Персиваль Кин

Глава XXIX

Ильфрекомб было тогда прекрасное местечко, очень нравившееся матушке по своей дешевизне; со своим доходом она могла исполнять там все прихоти. Мы скоро наняли прекрасный домик со всем необходимым для хозяйства. Я должен заметить, что бабушка теперь совсем переменила обо мне свое мнение. Я обходился с нею весьма почтительно.

Хотя я мог получить отсрочку, пробыть шесть недель с матушкою, но мне необходимо было явиться в Портсмут. Я хотел ехать туда через три дня, но однажды, читая плимутскую газету, увидел, что капитан Дельмар назначен командиром вновь спущенного фрегата «Манилла». Это изменило мои планы. Я решился отправиться в Плимут и увидеться с капитаном Дельмаром.

Я имел долгий разговор с матушкою, прося ее помнить свое обещание. Бабушка, прощаясь со мною, дала мне 100 ф. стерл., в которых я, впрочем, не нуждался, потому что матушка также снабдила меня деньгами; однако я взял их и уехал в Плимут.

Мне было уже восемнадцать лет, когда я опять готовился вступить на свое поприще. С летами сходство мое с капитаном Дельмаром становилось день ото дня разительнее. Матушка не могла мне этого не заметить.

– Пусть так и будет, – отвечал я, – и пусть капитан Дельмар это видит и знает, что я его сын.

По приезде в Плимут я отыскал капитана Дельмара и на другое утро явился к нему.

– Здравствуйте, мистер Кин, – сказал он. – Вы верно пришли проситься на мой фрегат, и я наперед соглашаюсь взять вас. Я уверен, что вы всегда будете показывать такое же усердие к службе и уважение к офицерам, как и прежде. Вы очень выросли. Вы будете у меня старшим мичманом, и я уверен, что вы оправдаете мою доверенность.

Я поклонился и через несколько времени сделал другой поклон, чтобы идти, когда капитан спросил:

– Здорова ли ваша матушка, мистер Кин?

– Она оставила торговлю и живет в деревне, – отвечал я печально, – здоровье ее так слабо, что… – здесь, я остановился, предоставляя ему обмануть самого себя.

– Очень жалею о ней, – отвечал он, – но для молодой женщины она всегда была очень слаба.

Здесь капитан остановился, вспоминая, что он сказал слишком много.

Через несколько минут он продолжал:

– Вы можете идти на фрегат, мистер Кин. Прикажите писарю написать просьбу о переводе вашем с брантвахты на «Маниллу». У вас будут еще двое прежних сослуживцев: мистер Смит – штурман и мистер Дотт. Надеюсь, что последний стал скромнее. Я думал взять также вашего старого знакомца, мистера Кольпеппера, но он недавно умер от удара.

«Слава Богу», – подумал я и, поклонясь почтительно, вышел из комнаты.

Я возвратился в свой трактир и стал думать об этом свидании. Я вспомнил все и увидел, что сделал хорошо, приготовляя его к известию о смерти матушки. Прием его был ласков и приветлив; но кровь кипела во мне, когда я вспомнил, что он случайно спросил о здоровье матушки. Я уверен был, что смерть матушки нисколько не опечалит его, и решился написать к ней.

Мне казалось, что в наружности капитана Дельмара произошла некоторая перемена. Странно сказать, он казался гораздо моложе, и когда я, стоя возле него, сравнивал наши лица в зеркале, сходство мое с ним казалось разительнее прежнего. Волосы его уже не были с проседью, и я догадался, что такую перемену произвел в нем парик.

С тою же почтою я написал к Бобу Кроссу, извещая его обо всем и прося его приехать из Портсмута на первом корабле и привезти с собою мои вещи.

Забрав с берега множество людей вооруженною рукою, мы не имели недостатка в матросах. Фрегат был скоро вооружен и готов к выходу в море. Я написал к матушке и послал ей содержание писем, которые она должна была отправить от себя к капитану Дельмару, и через два дня получил ответ с копиею с посланного ею письма. Она писала к капитану, что снова расставаясь со мною, она быть может никогда более не увидит ни меня, ни его; что она желает ему успеха и счастья и просит его в случае ее смерти не забывать своего обещания и того, что она для него перенесла.

Письмо отдано было капитану Дельмару, когда он был на шканцах, и он тотчас же сошел вниз. Через несколько минут он опять вышел наверх. Я взглянул на него и не заметил в нем никакой перемены. Просьбы, в уважение прошедшей службы, редко принимаются благосклонно и частными людьми, и государством; так уж устроен свет.

