Нечётные числа
- -
- 100%
- +
Когда мы в конце концов сели за стол, нас ждали новые сюрпризы. На тарелке у каждого была булочка с флажком соответствующей страны. На сервировочных салфетках из крафтовой бумаги были от руки написаны цитаты из книги или стихотворения. Подстаканниками служили игральные карты, а на каждом бокале красовалось индивидуальное колечко. Ловиса так постаралась сделать этот вечер особенным, что это тронуло всех. Она обещала стать прекрасной мамой, когда родит собственных детей вместо пятерых слегка дисфункциональных ровесников.
Обстановка была столь проникновенной, что мы едва замечали горелый привкус рыбного супа и объявили себя фанатами этого аромата.
На салфетке Мики была цитата из «Невыносимой легкости бытия» Милана Кундеры. Он так нежно посмотрел на Ловису, что мне пришлось отвести взгляд. На моем бокале было колечко с двумя знаками: золотой звездой и феминистским символом, что я одобрила. И засмеялась, увидев колечко Кларка с крошечными плавками – его любимым предметом одежды. Картой Дхана, разумеется, оказался джокер. Я поинтересовалась, кто выбирал символ для Ловисы.
– Я сама. Я лучше всех себя знаю. Так, на обратной стороне салфеток пусто. Постарайтесь не слишком запачкать их, и можно будет после еды написать там друг другу послания. Это будет память на всю жизнь, вместе с пятнами и прочим. Симона, суп был замечательный, теперь очередь закуски от Дхана. Мика, любовь моя, у меня пустой бокал!
Он стал спорить, она проигнорировала это и сама налила себе скромную порцию белого.
Черт бы побрал Дхана и его пакору! Эти маленькие рассыпчатые пирожки, начиненные пикантными креветками, ужасно хотелось еще и еще. Я съела два. Кларк съел три.
– Черт возьми, Дхан! Нужно было просто положить по одной на тарелку, и немного гарнира. Это ведь закуска, ну? Разложить тут перед нами целую кучу до подачи основного блюда – это очень неосторожно.
– Можно подумать, что-то способно испортить тебе аппетит, пивохлёб. Если переживаешь за калории, можем пробежаться наперегонки вокруг дома перед основным блюдом. – Брови Дхана сложились идеальным домиком. Устоять перед этим выражением было невозможно. Даже Мика покачал головой с усмешкой, но взял тарелку с пирожками и убрал ее со стола.
– Я слышал, остывшие, они так же хороши, – сказал он, избавляя нас от искушения перед подачей карпа.
Как только Мика вышел из комнаты, Ловиса наполнила наши бокалы. Разговор снова вернулся к надеждам и мечтам. На этот раз они касались не нашей собственной жизни, а всего мира. Что с нами будет через десять лет? Двадцать? Тридцать? Конечно, жизнь изменится к лучшему. Новые геополитические союзы, мирная политика, добрососедское сотрудничество и больше принятия сильных сторон друг друга. Господи, ну кого я обманываю? Конечно же, мы говорили о себе, проецируя это на что-то большее. Мы были молодыми и самовлюбленными, чего еще ожидать?
Мы до отвала наелись жареным карпом с картофельным салатом и какими-то овощами, названия которых я не знала и забыла спросить до того, как мы их доели. Ловиса убрала тарелки и предложила сделать небольшой перерыв перед следующей подачей. Атмосфера стала более уютной и расслабленной. Разнеженные, наевшиеся и нетрезвые, мы вспоминали наши дружеские шутки и углублялись в воспоминания. Какой безумец в такой момент захочет раздеваться, париться в сауне и прыгать в озеро?
Мика, вот кто.
– Уже почти одиннадцать. Кто хочет в сауну, лучше начать сейчас. Пятнадцать минут паримся, бежим к озеру, прыгаем, бежим обратно и отдыхаем. Потом еще раз.
Раздались стоны – мои, Кларка, Симоны и Дхана.
– Дважды? Да ну, я только один раз.
– Я правда думаю, что лучше отложить это на завтра.
– Нельзя просто посидеть здесь и попить шампанское?
– Можно, Дхан. Но я хочу прямо вот расплавиться в сауне, прыгнуть в чистую ледяную воду и бежать в дом, пока мои кожа и кровь наполняются жизнью. Вот как я хочу начать свой миллениум – чувствуя себя стопроцентно живым!
Он убедил меня. Кроме того, я мечтала снять уже наконец это жесткое платье.
