Королевская собственность
- -
- 100%
- +
Как все люди, долго жившие ложью и обманом, М'Эльвина подозревал всех в обмане и лжи и потому в странном рассказе Вилли долгое время видел пустой вымысел и только с течением времени убедился в том, что мальчик говорил правду. Вместо того, чтобы сделать его своим слугой, он сделал его своим товарищем и удивительно привязался к нему. Вилли же, подобно большинству юных и впечатлительных сердец, был глубоко признателен каждому, в ком он встречал к себе любовь и ласку, и тоже не оставался в долгу у М'Эльвина.
Прожив более месяца в Шербурге, М'Эльвина стал снова грузиться, чтобы с новым транспортом идти в Англию.
– Вилли, – заметил он однажды вечером, когда они сидели вместе за стаканом вина, – я, вероятно, завтра уйду со своим судном в Англию. Что мне сделать с тобой? Мне бы не хотелось расставаться с тобой, но я полагаю, что для тебя будет лучше, если я оставлю тебя здесь: ты не можешь быть нам полезен, а только стеснишь нас, если нам придется прибегнуть к шлюпкам!
Но Вилли сильно протестовал против этого:
– Боже мой! Почему это у меня никогда не было друга, с которым мне не приходилось бы тотчас же расстаться?! – и слезы навернулись у него на глаза при воспоминании о своих бывший утратах.
– Надеюсь, что мы расстаемся с тобой ненадолго, дорогой мой, – возразил М'Эльвина, тронутый привязанностью юноши. – Я тебе сейчас разъясню, почему решил оставить тебя здесь: если я этот раз благополучно доставлю на место свой груз, то не вернусь сюда обратно, а проеду в Лондон, где у меня есть дела. Кроме того, мне придется в течение пяти-шести месяцев быть все время в разъездах, так как ты знаешь, что в Гавре у меня строится судно, и мне необходимо лично наблюдать за его снаряжением. Вот почему, вместо того, чтобы таскать тебя за собой с места на место, я на это время хочу поместить тебя пансионером в одно из здешних учебных заведений и дать тебе возможность научиться чему-нибудь, а главное – освоиться с французским языком, что, со временем, может тебе быть весьма полезно!
Привыкший беспрекословно покоряться всякому распоряжению или приказанию, Вилли примирился и с этим решением своего покровителя, признавая его разумность.
– Сам я получил свое образование за счет чужих людей и потому считаю своим долгом сделать для тебя то, что другие сделали для меня, – сказал М'Эльвина, – а пока не унывай, пойдем прогуляться на Place d'Armes!
Здесь они встретились с Дебризо и заняли одну из скамеечек. Мужчины закурили сигары, а Вилли стал разглядывать проходящую публику.
Вдруг тщательно выстриженный белый пудель подошел к ним и с особым любопытством стал смотреть в лицо М'Эльвина. Последний, вынув сигару изо рта, поднес ее довольно близко к носу собаки. Та, желая понюхать, приблизилась настолько, что ее холодный нос коснулся горячего пепла сигары, причинившего ей легкий обжог. Пудель вскрикнул и бегом, поджав хвост, вернулся к своему хозяину, где улегся на землю и стал проводить лапами по обожженному месту так забавно, что вся публика, бывшая свидетельницей этой сцены, не могла удержаться от смеха.
– Это тебе за твое любопытство! – заметил М'Эльвина. – Наука вперед не совать носа к огню!
Но владелец собаки, молодой франтоватый французик, по-видимому, не особенно остался доволен этой шуткой. Сердито сдвинув шляпу на сторону, он приблизился к нашим друзьям и вызывающим тоном обратился к капитану М'Эльвина:
– Что значит, милостивый государь, ваша глупая выходка? Вы позволили себе оскорбить меня в лице моей собаки!.. И я…
– Простите, сэр, что вы изволили сказать? – отозвался М'Эльвина, делая вид, что не понимает французского языка.
– Аа… вы – англичанин, вы не говорите по-французски! – на ломаном английском языке, чуть не с пеной у рта, продолжал горячиться владелец собаки. – Но я говорю по-английски, как природный англичанин, и я говорю вам, сэр, que vous m'avez insulte, понимаете? Вы сожгли нос моей собаке вашей сигарой!
– Ваша собака обожгла себе нос о мою сигару! – поправил его М'Эльвина.