Мы узнали, что фрегат наш посылают в Вест-Индию. Этого капитан не желал и не ожидал, пробыв долгое время в тропиках. Однако это известие подтвердилось, когда он распечатал приказания, в которых ему предписывалось поспешнее передать депеши адмиралу, бывшему там со своим отрядом.

Мы скоро прибыли в Карлильский залив на Барбадосе, где нашли адмирала. Прочитав депеши, он сделал сигнал нашему фрегату и всем мелким судам идти и передать всем находившимся поблизости военным судам приказание – собраться в Карлильском заливе. Мы предугадывали что-то, но не могли знать ничего наверное. Нам приказано было идти в Галифакс, где мы нашли два фрегата, и передав им приказания, вместе пошли в Барбадос.

Прибыв туда, мы нашли в заливе множество судов, двадцать восемь военных и несколько транспортов с 10 000 сухопутного войска. Через три дня весь флот вышел из залива, и тогда мы узнали, что взятие острова Мартиники составляет цель нашей экспедиции. На третий день мы подошли к острову и высадили войска на двух пунктах, думая встретить сильное сопротивление. Но вышло иначе. Оказалось, что милиция острова, большею частью состоявшая из невольников, будучи послана для воспрепятствования нашей высадке, нашла, что рабство не стоит того, чтобы за него сражаться, как за свободу, и спокойно разошлась по домам, предоставя губернатору с регулярными войсками решить, кому должен принадлежать остров – французам или англичанам. Но в продолжение других двух дней происходили сражения, в которых много потеряли наши войска. Французы удалились с передовых постов к форту Дессекс (Dessaix).

Другой, атакованный нами пункт, был остров Пижон, где также не действовал флот. Мы перевезли с судов карронады и мортиры на скалу, почти неприступную, и войска едва верили глазам своим, когда батарея открыла огонь. После сильной десятичасовой канонады остров Пижон сдался, и тогда адмирал взошел с флотом в Форт-Рояльскую бухту под огнем французских батарей. Через несколько дней города Сен-Пиерр и Форт-Рояль сдались, и держался только форт Дессекс. Более недели мы занимались построением батареи и свозили на берег карронады и мортиры; когда все было готово, началось бомбардирование форта Дессекса, а через пять дней французы сдались, и остров покорился англичанам.

Глава XXX

Я набросал краткий очерк осады, которую подробно описывали многие. Замечу только, что матросам было много работы; они перевозили пушки и трудились, как невольники, несмотря на нестерпимый жар, между тем как сухопутные войска оставались в бездействии, окружив крепость. Никто не противоречил такому распоряжению, и матросы работали охотно; но состоявшие в штабе и конные офицеры армии, разъезжавшие взад и вперед с приказаниями, позволяли себе делать то, чего бы не должны были делать, и от этого произошли многие неприятности.

Младшие морские офицеры и лейтенанты, управляющие работами матросов на берегу, часто принуждены были выслушивать дерзкие выражения армейских офицеров и не замедлили делать приличные ответы тем, которых не считали вправе повелевать. Многие жалобы принесены были капитанам военных судов, но капитаны защищали своих офицеров, и жалобы армейцев остались без внимания. Действительная служба заставила на время забыть эти неприятности, но по сдаче острова они опять возобновились.

Через несколько дней после сдачи острова, пленные и сухопутные войска посажены были на суда, и флот ушел, оставя в крепости достаточный гарнизон для защиты. Адмирал оставил также в гавани два или три военных судна, а в числе их и наш фрегат. Сначала все было спокойно. У жителей начались балы; но матросы и солдаты, сходясь в трактирах, стали ссориться и спорить о том, кто из них более содействовал взятию острова. Доходило до драки, и многие были тяжело ранены, так что матросов перестали, наконец, отпускать на берег. Они никогда не были вооружены, а солдаты носили с собою штыки, поэтому бой был слишком неравен. Раздоры быстро распространялись, и наконец, дошли до старших офицеров.

Следствием их было то, что сделан был вызов адъютантом одному из командиров фрегатов. Вызов был принят; но через час капитан лежал в горячке, и на другое утро армейские офицеры, прибыв на назначенное место, нашли извинение, вместо противника, потому что капитан действительно не мог встать с постели. Предполагая, что болезнь была предлогом избавиться от дуэли, армейцы не жалели насмешек, к величайшему негодованию морских офицеров, которые все готовы были ехать на берег и отомстить за оскорбление; но им не позволено было отлучаться с судов.

Капитан Дельмар, оставшись командующим, жил на берегу; он старался прекратить все неприятности, но случилось, что при нем некоторые сухопутные офицеры позволили себе делать замечания насчет болезни вызванного на дуэль капитана, которых он не мог снести. Он отвечал им так, что дуэль была неизбежна.