– Я с тобой! – крикнула я и побежала в свободную комнату раздеваться.
Так и получилось, что шестеро разрумянившихся людей, только один из которых был в нижнем белье, потели на сосновых лавках в темном, обшитом деревом помещении, вдыхая горячий воздух. Дхан отпустил пару острот, но никто не засмеялся. Атмосфера мало отличалась от церковной.
Зазвенел таймер, и Мика открыл дверь.
– Берите халат и какую-нибудь обувь. Идите вдоль фонарей к озеру как можно быстрее. Дождитесь, пока Симона закрепит страховочную веревку, и тогда я скажу вам прыгать. Пожалуйста, прыгайте по центру, чтобы не удариться, руки держите над головой. Мы с Кларком сразу вытянем вас обратно, а Ловиса с Симоной укутают в халат. Не забудьте сразу же обуться, чтобы не поранить ноги. Потом возвращаетесь в дом и отдыхаете на лавочке. Пить только воду. Когда все будут готовы, желающие смогут сделать это еще раз. Это неповторимое ощущение, обещаю.
Его слова прорезались сквозь мой затуманенный разум и пьяные мозги. Слушайся приказов, иначе… Пушистый зеленый халат с печки, пара плотных пластиковых шлепок – и я направилась за остальными к двери. Жар прозрачным облаком поднимался с наших тел. Ночь была удивительно светлой, луна словно благословляла нас своими серебристыми лучами. Наземные фонари, на которые столько жаловался Дхан, создавали сказочную атмосферу и вели нас к воде, как волшебные светящиеся грибочки.
Я в возбуждении и ужасе уцепилась за Ловису, уже чувствуя ледяной воздух на потных волосах. К моему огромному удивлению, Симона прикрепила петлю к запястью, сбросила халат, разулась и прыгнула первая. Она исчезла в темной воде, вынырнула с руками вверх, и мужчины вытащили ее обратно на лед. Мы с Ловисой бросились кутать и обнимать ее, одновременно натягивая шлепки ей на ноги. Следующим в воду прыгнул Кларк и сразу же вынырнул со звуком, похожим на резкий китовый выдох. Дхан и Мика выловили и его.
Предполагалось, что после погружения мы пойдем в дом, но, несмотря на суровый мороз, нужно было посмотреть на остальных. Следующей пошла Ловиса, войдя в воду практически без брызг, а затем всплыв с поднятыми руками. Вдохновленная таким хладнокровием, я попросила Симону привязать мне страховочную веревку. Сбросив халат, я сняла шлепки и заглянула в темную дыру во льду. Каждый нерв в моем теле бил тревогу. Что там на дне? Коснусь ли я дна? Не хватит ли меня сердечный приступ? Я заглушила все эти голоса, сложила руки над головой, как для молитвы, и прыгнула.
Ледяная вода на горячей коже ощущается как укусы муравьев, электричество или удар в солнечное сплетение. Меня словно охватил огонь, и я мгновенно ощутила первозданную чистоту. Первым моим порывом было сделать вдох, но даже в таком состоянии я понимала, что это плохая идея. Я коснулась ногами чего-то колючего и оттолкнулась прямо вверх, где сильные руки подняли меня из глубины. Ловиса и Симона завернули меня в халат и надели на меня тапки, хотя жар согревал меня изнутри. Следующим пошел Мика – туда и обратно, как рыба. Ему едва ли нужна была помощь Кларка, когда он выныривал, шумно выдыхая воздух, как горбатый кит.
Мы все повернулись к Дхану. Он поднял руки.
– Нет-нет. Таймаут. Дхан и замерзшие озера не сочетаются. Кто первый вернется в дом, тот трусишка! – И удрал вдоль фонарей.
В доме Мика потребовал, чтобы мы отдохнули и прислушались к своему телу. Мы так и сделали – улеглись на деревянные шезлонги и, после нескольких секунд борьбы с искушением поболтать, стали наблюдать, что происходит. У моей крови, у внутренних органов, у кожи была вечеринка. Всё было живое и наэлектризованное. Мне хотелось остаться в таком состоянии навсегда, радоваться и сиять, приветствовать каждую свою клеточку, от пальцев на ногах до мочек ушей.
Мика встал примерно через десять минут и вернулся в сауну. Мы пошли за ним, и вскоре после того, как мы устроились, обнаженные, на разных полках, открылась дверь и вошел Дхан.
– Я струсил, знаю, – сказал он. – Но я сходил в душ. Классное ощущение, да?
Никто не ответил.