– Что вы хотите этим сказать? Собака не может обжечь себе носа, это вы приставили вашу сигару к ее носу, и потому я требую удовлетворения или немедленно извинения!
– Но я не оскорблял вас, сэр! – возразил М'Эльвина.
– Вы оскорбили мою собаку, это одно и то же! Оскорбление, нанесенное моей собаке, все равно, что оскорбление, нанесенное мне! Vous n'avez qu'a choisir, monsieur![1].
– Выбирать между вами и вашей собакой? – переспросил М'Эльвина, с трудом скрывая усмешку. – В таком случае я предпочитаю драться с вашей собакой.
– Баа!.. Драться с собакой! Собака не может драться, но я – ее господин и ее друг, и я готов драться за нее!
– Прекрасно, сэр, я оскорбил вашу собаку и готов перед ней извиниться, как вы того желаете, но вас я не оскорблял!
– Да… но какое же удовлетворение вы можете дать моей собаке?
– Но вы сейчас изволили сказать, что вы и собака одно и то же, а если так, то она, вероятно, поймет и примет мои извинения, как бы приняли их вы, если бы я вздумал извиняться перед вами!
– Ах, сэр, вы это прекрасно сказали! – воскликнул француз, сразу смягчившись. – Так вы готовы извиниться перед моей собакой? Конечно, она в данном случае главное потерпевшее лицо, я могу только быть в роли секунданта. В таком случае, это дело должно считаться улаженным. Мусташ![2]. Поди сюда!
Собака послушно подошла к своему хозяину.
– Мусташ, этот господин крайне сожалеет, что обжег тебе нос!
– Да, monsieur Мусташ, – сказал М'Эльвина, с шутливой серьезностью снимая шляпу перед собакой, – я прошу извинить мою шутку!
– Ах, как это забавно! – раздались с разных концов женские голоса. – Comme e'est charmant! Que monsieur I'Anglais est drole![3]. Смотрите, как Мусташ доволен!
– Мусташ, подойдите сюда и дайте лапу этому господину! – продолжал хозяин пуделя.
Собака послушно исполнила то, чего от нее требовали, хотя все время боязливо косилась на сигару.
– Видите, как она незлобива, она вас прощает! – восхищался француз.
– Действительно, я теперь вижу, что это умная и добрая собака! – подтвердил М'Эльвина, после чего хозяин Мусташа уже совершенно растаял: он тут же представился нашим друзьям, назвав себя Auguste Poivre[4], и сообщил свой адрес, причем добавил, что madame mere[5] будет восхищена видеть у себя такого милого и остроумного господина, как monsieur, qui voila![6]. Затем monsieur Огюст Пуавр откланялся и удалился в сопровождении своей собаки.
– Право, я считаю его собаку несравненно умнее его самого, – сказал М'Эльвина, глядя вслед удалявшемуся французу. – Однако начинает темнеть, пора и домой!
Так прошел последний вечер перед разлукой Вилли с его новым другом и покровителем капитаном М'Эльвина.
На следующее утро, так как дул сильный попутный ветер, Вилли и Дебризо проводили М'Эльвина на мол, где тот взошел на палубу своего шлюпа, который тотчас же снялся с якоря и час спустя скрылся уже из виду.
Глава IX
В тот же вечер Дебризо отвел Вилли в тот пансион, куда позаботился поместить его на время своего отсутствия М'Эльвина, и где он пробыл целых шесть месяцев, изредка посещаемый тем же Дебризо и получая время от времени милые письма от М'Эльвина, который, благополучно доставив свой груз в Англию, теперь находился в Гавре, где наблюдал за снаряжением своего судна. Вилли занимался очень успешно.
За эти шесть месяцев он научился бегло и свободно говорить по-французски, читать, писать и считать, приобрел некоторые познания по истории и географии, словом, не даром потратил свое время.
Когда судно, предназначенное владельцем для капитана М'Эльвина, было готово, капитан заехал за Вилли в Шербург и, простившись с Дебризо, окончательно отбыл вместе со своим любимцем в Гавр.
Едва прибыв на место, М'Эльвина потащил Вилли на мол, вблизи которого стояла на якоре «La Belle Susanne»[7].
– Ну, Вилли, как тебе нравится моя «Прекрасная Сусанна»? – спросил М'Эльвина.
Вилли был вне себя от восхищения и, узнав от своего покровителя, что тот думает на следующее уже утро сняться с якоря, был этому крайне рад: его давно уже тянуло в море: жизнь на берегу ему казалась скучной и однообразной.
