещайте мне увести его.

– Да, мы это и хотели сделать, уведем его, и вы не только не увидите, но и не услышите его голоса.

– Он здесь спит, – сказала женщина, показывая на дверь комнаты, где я прежде был.

Они отправились туда и нашли пустую постель и отворенное окошко.

– Черт возьми, да здесь никого нет. Окошко отворено. Верно, он убежал. Поскорее, ребята, за ним, он далеко не мог уйти.

– А мне кажется, хозяйка, – сказал старший Отуль, – что он где-нибудь поближе. С вашего позволения, мы немного посмотрим здесь.

– О, сделайте одолжение, Отуль; если вы думаете, что я скрыла сборщика, то ищите, где вам угодно.

Шайка, предводительствуемая Джери Отулем, который взял свечку из руки хозяйки, Мак-Шен, шли по лестнице наверх. Я лежал возле Катерины и чувствовал, как бедная дрожала.

Обыскав все углы, они пошли в комнату Мак-Шен.

– Войдите, пожалуйста, сюда, Отуль. Очень может быть, что я спрятала его к себе в комнату; ищите, если хотите.

Все было обыскано, исключая маленькую комнату Катерины, и шайка остановилась у дверей.

– Нам надобно и тут обыскать, – сказал Отуль зверским голосом.

– Обыскивать мою дочь!.. Это прелестно! Двенадцать человек вытащат бедную девочку из постели, чтобы осмотреть, не лежит ли с нею сборщик податей. Вы сделаете себе прекрасную репутацию. А ты, Корни Отуль, как будешь глядеть на нее, когда при тебе двенадцать человек вытащат ее из постели? Что ты скажешь ей? Что думал найти сборщика в ее постели? Надейся когда-нибудь после этого получить благословение матери!

– Никто не войдет в комнату Катерины! – вскричал Корни Отуль, встревоженный насмешкой Мак-Шен.

– Но, Корни, я не хочу, чтобы меня подозревали, а потому ты один войдешь туда. Довольны ли вы этим, Джери Отуль?

Катерина привстала, опираясь локтем и подняв одеяло до шеи, посмотрела на них, когда они вошли, и сказала:

– О, Корни, Корни! Что ты делаешь со мною? Корни и не думал уже кого-нибудь искать; глаза его разбежались, глядя на возлюбленную.

– Что ж я могу поделать? Они ищут сборщика, хотят убить. Мордер требует этого, – ответил он.

– Уверился ли ты, Корни? – сказала Мак-Шен.

– И входя в комнату был уверен, что у Катерины никого нет! – ответил Корни.

– Прощай, завтра поговорим с тобою.

Мак-Шен вышла, думая, что Корни пойдет за нею, но он не мог удержаться, подошел к постели, и Катерина, боясь, чтобы он, обняв ее, не увидел меня, привстала и позволила себя поцеловать. Отвернув одеяло этим движением, она раскрыла мою голову, но, к счастью, ее мать унесла уже свечку; потом она оттолкнула Корни, и он ушел из комнаты, затворив за собою дверь. Все они спустились с лестницы, а Катерина тотчас же побежала в комнату матери. Скоро я услышал, как толпа совсем ушла из дому. Мак-Шен заперла дверь и пошла наверх в свою комнату, где Катерина горько плакала. Я встал уже, когда хозяйка пришла взять платье девушки, и через пять минут они обе возвратились. Я сидел на краю постели. Бедная девушка покраснела, когда глаза наши встретились.

– Катерина, – сказал я, – ты спасла мне жизнь, и я не знаю, как тебя благодарить за это. Об одном только я жалею, что скромность твоя была подвержена такому ужасному испытанию.

– Если Корни узнает, – сказала Катерина, опять начиная плакать, – я пропала.

– Мать твоя тебе велела это сделать, кажется, этого достаточно, – сказала Мак-Шен.

– Но что подумаете вы обо мне, сударь? – спросила Катерина.

– Я думаю, что ты поступила совершенно благородно. Спасая невинного человека, ты рисковала потерять свою честь и своего суженого. Но теперь я постараюсь доказать мою благодарность.

– Да-да, обещайте мне не говорить об этом. Верно, вы не захотите погубить ту, которая спасла вас.

– Обещаю не только исполнить то, чего ты требуешь, но буду стараться делать для тебя все, что в моих силах, – ответил я. – Но что стану я теперь делать? Оставаться здесь я не могу.

– Нет, вы должны уйти отсюда, как можно скорее. Погодите минут десять, пока они перестанут вас искать и уйдут домой.

– Дорога в Д… (почтовое место, откуда я приехал) самая безопасная для вас. Вам надобно спешить, потому что здесь вы не в безопасности.