– Вы пойдете снова?
Ловиса подняла голову.
– Кто хочет пойти снова – того все поддержат. Кого не радует эта идея, может начать разогревать глёг.
Дхан сел на краю лавки, по-прежнему в трусах. Пот капал мне в глаза, так что я не могла разобрать выражение его лица. Моя голова снова упала на полотенце, и я переключила внимание на гораздо более интересный разговор между мной и моей кожей.
Удивительно, насколько быстро нагота стала естественной. Когда Мика встал, чтобы открыть дверь, его пенис заболтался, а у меня даже не возникло желания хихикнуть. Мы все улыбнулись и надели халаты, предвкушая прыжок. Дхан первым вышел из сауны, но не повернул налево в душевую, а открыл заднюю дверь и зашагал в снег.
– Дхан? – спросила я.
– Я не струшу снова, – сказал он.
Все захлопали, а я почувствовала кайф еще даже до того, как мы вышли на улицу. Снова шел снег. Мы спускались по тропинке, еще больше радуясь путеводным огням у ног.
Когда мы вернулись к проруби, Ловиса обратилась ко мне:
– Гаэль, почему бы тебе не прыгнуть первой? Когда вылезешь, можешь вернуться в дом и разогреть глёг. Как тебе?
Я была вполне за. Я не могла дождаться этого ощущения горящей кожи. С необычным для меня восторженным визгом я сбросила халат и шлепки и побежала к проруби. Я не колебалась, потому что знала, чего ожидать. Но я забыла наставление Мики прыгать в центр. Я прыгнула слишком близко к краю, и лед оцарапал мне ноги, зад и лопатки. Ледяная вода заморозила боль, и, только снимая халат, я почувствовала, как по ногам течет кровь.
– Я поцарапалась, – сказала я Ловисе, когда Дхан и Мика вытаскивали Кларка из воды.
Она подняла край халата, и я услышала ее вздох.
– Иди домой. Сейчас же. Забудь про глёг, я займусь им. Как только мы тут закончим, я приду и достану аптечку. Не волнуйся, выглядит хуже, чем есть на самом деле.
Она мягко подтолкнула меня в плечо, и я сделала то, что мне сказали, – направилась вверх по тропинке, всё еще ощущая себя веселой и живой, несмотря на жжение в лопатках.
Прямо перед тем, как открыть дверь, я оглянулась в направлении круга огней и силуэтов перед прорубью и остановилась. Мне было любопытно посмотреть, решится ли Дхан. Ровно в этот момент огни погасли. Симона завизжала, мужской голос что-то неразборчиво прокричал, и послышался всплеск воды. Смеха и аплодисментов не было, вместо этого стояла тишина, пока Мика громко не выругался. Все звали Дхана. Из-за паники в их голосе меня пробрал такой мороз, который не вызвала бы никакая погода. Я побежала туда, откуда пришла, но меня остановил резкий крик Мики.
– Гаэль! Неси фонарь, быстро!
Дрожа всем телом, я едва повернула дверную ручку, забежала в дом и стала осматривать вешалку и обувной шкаф. На нижней полке стоял мощный, покрытый резиной фонарик. Я схватила его и включила трясущимися пальцами, пока бежала к озеру. Там я увидела всего четверых.
– Что случилось? – крикнула я дрожащим голосом. – Где Дхан?
Никто не ответил. Мика взял фонарь и направил луч в темную прорубь. Он ходил кругами, равномерно и методично осматривая воду. Кларк встал на колени, запустив руку в темноту проруби. Симона повторяла: «Боже мой, Боже мой, Боже мой», всё выше и выше, пока не заговорил Мика.
– Ловиса, отведи ее домой, вызови полицию и скорую, оденься сама и принеси нам теплую одежду. Мы будем искать дальше. Гаэль, помоги ей!
Симону пришлось уводить от озера силком. Мы втроем неконтролируемо тряслись. Фонарь был у Мики, а огни вдоль тропинки погасли, поэтому мы ничего не видели и несколько раз сбивались с пути. Мы ввалились внутрь, шокированные и замерзшие. Ловиса взяла телефон и набрала номер экстренной службы. Я натянула какую-то одежду и бегала, собирая куртки и ботинки, в то время как Симона стояла у камина, дрожа и повторяя: «Он не хотел ждать, я пыталась надеть веревку, он не дал мне, просто прыгнул, я не успела, свет погас, а он просто прыгнул…»
Открывая переднюю дверь, я услышала хлопок, похожий на звук пробки от шампанского. Далеко в небе взрывались фейерверки, их цвета размывались из-за слез у меня в глазах. Где-то вдали били колокола, а я, спотыкаясь, шла к двум фигурам на льду и осознала, что наступила полночь. Началось новое тысячелетие.