– Где ты помещался, Вилли, у себя на судне? – спросил М'Эльвина.
– Да нигде, собственно говоря, – отвечал юноша, – я не был занесен в судовые книги: и только дня за два до того, как покинул его, я был записан мичманом!
– Ну, так будь ты и у меня мичманом! – решил М'Эльвина.
На следующий день «La Belle Susanne» ушла в море при громких криках «виват» и наилучших пожеланиях строителей и собравшейся на пристани толпы зрителей.
Люгер при свежем ветре разрезал волны и летел, как птица.
– Ну, уж и ходкое же судно, – проговорил Филиппс, последовавший за своим капитаном, – теперь нас и клипер не скоро нагонит! Ночь, как видно, нынче хорошая, и утро, надо ожидать, будет ясное!
– Да, – сказал М'Эльвина. – Но распорядитесь, чтобы все вышли наверх!
Когда весь экипаж оказался в полном сборе, капитан М'Эльвина в кратких словах объяснил собравшимся, как для успеха их дела необходима дружная энергия, смелость и решительность в любой момент, и как им следует всегда быть наготове встретить опасность лицом к лицу, так как дело их рискованное, и отвага тут безусловно необходима.
Экипаж «La Belle Susanne» состоял из 80 или 90 человек англичан и 40 или 50 человек французов и других европейских моряков. Все они, несмотря на разногласие, племенную недружелюбность в свободное от работы время, дружно работали рука об руку, когда дело доходило до серьезной работы.
Как предсказывал старший помощник, после полуночи ветер стал спадать: люгер плыл с быстротой четырех миль в час, окутанный густым туманом. Когда солнце поднялось довольно высоко, М'Эльвина приказал свистать команду наверх, желая сделать ей артиллерийское учение. Туман стоял такой густой, что солнце скорее походило на громадный месяц, когда началось учение. Но вскоре ветер стал свежеть, и туман стал рассеиваться.
Вдруг Вилли, смотревший по сторонам, различил вдали темную массу, медленно двигавшую по направлению к люгеру.
– Посмотрите, ведь это, кажется, судно! – воскликнул он.
– Ну да, это катер прямо под ветром, он идет на нас, и я готов поклясться, что это казенное судно… Мне еще надо свести кое-какие счеты с этими господами!.. Ребята, оставайся по местам, готовь орудия!
Теперь уже туман почти совершенно рассеялся, и море под влиянием заметно свежевшего ветра становилось неспокойно. Судно было не более как в двух милях от люгера.
– Он поднял свой флаг, сэр! – сказал Филиппс. – Это английское таможенное судно!
– Ну, и прекрасно! – отозвался М'Эльвина.
Таможенный катер быстро приближался и теперь был уже не более как в полумиле от «La Belle Susanne».
На нем, очевидно, тоже заметили, что люгер такое судно, с которым придется иметь дело, и командир готовился к встрече с неприятелем.
– Не следует ли и нам поднять какой-нибудь флаг? – спросил старший помощник, обращаясь к М'Эльвина.
– Нет! – отозвался тот. – Я никогда не буду сражаться под другим знаменем, кроме как под знаменем Англии, даже и тогда, когда восстаю против ее законов!
В этот момент с таможенного катера, некоторое время выжидавшего, чтобы люгер поднял свой флаг, раздался первый выстрел. Ядро просвистало между мачтами и грузно шлепнулось в воду в расстоянии четверти мили от «La Belle Susanne».
– A vous, messieurs! – воскликнул француз унтер-офицер, обращаясь к своим артиллеристам, снимая шляпу и отдавая поклон таможенному катеру.
С люгера отвечали уже не одиночным выстрелом, а пальбой целого борта, причем ни одно ядро не пропало даром.
Обменявшись десятью-двенадцатью выстрелами, М'Эльвина ловким маневром лишил катер не только всякой возможности преследовать люгер, но даже отвечать на его огонь.
– Ну, а теперь хватит с них, я полагаю! – сказал М'Эльвина, совершенно разбив своего неприятеля. – Ведь он теперь не сдвинется с места без посторонней помощи. Мы помогать ему, конечно, не намерены, а потому нам всего лучше утекать подобру-поздорову, а то, смотрите, на наши выстрелы подоспеет как раз какой-нибудь другой крейсер, а тогда дело будет плохо! Дадим по ним прощальный залп, и с Богом вперед!