Я был уверен, что плут Дермот не оставит меня в покое до тех пор, пока совершенно не отделается от меня. Я вынул кошелек мой, в котором еще оставалось двадцать гиней, и отдал десять Мак-Шен.

– Мне надобно оставить у вас мой чемодан, который мне доставите, когда услышите, что я счастливо отделался, – сказал я ей. – В противном случае деньги лучше будут употреблены вами, нежели моими убийцами. Бог да благословит тебя, Катерина, и Корни Отуль будет счастлив, когда узнает доброту твою.

Я тогда простился с Катериной и поцеловал ее, чему она нимало не противилась. Слезы у нее текли ручьем, когда я уходил. Мак-Шен посмотрела в окошко, и, не видя никого, благословила меня, и мы простились.

Ночь была совершенно темная, так что я принужден был идти ощупью или ползти, не видя ничего перед собой. В каждой руке я держал по заряженному пистолету. Наконец подумал, что вышел на большую дорогу. Но жестоко ошибся. Обманутый темнотой и кружась во все стороны, я пошел к Моунт-Кастлю. Когда я выбрался из огородов и домов, то стал яснее различать предметы. Пройдя около четырех миль, услышал лошадиный топот и вскоре увидел возле себя двух всадников.

– Не в Д… ли ведет эта дорога? – спросил я их.

Два путешественника помолчали некоторое время, потом стали что-то говорить шепотом. Глухой голос ответил мне, что я не ошибаюсь. Я пошел далее, радуясь, что не обманулся, и думая о том, куда едут эти два человека в такое время. Через десять минут я опять услышал топот лошадей и тогда вообразил, что это, верно, разбойники, которые хотят меня ограбить. Я взвел курки пистолетов и ожидал их со страхом, решившись не даром отдать свою жизнь.

Но, кажется, они не приближались более, потому что шум становился тише. Через полчаса я приплел к двум дорогам и не знал, которую из них выбрать. Тут я опять начал прислушиваться, но все уже затихло, и я смотрел вокруг себя, не увижу ли чего-нибудь, по чему мог бы выбрать дорогу. Я повернул налево и, наконец, пришел к ручейку. Моста не было, а ночь была слишком темна, чтобы различать камни, высунувшиеся из воды. Я только что выбрался на половину ручейка, как вдруг получил удар сзади. Я обернулся, но меня опять ударили, и так сильно, что я упал без чувств в воду.

Глава LXVI

Когда я опомнился, то увидел, что нахожусь в совершенной темноте: куда я попал, никак не мог придумать. Голова моя кружилась, все мысли были спутаны. Наконец я привстал на минуту, но усилие было слишком велико, я опять упал и остался в одеревенелом состоянии. Потом постепенно опять стал приходить в себя и присел. Я заметил, что лежу на постели, которую составляли две охапки соломы. Я протянул обе руки, но они не встретили никакого препятствия, я раскрыл зажмуренные глаза и ничего не мог рассмотреть, все оставалось в прежней темноте. Тогда встал, опять протянул руки и, сделав пять или шесть шагов, выбрался из соломы и наткнулся ощупью на стену. Пройдя футов двадцать, я почувствовал что-то деревянное; шаря руками, я узнал, что это дверь; обойдя кругом стену, я нашел на противолежащей стороне винные ящики; идя далее, я пришел опять к соломе, на которой лежал. Не было сомнения, что меня положили в старый погреб; но что за погреб, я не мог постичь. Я лег опять на солому, стал думать, но думы эти не могли меня утешить, и я уверился, что нахожусь во власти Мак-Дермота, или Мельхиора, в этом я почти и не сомневался. Но голова моя слишком болела, чтобы я мог долее мыслить, и через полчаса впал в состояние одеревенелости, или в какой-то сон, который попеременно представлял мне лица Мак-Дермота, Катерины, Мельхиора и Флиты. Долго ли я находился в этом положении, не могу сказать, но помню, что я пробудился от огня, который светил мне прямо в глаза. Я вскочил сейчас же и увидел Мельхиора в его цыганском платье, в том, в котором видел его в последний раз.

– Так это вам я обязан всем этим? – спросил я.

– Нет, – ответил Мельхиор, – но, служа здесь, я узнал вас, когда вы были принесены без чувств. Я взялся быть тюремщиком, чтобы помочь вам.

Я понял, что это была чистая ложь, но, подумав немного, увидел, что лучше на время скрыть свои чувства.

– Чей же это замок, Мельхиор? – спросил я.

– Сэра Генри де Клер.

– Но за что он так жестоко со мной поступает?