Это случилось в понедельник вечером, и решено было сойтись на другой день при закате солнца. Здесь я должен заметить, что капитан никогда не был слишком короток с лейтенантами; доктор и штурман были старые сослуживцы, и последнего он просил быть его секундантом. Мне он также приказал приехать на берег вместе с доктором и привезти его пистолеты.

Приехав с доктором на квартиру капитана, мы несколько минут дожидались его в приемной. Наконец, он вышел, и я удивился, взглянув на него; лицо его было красно, и он дрожал, идя по комнате. Доктор также смотрел на него с удивлением. Мы знали, что он неспособен к страху, однако беспокойство написано было на лице его.

– Доктор, – сказал он, – я рад, что вы приехали. Я очень нездоров, посмотрите мой пульс.

– Да, вы точно нездоровы, – сказал доктор, – у вас начинается лихорадка, как у капитана В. Странно!

– Очень странно, доктор. Болезнь бедного В. породила много злословия; и если второй капитан должен будет послать подобное же извинение, над нами станут смеяться красные мундиры. Сделайте для меня все, что можете; я должен драться завтра вечером и заставлю нести себя на назначенное место, если не в состоянии буду идти.

– Вам необходимо пустить кровь, капитан, быть может, это пройдет.

Но прежде, чем успели перевязать ему руку, у него начался бред, так что принуждены были положить его в постель. Доктор, выходя из его спальни, сказал нам:

– Он не в состоянии будет драться, лихорадка увеличивается; быть может, он совсем не встанет; я боюсь, не желтая ли у него горячка.

– Плохо, – заметил штурман, – очень плохо; два капитана получили вызов, и оба отказались по болезни. Это всех покроет стыдом; я сам буду за него драться.

– Это не поможет капитану, – сказал доктор. – Я должен остаться здесь на ночь.

– Нам нечего здесь делать, – сказал штурман, – ни мне, ни вам, мистер Кин; поедем теперь на фрегат и завтра утром возвратимся сюда. Прощайте, доктор.

Дорогою я размышлял о том, сколько неприятностей может навлечь на капитана Дельмара это обстоятельство, и, прибыв на фрегат, решился выручить его из беды. Я пришел в каюту к штурману и, исчислив ему неизбежные и пагубные следствия отказа, сообщил придуманный мною план.

– Все удивляются моему сходству с капитаном Дельмаром, – сказал я.

– Если бы вы были его сыном, сходство не могло бы быть разительнее, – отвечал штурман.

– Правда, я немного ниже его, и цвет волос моих светлее, но капитан носит парик, и мне кажется, что если бы я явился на место дуэли, надев его мундир и парик, то все приняли бы меня за капитана; что касается до меткости, то я не уступлю лучшему дуэлисту.

Штурман кусал губы и несколько минут оставался в молчании; наконец, он сказал:

– Ваше предложение, конечно, нетрудно исполнить, но для чего вы будете подвергать свою жизнь опасности за капитана Дельмара?

– Но не вы ли сейчас хотели сделать то же для чести службы? Меня побуждает то же самое чувство, и, кроме того, я хочу услужить капитану Дельмару, который всегда был моим покровителем. Что для общества жизнь мичмана, если даже убьют меня? – Ничто.

– Правда, – отвечал штурман и потом тотчас прибавил, – то есть мичманов вообще; но мне кажется, что вы можете быть очень полезным. В самом деле, это прекрасный план, и если завтра капитану не будет лучше, мы серьезно о нем подумаем. Мне кажется, что вы вернее уложите своего противника, чем капитан, который, несмотря на всю свою храбрость, кажется во всю жизнь не стрелял более двадцати раз из пистолета. Прощайте и не проговоритесь как-нибудь об этом.

– Не беспокойтесь. Доброй ночи.

Я лег на койку, восхищенный мыслью, с которою согласен был и штурман. Она даст мне право на признательность капитана Дельмара, если я останусь жив; а если меня убьют, то, верно, он почтит мою память; но я не думал о смерти. У меня было предчувствие, быть может, только пылкая надежда юности, что я останусь победителем. Как бы ни было, я заснул спокойно и крепко спал до следующего утра.

После завтрака я поехал со штурманом на берег. Мы застали доктора в большом беспокойстве; у капитана начался бред, и лихорадка достигла высшей степени.

– Каков капитан? – спросил штурман.