На прощальный залп «La Belle Susanne» с катера не ответили ни одним выстрелом.
– А теперь пусть они прочтут наше имя на корме и пусть попомнят нас! – весело сказал М'Эльвина.
Затем люгер описал полуоборот и продолжал свой путь, оставив далеко позади своего разбитого неприятеля. Но не отошел он нескольких миль от катера, как Филиппс заметил вдали большое судно, шедшее прямо на них.
– Действительно, капитан, пора нам было убираться, подобрав полы! Смотрите, это целый крейсер идет на выручку таможенной утки! Здесь каждый выстрел точно призывный крик: на него со всех сторон сбегаются сюда посмотреть, что такое происходит, точно акулы, когда бросишь что-нибудь в море! Не пройдет двух часов, как их соберется здесь целая дюжина со всех концов!
М'Эльвина, все время не спускавший своей трубы с судна, убедился теперь, что это был большой фрегат, идущий на всех парусах. Но что было особенно неприятно, так это то, что ветер свежел, и люгер с трудом шел против волнения, а фрегат быстро приближался.
– Это, конечно, досадно, – проговорил М'Эльвина, – но смелость города берет!
Однако в данных условиях, несмотря на все искусство и опытность М'Эльвина, фрегат неизбежно должен был одержать верх над люгером в такую погоду: уйти не было никакой возможности, надо было сражаться и с ним, но на этот раз в экипаже «La Belle Susanne» уже не было той бодрости духа, как часа два тому назад.
– Я бывал в худших передрягах, ребята, – обратился М'Эльвина к своей команде, – и вид большого судна не должен смущать нас! Все зависит от того, каков на нем капитан: если он новичок, то мы одурачим его, как нельзя лучше: если же это опытный моряк в этих водах, то нам будет несколько труднее, но и это не беда, если только все вы будете добросовестно исполнять мои приказания и делать каждый свое дело!
Незадолго перед закатом фрегат был уже в полумиле от люгера и открыл по нему огонь. М'Эльвина приказал своим людям укрыться за бульварки и не отвечать на огонь неприятеля. Полчаса спустя, когда солнце уже начало опускаться за горизонт, фрегат почти поравнялся с «La Belle Susanne», и морская пехота фрегата, вызванная наверх и выстроенная на носу, стала стрелять по люгеру. Но там никто не отстреливался, и люгер, как ни в чем не бывало, продолжал идти вперед. Спустя несколько минут люгер очутился прямо под носом фрегата, который готовился примерно проучить «La Belle Susanne» за ее смелость и, повернув, дать в нее залп целым бортом. Но М'Эльвина не дремал: угадав намерение неприятеля, он приказал спустить все паруса в знак покорности. В одну минуту все паруса были спущены, и на фрегате послышалась команда: «прекратить огонь!», «убавить паруса», «спустить катер!». Все это было слышно до слова контрабандистам, но убрать паруса на фрегате, шедшем на всех парусах, было делом не одной минуты.
Пока там возились с парусами, люгер незаметно поднял сперва один парус: фрегат, продолжавший идти, вскоре оставил люгер позади, и, прежде чем на фрегате успели справиться с парусами, люгер, повернув остальные паруса, стал уходить в обратном направлении, выиграв более четверти мили расстояния. Фрегат тоже повернул, но не без труда, посылая в погоню выстрел за выстрелом, но так как уже стемнело, то ни один выстрел не достиг назначения, и вскоре «La Belle Susanne» совершенно скрылась из виду.
Таким образом и на этот раз ей посчастливилось уйти. Очевидно, судьба благоприятствовала капитану М'Эльвина, и «La Belle Susanne» предстояла длинная и блестящая карьера.
Глава X
В одной из самых глухих и отдаленных улиц Лондона, в небольшой, выходившей во двор внутренней комнате квартиры сидели пожилой тучный господин в очках над кипой конторских книг и счетов, а неподалеку от него, у стола, на котором еще стоял графин с вином и несколько фруктов в вазе, сидела девушка лет 20 с необычайно красивым и привлекательным лицом: не будь она бледна, как восковая, она была бы положительно редкой красавицей. Несмотря на несколько утомленную, вялую позу, в ее движениях чувствовалась грация и красота.
– Отвори окно, Сусанна! – сказал пожилой господин. – Сегодня так душно!
– Ах, отец, здесь всегда темно и душно! Я положительно задыхаюсь в этих стенах! – отозвалась молодая девушка, подходя к окну и распахнув его настежь. – Долго ли мы еще будем влачить такую жизнь?