– Это я вам могу объяснить: потому что участвую в деле. Помните девочку, которую вы взяли с собой от меня? Она должна быть теперь где-нибудь у вас.

– Да, но это нужно знать лишь вам и никому более.

– Правда, но я должен был ему сказать, где Флита, а от вас узнал только, что она жива и здорова Этим он не удовольствовался, потому что семейные обстоятельства заставляют его взять девочку к себе, и это послужит ей в пользу. Он узнал, что Флита его родственница, и, вероятно, захочет сделать ее своей наследницей.

– Прекрасно, Мельхиор; но зачем же он не писал об этом и не объявил мне своего желания и права над нею как родственника? За что же он со мной так обходится?.. Потом, каким образом узнал он, что девочка у меня? Ответьте, Мельхиор, на эти вопросы, и тогда, если можете, говорите далее.

– Я отвечу сначала на последний. Он узнал имя ваше от меня. Потом случилось, что его знакомый встретил вас на пути в Ирландию. Потом один человек видел вас на постоялом доме и донес об этом. Сэр Генри человек злой, имеющий здесь царскую власть. Он решился захватить вас и держать до тех пор, пока не отдадите ребенка. Вы помните, что не хотели дать ее адреса поверенному. Раздраженный этим, он решился расправиться с вами своим судом.

– Ну, он будет сожалеть о своем поступке со мной, если здесь есть законы.

– Есть законы в Англии, но здесь их очень мало, и те не повредят сэру Генри. Никакой полицейский чиновник не решается приблизиться на расстояние пяти миль к замку, потому что за это он поплатится жизнью, и сэр Генри никогда не выезжает отсюда. Вы в его власти, и все, что он от вас требует, это чтобы вы ему дали адрес ребенка. Этому вы не можете противиться, потому что он ее ближайший родственник. Если вы согласитесь, то я уверен, что сэр Генри за это наградит вас и будет вашим всегдашним другом.

– Надобно подумать, – ответил я. – Я слишком дурно себя чувствую, чтобы долее продолжать разговор.

– Этого-то я и боялся, потому и выпросил с вами свидание.

Мельхиор поставил свечку на пол, вышел и запер двери. Осмотрев окружающие меня предметы, я удостоверился в моих предположениях. Меня посадили в погреб, который давно был без употребления. Мельхиор вскоре возвратился со старухой, которая несла с собой ящик и шайку воды. Она обмыла меня, перевязала раны, потом вышла, оставив ящик.

– Вот вам пища и питье, – сказал он. – Но, мне кажется, лучше исполнить требования сэра Генри, нежели оставаться в этой ужасной яме.

– Положим, хоть и так, Мельхиор, но позвольте мне задать вам несколько вопросов. Как вы сюда попали и где Натте? Каким образом вы так унизились, что, оставив цыган, служите сэру Генри де Клер?

– Несколько слов растолкуют вам это. Я провел буйную молодость, и теперь, говоря откровенно, моя жизнь в его руках. Я не смел не явиться к нему по его требованию, и он теперь держит меня здесь.

– А Натте?

– Она со мной и здорова, хотя не совершенно счастлива в теперешнем ее состоянии; но что делать? Сэр Генри сердит, опасен, неумолим, я не смею его ослушаться. Советую вам, как другу, согласиться на его желание.

– Об этом надобно подумать, – ответил я. – Я не из тех людей, которых легко принудить. Чувства мои к сэру Генри вовсе не миролюбивы, и, сверх того, как мне знать, что Флита родственница его?

– Иафет, больше я ничего не могу сказать вам. Желал бы только, чтобы вы скорее выбрались из его рук.

– В таком случае, можете вы мне помочь?

– Не знаю.

– Значит, вы не тот Мельхиор, которого я прежде знал.

– Мы все подчинены судьбе. Долее я не могу здесь оставаться. В ящике вы найдете даже свечи, если не желаете быть в потемках. Прежде завтрашнего дня, я думаю, мне нельзя будет к вам прийти.

Мельхиор вышел, запер за собой двери, и я предался опять моим думам.

Глава LXVII

Может ли быть, чтобы Мельхиор говорил правду? Немного подумав, я увидел, что все это была ложь, что он сам сэр Генри де Клер, и я нахожусь в его власти. Чем может это кончиться? Сердце мое трепетало, когда я смотрел на место моего заключения.

– Как легко будет меня тут убить, если ему это понадобятся, – подумал я. – Никто не проведает о моей участи.