Мика, 2001
Облегчение. Я думал, что, когда мы найдем тело, я испытаю облегчение. Не говорите моему психотерапевту, но часть меня по-прежнему считает, что это могло быть так. Факт в том, что мы не нашли его. Ни той ночью, ни на следующий день, ни когда полиция шерстила озеро после оттепели, ни летом, когда я день за днем нырял возле берега и погружался на глубине. Без тела мы не могли провести похороны. Без тела мы не могли получить свидетельство о смерти. Без тела мы не могли попрощаться. Это было совершенно нелепо. Все понимали, что он не мог выжить в воде такой температуры дольше пятнадцати минут, даже без сплошного слоя льда над головой. Симона, хватаясь за соломинку, снова и снова повторяла, какой он хороший пловец. Я прикусывал губу. Будь он даже современным Марком Шпицем, плыть ему было некуда, и его судьба была очевидна.
К всеобщему удивлению, я сдал экзамены. Сдал не на те звездные оценки, которые предсказывали мои преподаватели, но диплом международного переводчика получил. Не могу выразить, насколько хреново это было. Вся жуткая дрянь, случившаяся с января – осуждение друзей, стыд перед семьей, крах отношений с Ловисой, нервный срыв, – всё это было заслуженно. Когда случалось что-то хорошее, вроде получения статуса переводчика, мне становилось еще хуже. В день выпуска я дошел до предела. Ускользнув с фотографирования и банкета с шампанским, я ушел к себе в квартиру, проглотил все до единой таблетки снотворного и болеутоляющего, которые у меня были, и честно попытался запить всё это литровой бутылкой водки.
Спасла меня Ловиса. Конечно же, она. Иногда мне кажется, что она всегда знает, когда протянуть руку помощи. Она наблюдала за мной, и когда я исчез с мероприятия, которое должно было стать одним из триумфов в моей жизни, она поняла, что что-то пошло не так. Она несколько раз позвонила мне, я не ответил, и она вошла в квартиру сама. Мы расстались мирно, и мне не пришло в голову попросить ключ обратно. Она так и не сказала, что именно произошло в тот день, и я не хочу знать мрачных подробностей. Когда я проснулся, она сидела у моей больничной койки, и ее светлое лицо было добрым, как у монахини, – это всё, что я помню.
В некотором роде Ловиса спасла нас всех. Она предложила провести памятную встречу Нового года через два года после смерти Дхана. Раньше никто и думать об этом бы не смог, но, когда мы получили судебное решение относительно его исчезновения, нужно было что-то устроить. Нам нужно было отметить это, попрощаться. Эта мудрая финская женщина предложила Лондон, родной город Дхана. Мы могли бы пройтись по улицам, где он вырос, попробовать карри в Брик-лейн, побродить по рынкам и выпить пинту London Pride в пивной Сохо. Я сбился со счета, сколько раз голос Дхана проводил нам виртуальную экскурсию по его родному городу. И вот, наконец, спустя два года после его смерти, мы собирались поехать туда без него, чтобы почтить память этого человека.
После предыдущих двадцати четырех месяцев мы все были подавлены и эмоционально сломлены, но случались и моменты легкости и смеха. Не могу сказать, что тот Новый год прошел безусловно успешно, потому что все мы были на разных этапах скорби, и каждый делал маленькие нетвердые шаги, боясь взять другого за руку. Я только начал восстанавливаться в финансовом отношении, и по мере того, как мой банковский счет по крупицам рос, мое чувство обиды, так же по крупицам, начинало угасать.
Мы не пошли на Трафальгарскую площадь, не хотели лезть в пьяную возбужденную толпу. Вместо этого мы прогулялись по пасмурным улицам к Лондонскому мосту и посмотрели фейерверки с Южного берега. Ловиса открыла свой рюкзак и вручила каждому из нас миниатюрную бутылочку игристого. После семи месяцев трезвости я заколебался, но отвинтил крышку. В конце концов, это было для Дхана. Зазвонили колокола, возгласы эхом разнеслись по реке, и начался фейерверк. Мы подняли бутылки, крикнули «за Дхана!» и выпили. Мы обнялись, кто-то со слезами, кто-то спокойно, и молча стояли, наблюдая, как небо окрашивается в разные цвета.