– Долго ли? Но я полагаю, что ты не хочешь умереть с голода!
– Пустяки, отец! Того, что у тебя есть, с избытком хватит на безбедное существование в продолжение многих десятков лет! Ты сам посвящал меня в свои денежные дела, и я знаю их теперь не хуже тебя. К чему тебе, отец, все эти деньги? Ведь тебе никогда не прожить их, а оставлять тоже некому. А если мы будем продолжать жить, как теперь, то я умру, – и тогда к чему тебе это богатство? Ах, что бы я дала, чтобы вдыхать теперь живительный воздух морского простора, нестись по волнам на одном из твоих судов, на люгере капитана М'Эльвина!..
– В самом деле? – усмехнулся отец девушки, патрон и покровитель отважного М'Эльвина. – Ну, так и быть, пусть только он представит мне отчет о своем судне, и я, пожалуй, исполню твое желание: мы с тобою поселимся где-нибудь в тихом уголке на берегу моря. Но ты сама понимаешь, что не могу же я выбросить капитана М'Эльвина на мостовую!
– О, отец, если бы ты сделал что-нибудь подобное!..
– Хм! Ты побежала бы подбирать его, не так ли? – засмеялся старик.
– Я никогда не сделаю ничего против вашего желания, отец! – сказала Сусанна, и бледные щечки ее зарделись ярким румянцем.
Старик Хорнблоу давно заметил расположение дочери к молодому, лихому и отважному М'Эльвина и, отдавая ему полную справедливость, притом будучи самого высокого мнения об его честности, которая, впрочем, за все время его службы у него была действительно безупречной, не препятствовал взаимной склонности молодых людей, считая М'Эльвина вполне подходящею партией для своей Сусанны.
Вдруг у входных дверей раздался резкий стук: то был почтальон с вечерней почтой. В числе нескольких деловых бумаг и писем было также и письмо от М'Эльвина.
– Хм! – пробормотал старик. – Как будто от М'Эльвина, но из Плимута… Какими судьбами его занесло туда?!
Сусанна следила за выражением лица отца, пока тот читал письмо.
– Отец, что он такое пишет? – тревожно спросила она, заметив, что старик изменился в лице. – Неужели плохие вести?
– Да, плохие… пишет, что он потерял свое судно, что был взят фрегатом…
– Но с ним самим ничего не случилось?
– Полагаю, что ничего особенного не случилось, – хмуро ответил старик, – по крайней мере, он ничего об этом не пишет!
Некоторое время царило молчание: старик о чем-то призадумался. Наконец, он крикнул своего клерка:
– Вильмотт! Принесите мне отчеты и счеты люгера «La Belle Susanne»!
– Сию минуту! – отозвался из другой комнаты клерк.
– Но что же пишет М'Эльвина? Я уверена, что он потерял свое судно не по своей вине!.. Ведь вспомни, отец, ты всегда сам говорил, что он действует удивительно успешно!
– Хм! Да! Он действительно действовал очень успешно до сего времени… Ну, что же, Вильмотт? Давайте сюда эти отчеты!
Вильмотт неслышными шагами вошел в комнату, положил кипу бумаг и счетов на конторку перед своим принципалом и, раскрыв книгу балансов, стал водить по ней пальцем, отмечая места, касающиеся люгера «La Belle Susanne».
– Ах! Да… да… – бормотал старый Хорнблоу. – «La Belle Susanne» дала мне немало… Дело уж, значит, не так плохо… За эти три года она окупилась мне чуть ли не в десять раз… Да, да… Я, пожалуй, могу теперь примириться с тем, что потерял ее… Что ни говори, а этот М'Эльвина, действительно, молодец! – докончил старик, а лицо девушки при этом снова вспыхнуло ярким румянцем, и глаза засветились радостным блеском.
Целых три года М'Эльвина благополучно возил контрабанду на «La Belle Susanne», успешно увертываясь от преследований таможенных судов. За это время Вилли успел под его руководством хорошо ознакомиться с морским делом и даже изучить навигацию. Но вот в одно прекрасное утро люгер только что вышел в море и отошел немного от Ирландского берега, когда неожиданно натолкнулся на большой фрегат. Последний погнался за ним и, конечно, вскоре настиг. Очутившись на расстоянии четверти мили от люгера, неприятель открыл по нему самый беспощадный огонь. О бегстве не могло быть и речи: волей-неволей, пришлось выдержать огонь и отвечать, пока была возможность, но в конце концов люгер был принужден спустить паруса и признать себя побежденным. Экипаж люгера, видя, что ему ничего более не остается делать, побежал вниз, чтобы захватить, что можно, из своих пожитков. Тем временем шлюпки с фрегата подошли уже к люгеру и, захватив капитана М'Эльвина и старших офицеров «La Belle Susanne», отчалили обратно к фрегату. Вилли сам вскочил в шлюпку вместе со своим другом и покровителем.