Я засветил целую свечу чтобы не быть в потемках, когда проснусь. Но, верно, я спал очень долго, потому что, когда проснулся, свечка уже вся сгорела, и я опять был в темноте. Отыскав ящик и пошарив в нем, я нашел трут, высек огня и начал есть кушанье, принесенное старухой, оно было очень вкусно. Вино также было прекрасное. Я положил остатки опять в ящик. Тут дверь отворилась, и в погреб вошел Мельхиор.

– Как вы себя чувствуете сегодня, Иафет?

– Сегодня? – ответил я. – У меня всегда один день и одна ночь.

– Сами виноваты. Обдумали ли вы, что я с вами вчера говорил?

– Да, – ответил я, – я исполню его требование, и если он выпустит меня на свободу и докажет родство его с Флитой, то я ее отдам.

– Вряд ли он согласится на это, потому что в Англии вы можете на него пожаловаться.

– Даю честное слово, что не сделаю этого.

– Он не поверит.

– Следовательно, сэр Генри судит людей по себе, – ответил я.

– Вы не согласитесь на другие условия?

– Нет.

– Я передам ему ваши слова и принесу ответ завтра. Потом Мельхиор принес другой ящик, взял первый и не являлся до следующего дня. Теперь силы во мне опять возобновились. Я хотел сделать что-нибудь решительное, но с чего начать не знал и думал всю ночь. Поутру взялся за ящик; оттого ли, что пил много вина, или от чего другого, но я был в состоянии на все решиться, когда Мельхиор опять вошел.

– Сэр Генри не соглашается на ваши предложения.

– Этого я ожидал.

– Жаль мне вас, очень жаль, – сказал он.

– Мельхиор, – ответил я вставая, – для чего вам играть втемную? Я лучше знаю обстоятельства, нежели вы полагаете, знаю, кто Флита и кто вы.

– В самом деле? – сказал Мельхиор. – Может быть, вы и мне это растолкуете?

– Охотно, – ответил я. – Вы, Мельхиор, – сэр Генри де Клер и наследовали имение от старшего брата, который убился на охоте.

Мельхиор удивился.

– В самом деле? – сказал он. – Пожалуйста, пожалуйста, продолжайте, вы из меня сделали джентльмена.

– Скорее плута, – заметил я.

– Как вам угодно. Не сделаете ли вы какую-нибудь леди из Флиты?

– Да, – ответил я, – она ваша племянница. Мельхиор отскочил назад.

– Я видел вашего поверенного Мак-Дермота, он меня сюда затащил и подверг мою жизнь опасности, сказав, что я сборщик податей.

– Вы мне объявили важные новости. Посмотрим, как их докажете.

– Сейчас, – сказал я, разгоряченный негодованием и вином. – У меня верные доказательства. Я видел ее мать и докажу, что говорю правду; у меня есть цепочка, которую вы украли вместе с ней.

– Цепочка! – вскричал Мельхиор.

– Да, цепочка, которую дала мне жена ваша, когда мы расставались.

– Черт ее возьми! – вскричал Мельхиор.

– Не браните ее, лучше браните черноту ваших поступков, которые теперь обнаружились. Довольно ли я вам сказал, или продолжать далее?

– Пожалуйста.

– Нет, тут придется подвергнуть опасности других, и я более ничего не скажу.

– Во всяком случае, вы себя подвергли опасности, – ответил Мельхиор.

И он поспешно вышел от меня.

Дверь опять была заперта, и я снова остался один.

Теперь я начал опять думать о моей неосторожности. Лицо Мельхиора имело какое-то адское выражение, когда он взглянул на меня последний раз. Оно как будто мне говорило, чтобы я готовился к смерти, и я не ошибся. На следующий день Мельхиор не приходил, на третий тоже, моя провизия почти вышла, но немного вина и воды у меня оставалось. Мысль, что он хочет уморить меня голодом, не выходила у меня из головы. Не оставалось ни малейшей надежды на спасение; у меня не было никакого орудия, ни даже перочинного ножика. Все свечки мои сгорели. Наконец мне пришло в голову, что хотя я и в погребе, но, может быть, услышат мой голос, и я решился прибегнуть к этому средству. Я подошел к углу погреба и начал кричать во все горло:

«Разбой! Разбой!» – и продолжал это до тех пор, пока не впал в совершенное изнеможение. (Впоследствии я узнал, что крик этот был причиной того, что Мельхиор не уморил меня голодом). Но через полчаса я опять повторял: «Разбой! Разбой!» Крики эти услышали люди и сказали Мельхиору, что кто-то кричит ужасным образом в погребе. Эту ночь и все последующие я повторял то же, но теперь уже совершенно ослаб, потому что сидел два дня без пищи. Вино и вода – все вышло. Я ходил по погребу с разинутым ртом и головой, горячей, как уголь, но мне вдруг послышалось, что кто-то приближался.