На следующий день мы гуляли в Гринвич-парке, фотографировались и разговаривали с большей легкостью, чем это было возможно в течение долгих месяцев. Под ботинками хрустели заледенелые травинки, а от дыхания в воздухе клубились облака.
Гаэль взяла под руку меня и Симону.
– Нам нужно повторить это снова, – сказала она. – Не каждый год, у нас у всех своя жизнь. Но почему бы не раз в два года? Честно говоря, изначально идея Ловисы меня не убедила. Но происходящее пошло мне на пользу, хотя я говорю только за себя.
– Мне тоже, – согласился Кларк, и все мы утвердительно забормотали.
– Так как насчет того, чтобы повторить в 2003-м? Поедем впятером в какое-нибудь приятное место, узнаем друг у друга, как дела, отпразднуем Новый год и помянем Дхана.
– Чудесная мысль, – сказала Симона, ее красивый носик покраснел на холоде. – Мы должны никогда не забывать его и нашу дружбу. Кроме того, я готова на всё, чтобы законно отдохнуть от семьи в рождественский сезон.
Как свежеиспеченные независимые выпускники, мы все согласились с этим мнением. Так всё и началось. Новогодняя традиция – и благословение, и проклятие.
Ловиса, 2003
Кефалония была, вероятно, первым местом, где каждый из нас по-настоящему праздновал Новый год. Мы были впятером, как и в прошлый раз, но теперь это было гораздо менее болезненно. Конечно, на первом плане было горе, но внутренняя опора стала сильнее. Каждый из нас стал счастливее и стабильнее, чем в прошлый раз, когда мы встречались. Я смогла смотреть на Мику без чувства той безнадежной утраты, которая сделала нас обоих несчастными. И, что важнее всего, Симона выбрала место, которое сотворило свое волшебство.
Я читала «Мандолину капитана Корелли», думаю, вы тоже. Роман Луи де Берньера повествует о свете, свойствах прозрачного воздуха и особой мягкости, которую он придает пейзажу. В этом году мы все получали приличную зарплату и решили забронировать виллу, а не номера в отеле. Мне не терпелось сбежать от североевропейской зимы и насладиться солнцем, песком и оптимизмом.
Всё было именно так, как я надеялась. Мы гуляли по скалам и пляжам, ели на верандах местных кафе, дразнили друг друга и удивлялись тому, как далеко мы продвинулись за три года. Нам было около двадцати пяти, и мы думали, что стали взрослыми. Энергия юности подпитывала нас, и, конечно же, мы учились жизни, но счастье – в неведении. Сочетание достижений и бесконечных возможностей поразило меня, когда мы проводили время вместе. Вдохновляющее чувство силы, господства над жизнью, всех свершений, которые нам еще только предстоят. Ждем с нетерпением. Мы заслужили это, не так ли? Мысль о потенциальных возможностях Дхана неоднократно приходила мне в голову, умеряя оптимистичный настрой относительно нашего будущего.
В Кефалонии никто никуда не торопился. В здешних барах и ресторанах, не закрывшихся на зиму, обитали только местные и избранная группа туристов – либо преданные фанаты этого греческого острова, либо компании с программой вроде нашей. Туристическая часть в любом случае не представляла интереса, а в спокойствии греческих городков было что-то волшебное. Толпы покинули остров, но те, кто остался, стали ближе друг к другу. Включая таких чужаков, как мы. Всё, что имело значение, – это «здесь» и «сейчас».
Однажды днем мы собрали хворост и разожгли костер на берегу. Принеся салаты и лепешки, мы пожарили морепродукты и под крепкое красное вино наблюдали, как солнце тонет в море. К нам подкрался вечерний холод, и, хотя Гаэль и Кларк подкинули в огонь еще дров, я замерзла.
Под предлогом того, что мне нужно в туалет, я собрала все наши контейнеры и алюминиевые подносы в большую сумку и побрела по тропинке в сторону нашей виллы. Свежий ветерок трепал мне волосы, а пальцы ног вдавливались в белый песок. К тому времени, когда я добралась до вершины, я уже тяжело дышала и решила сделать перерыв. Я смотрела на море, вдыхая живительный озон, и наблюдала за звездами. Я никогда не была из тех, кто верит, что умершие родственники машут мне с далеких планет, так что я не почувствовала эмоциональность момента. По крайней мере, точно не с точки зрения единственного события, которое объединило нас пятерых.