Командир фрегата ходил по верхней палубе в то время, когда М'Эльвина и его офицеры взошли на фрегат. Когда он обернулся, Вилли показалось, что лицо его ему знакомо, и он не спускал с него глаз в то время, как капитан продолжал ходить взад и вперед по палубе. Упорный взгляд юноши обратил на себя внимание капитана и, заметив в числе пленных столь юного офицера, он подошел к нему со словами:
– Вы еще очень молоды, чтобы быть контрабандистом! Вероятно, вы – сын капитана?
Этот голос сразу воскресил в памяти Вилли и образ капитана, и те обстоятельства, при которых он видел его, и он улыбаясь, отвечал отрицательно.
– Вы, как вижу, относитесь к вашему настоящему положению с легким сердцем! Скажите мне ваше имя!
– Вы сказали, что мое имя должно быть Сеймур, капитан! – ответил юноша, беря под козырек, как того требовала дисциплина на военных судах.
– Я сказал, что его имя Сеймур… – пробормотал про себя капитан М., так как это был он. – Боже правый! Да, теперь я все припомнил! Так это вы тот самый мальчик, которого я отправил тогда с chasse-marее?
– Да, сэр, тот самый!
– А давно ли вы состоите на этой уважаемой службе? – продолжал капитан.
– С того самого времени, сэр, как я покинул ваше судно! – отвечал Вилли, в кратких словах рассказав капитану обо всем случившемся.
Хотя «La Belle Susanne» была известна своими удивительными подвигами, быстротой хода, искусством и отвагой капитана и смелостью и стойкостью своего экипажа, и поимка этого люгера давно была заветной мечтой почти каждого капитана, командовавшего казенным или таможенным судном в этих водах, тем не менее капитан М. не особенно был доволен тем, что в числе офицеров этого судна нашел этого юношу, который, как он полагал, сам добровольно пристал к контрабандистам.
Видя неблагоприятное впечатление, произведенное на капитана М. ответами Вилли, М'Эльвина счел нужным разъяснить капитану те условия, при каких юноша стал контрабандистом, рассказав, как он не мог бежать с «La Belle Susanne», которая не заходила ни в какие порта, и как он не имел понятия о том, что судно, на котором он состоит, занимается контрабандой, и что это в глазах закона дело преступное. Это снова восстановило Вилли во мнении капитана М., который по свойственному ему духу справедливости вернул юноше свое прежнее расположение и решил заботиться об его дальнейшей карьере.
– Теперь вы, мистер Сеймур, несколько ознакомились со службой, и ваш капитан дает о вас самые лестные отзывы, и потому я полагаю, что мы можем засчитать вам это время службы и считать по-прежнему нашим офицером! Надеюсь, что вы будете верным и усердным слугою вашего короля и с честью будете носить мундир!
Так как Вилли являлся новичком на фрегате, которым командовал теперь капитан М., то офицеры, не знавшие о нем ничего, кроме того, что он был произведен в офицеры за отличие, за геройский подвиг, приняли его весьма радушно в свою среду. Экипаж люгера был взят в плен, и люди его переведены на фрегат, a «La Belle Susanne» поручена одному из офицеров фрегата, которому было приказано следовать за фрегатом вплоть до порта, куда решил зайти капитан М., не желая поручать своего приза никому другому.
– У вас превосходнейшая команда, капитан М'Эльвина, – заметил капитан М., – много ли у вас англичан?
– Человек восемьдесят, и все прекраснейшие моряки! С такими людьми можно чудеса творить!
Капитан М. приказал вызвать экипаж люгера на бак и обратился к ним с предложением перейти на службу его королевского величества вместо того, чтобы отбывать тюремное наказание. Но в данный момент все контрабандисты были до того возмущены своим настоящим положением как пленных – в душе не улеглось еще озлобление, вызванное поражением и собственном неудачей, – что все они отказались наотрез.