– Он вернее сам отправится на тот свет, чем пошлет туда другого, – отвечал доктор. – Я могу только сказать, что хуже ему не будет. Он бредил целую ночь, так что я должен был снова пустить ему кровь. Он много говорил о вас, мистер Кин, и о других лицах; вы можете войти к нему, если хотите; я старался отдалить слуг, которые слишком много болтают.

– С нами приехал Боб Кросс, – сказал я, – он лучше всех может быть при нем.

– Пошлите за ним, мистер Кин; пусть он здесь останется.

Между тем штурман, переговорив с доктором, сообщил ему мой план, и доктор отвечал:

– После того, что я узнал в эту ночь, никто столько не вправе занять его место, как вы; во всяком случае, я буду с вами и при несчастье постараюсь вам помочь.

Таким образом, дело было слажено, и я взошел в комнату к капитану. Он был в бреду и беспрестанно говорил о своей чести; видно было, что беспокойство насчет встречи с противником довело у него лихорадку до такой высокой степени. Но иногда он переменял разговор и говорил обо мне и о матушке.

– Где мой сын, мой единственный сын Персиваль? – говорил он. – Где моя гордость? Ты не должна сердиться на меня, Арабелла, подумай о последствиях, – и выражения его, когда он говорил обо мне, были так нежны, что слезы градом капали из глаз моих.

Боб Кросс, стоявший у постели, отирая слезы, сказал:

– Мистер Кин, как страдал этот человек, скрывая свои к вам чувства.

Я целый день оставался около больного и вечером, не говоря ни слова, стал приготовляться к дуэли.

К удивлению Кросса, который ничего не знал, я надел платье капитана и его парик и, взглянув в зеркало, остался собою доволен.

– Право, – сказал Кросс, смотря на меня, – вы так похожи теперь на капитана, что можете сейчас ехать на фрегат и читать команде морской устав; но мне кажется, мистер Кин, – прибавил он, смотря на бесчувственного капитана, – что теперь не время шутить.

– Это совсем не шутка, Боб, – отвечал я, – я иду стреляться за капитана.

– Я не знал, что капитан вызван на дуэль; говорили, что он только горячо поспорил.

Я объяснил все Бобу.

– Вы поступаете благородно, мистер Кин, – сказал он, – дай Бог вам счастья.

Через четверть часа доктор, я и штурман явились на назначенное место. Через несколько минут пришли и наши противники. Нечего было терять времени, потому что в Вест-Индии сумерки продолжаются недолго; после учтивого поклона штурман и секундант моего противника отмерили восемь шагов. Решено было, чтобы мы стояли спиною друг к другу с готовыми пистолетами и по команде: «Пли!» поворотились, подняли пистолеты и стреляли.

Первый мой выстрел был несчастлив, я дал промах и ранен был в левое плечо. Однако это не смутило меня, и я не сказал ни слова. Пистолеты снова зарядили, передали нам, и мой противник выстрелил немного прежде команды: я снова был ранен; но я также выстрелил, и довольно удачно; адъютант ранен был пулей навылет и упал замертво. Доктор, штурман и секундант его тотчас подбежали к нему, но он был уже без чувств.

Между тем я стоял, уронив пистолет на землю. Признаюсь, мне тяжело было видеть убитого мною человека, но, вспомнив, что я спас честь своего отца, – я уже не чувствовал раскаяния. Однако мне некогда было разбирать свои чувства, я ослабевал; кровь струилась из ран, и между тем как доктор и другие окружали моего умирающего противника, я зашатался и упал без чувств на землю. Придя в себя, я очутился на постели и увидел около себя доктора, штурмана и Боба Кросса.

– Не говорите ни слова, Кин, – сказал доктор, – и все будет хорошо. Пейте это лекарство и старайтесь заснуть.

Голова моя кружилась; я был чрезвычайно слаб и скоро крепко заснул.

Открыв глаза на следующее утро, я с трудом стал припоминать прошедшее. Капитану Дельмару все было хуже и хуже. Боб Кросс позвал доктора, который, пощупав у меня пульс, сказал:

– Теперь нет никакой опасности; раны недолго будут вас беспокоить.

– Куда я ранен? – спросил я.

– У вас была одна пуля в плече, а другая немного выше колена, но они обе уже вынуты. Ваша жизнь висела на волоске; но, слава Богу, теперь все прошло.

– Каков капитан?

– Очень плох, но я еще не теряю надежды.

– А капитан В.?

– Бедняжка! Он умер, доказав, что болезнь его происходила не от трусости, и тем пристыдил своих противников. Ну, Кин, вы довольно поговорили! Теперь примите лекарство и засните, завтра вы можете говорить, сколько вам будет угодно.