Внутри виллы было тихо и темно. Я зажгла свечи с цитронеллой от комаров, прежде чем включить свет. На кухне я пустила горячую воду, чтобы вымыть жирную посуду, когда стеклянные двери открылись и вошла Гаэль. Ее лицо сияло от послеполуденного солнца. Она улыбнулась мне, включила стереосистему, и Red Hot Chili Peppers наполнили комнату энергичными звуками.
Двигаясь в такт музыке, мы вымыли всю посуду, столовые приборы и стаканы и сложили всё обратно в шкафы. Потом мы вынесли бутылку с остатками красного вина на террасу, чтобы дождаться возвращения остальных с пляжа.
– Сегодня было чудесно, – сказала я. – Для меня боль никуда не делась. Возможно, она никогда не уйдет. Но она уже не такая всепоглощающая, как два-три года назад.
Мы смотрели на беспокойный океан, позволяя его переливающимся волнам успокаивать нас.
– Ты права. Становится легче. И Симона выбрала прекрасное место, оно тоже помогает. Самое смешное, что Дхану здесь понравилось бы. Представляю, в каком восторге он был бы от костра на пляже, да?
– Хм.
Гаэль покосилась на меня.
– Что такое?
Я не уверена, что спровоцировало меня, но мне хотелось рассказать кому-нибудь.
– Мой психолог предположил, что такие размышления мне не полезны. Представлять, что Дхану бы понравилось или не понравилось, и всё такое. Я не критикую тебя, просто описываю свою ситуацию.
– Хорошо. – Некоторое время она молчала. – Почему твой психолог думает, что это не полезно?
– Я начала осознавать, что есть два разных Дхана. Есть воображаемая, совершенная версия того человека, которым он должен был стать. Прекрасный отец для ребенка Симоны, заботливый муж, верный друг, душа любой вечеринки. А есть реальный Дхан. Мы вспоминаем его через фильтр произошедшей трагедии. Вспоминаем шутника, комика, хорошего друга, который иногда делал плохие вещи. Я только недавно призналась себе в этом и потом поделилась с моим психологом. Она посоветовала мне начать с прощения.
Она выдохнула.
– Мы давно простили друг друга, Ловиса. Это была не наша вина.
– Я говорю не про прощение самих себя. С чего мне нужно начать, так это с того, чтобы простить Дхана.
– Простить Дхана? За то, что он прыгнул?
– Нет. – Я затараторила, чтобы выговориться до того, как остальные вернутся. – Когда мы поехали в Прагу, во мне кипела ярость. Я не показывала этого, потому что это касалось только Дхана и никого иного.
Я глубоко вдохнула ночной воздух, воспоминания сжали мою грудь.
Гаэль, должно быть, почувствовала, что назревает история, поэтому долила содержимое бутылки в наши стаканы, откинулась на спинку кресла и стала слушать.
– Вы с Симоной свободно говорите по-французски, поэтому вы не ходили на занятия. Между собой мы впятером говорили только по-английски. Вы, наверное, не помните, каким плохим был французский Дхана, но могу поклясться: он был ужасен. После того, как он провалил экзамены за первый курс, он обязательно должен был сдать первый семестр второго курса, иначе его бы отчислили. Он попросил меня позаниматься с ним. Дхан был плохим учеником, и я была разочарована его индифферентным подходом. Честно говоря, он видел во мне заучку и решил, что мне нужно слегка расслабиться. Если бы дело было только в этом, в разнице между нашими подходами к учебе и образованию, это не имело бы особого значения. Я знаю, что я заучка, и могу жить с этим.
Я заметила небольшую кучку обрывков, растущую рядом с моим бокалом. Пальцы рвали одну из салфеток, принесенных с пляжа.
– Девочки-заучки – как черепашки. В конце концов они добираются до финиша, – сказала Гаэль.
Попытка была слабая, но шла от сердца. Я улыбнулась.
– Я не думаю, что кто-то еще знал подробности. В конце концов, мы говорим о делах четырехлетней давности. Месье Роша отклонил мою работу по французскому. Он мог бы завалить меня в том семестре, но дал возможность сдать что-то еще до конца года. Вот почему мне приходилось тратить каждую свободную минуту рождественских праздников, переводя совершенно новый текст. За два дня до того, как мы вылетели в Прагу, я отправила ему факсом свою работу. Он принял ее и поставил мне четверку. Эта единственная ошибка снизила все мои средние показатели.
Гаэль так энергично замотала головой, что ее серьги задергались, как щенячьи хвостики.