Крепкие узы. Как жили, любили и работали крепостные крестьяне в России

В семь лет подвижную и приятную лицом девочку взяли в подмосковную усадьбу Кусково, где содержали крепостной театр. У Прасковьи был приятный голос, она обнаружила музыкальные способности, и ее принялись обучать всему, что в тот момент считалось необходимым для актрисы. Во-первых, итальянскому и французскому языкам, на которых пели в большинстве опер, во‐вторых, игре на клавесине и арфе. Уроки Прасковье давала сама Елизавета Сандунова, известная в ту пору театральная дива! Девочке пророчили большое сценическое будущее…

И – угадали! Уже первое выступление Прасковьи в 1779 году посчитали очень успешным. Она была великолепна в опере Гретри: обаятельна, естественна, словно родилась для сцены. Двумя годами позже, в опере Монсиньи «Дезертир, или Беглый солдат», талант крепостной актрисы заиграл новыми гранями. Очень скоро после дебюта ей придумали творческий псевдоним: Жемчугова. Она и была жемчужиной среди остальных, девушкой столь большого и неоспоримого таланта, что о Прасковье начали говорить. Посмотреть на новую звезду в Кусково приезжала сама императрица Екатерина II. И, покоренная, как и все, игрой молодой актрисы, подарила ей с барского плеча бриллиантовый перстень[8].

Ей уже дарили дорогие подарки – восхищенные гости Шереметевых, но больше всех – их сын и наследник Николай. Граф не скрывал своего увлечения девушкой, и на это смотрели благосклонно: дело молодое. Но когда в 1790 году, после смерти отца, Николай заявил о готовности жениться, озадачены были все.

Николаю не было и тридцати лет, он находился в расцвете сил и на пике карьеры. Император Павел I сделал его гофмаршалом, что означало немедленный переезд из Москвы в Петербург. Граф не мог противиться. Но настоял, чтобы Прасковья отправилась с ним. Расставаться с возлюбленной и со своей идеей о браке Николай не собирался.

На рубеже веков в моде были тонкие муслиновые платья, словно у античных богинь, а погода в Петербурге не то, что в Риме. От туберкулеза и сильной простуды постоянно умирали молодые и красивые: Мария Лопухина, княгиня Тюфякина… Во Франции Наполеон пытался законодательно изменить моду, ведь и в Париже происходило то же самое. Но красавицы продолжали приезжать на балы в невесомых нарядах, да еще и специально мочили их, чтобы ткань облепляла безупречные ноги…

Прасковья заболела. Осипла. Прежний волшебный голос к ней не вернулся больше никогда. О сценической карьере (ее соломинка, ее слабая надежда на будущее, если граф отвернется от нее) можно было забыть. Жемчугова была в отчаянье. Но Шереметев успокоил: он даст ей вольную, он женится, он только добьется разрешения от императора!

С получением вольной долго ждать не пришлось. Помещик мог сам распоряжаться своим имуществом. Свободу обрела не только Прасковья, но и члены ее семьи. А вот позволение на брак запаздывало. Павел I хотя и любил устраивать браки своих подданных, вовсе не был уверен, что крепостная – подходящая партия для одного из богатейших людей империи. Шереметеву отказали.

Шли годы. Граф по-прежнему был верен своей любимой, стараясь не обращать внимания на неодобрительные взгляды со стороны. Только в 1801 году, уже при следующем императоре, Александре, Жемчуговой и Шереметеву дали позволение на брак. Разумеется, о пышной свадьбе не могло быть и речи. Минимум свидетелей (всего два), никаких гостей, скромная церемония в храме Симеона Столпника. Относительно свидетелей мнения разнятся: невесту представляла ее подруга Татьяна Шлыкова-Гранатова, а жениха – то ли князь Щербатов, то ли архитектор Кварнеги.

За глаза Шереметева называли сумасшедшим. Выбрать актрису! Крепостную! Среди стольких знатных красавиц! Против Прасковьи теперь играло не только ее происхождение, но и ее ремесло. Как бы ей ни рукоплескала императрица Екатерина II, «актерка» не могла рассчитывать даже на место среди других могил после смерти. Лицедеев хоронили за оградой. Особенно набожные после каждого спектакля ходили к священнику с раскаяньем.

Но все это была шелуха, неважное. Граф Шереметев и Прасковья Жемчугова ожидали ребенка. Теперь он занимал все их мысли, а осуждение остальных не имело никакого значения. Мальчик, Дмитрий, родился 3 февраля 1803 года. Красавице-графине после этого было отведено всего 3 недели. Сырой климат Петербурга подорвал здоровье Прасковьи. А граф словно обезумел. Он потерял смысл жизни и бесцельно метался между столицей и московским имением.

«Я питал к ней чувствования самые нежные… – писал Николай. – Качества ее… заставили меня попрать светское предубеждение… и избрать ее моей супругой».

От Прасковьи остался лишь портрет (в белом платье, по античной моде, но с алой накидкой. Как у актрисы? Или как у гордой римлянки, которой приличествует пурпур?!) и распоряжения о благотворительности, которые взял на себя граф Шереметев.

Графа не стало шесть лет спустя, маленького сироту Дмитрия взяли на воспитание родственники, а затем определили в пажи. Он сделал придворную карьеру, занимался благотворительностью и был дважды женат. Интересно, но вторая супруга Дмитрия Шереметева была тоже выбрана им за талант. Александра Мельникова происходила из дворян, окончила престижный Смольный институт и еще изумительно пела. Чтобы жениться на этой девушке, Дмитрию Николаевичу также потребовалось разрешение от императора, впрочем, разрешение на брак досталось сыну несколько проще, чем отцу, в свое время полюбившему крепостную актрису.

На рубеже XVIII–XIX веков театры были настоящей «точкой притяжения». Посещать яркие премьеры, дарить актрисам дорогие украшения – вошло в моду именно тогда. У многих знатных людей Российской империи были свои «протеже» среди служительниц муз. Среди любителей богемы оказался и князь Гагарин, который рукоплескал красавице Екатерине Семеновой. Как и Прасковья Жемчугова, девушка начала свою карьеру как крепостная.

О происхождении Екатерины известно довольно хорошо и подробно. В середине 1780-х смоленский помещик Путята решил отблагодарить учителя, который помог сыну сдать экзамены. Кроме кошелька с золотом, дворянин передал Жданову двух крепостных – девушку Дарью невероятной красоты и слугу Семена. От этого-то учителя Дарья и забеременела, и в 1786 году на свет появилась девочка Екатерина. Формально ее записали в дочери Семена, так что в историю она вошла как Екатерина Семеновна Семенова, без малейшего намека на настоящего отца.

Можно считать, что ей повезло: Жданов отдал ребенка обучаться в Петербургскую театральную школу. Часто девочки-полукровки работали в домах собственных «папенек», не подозревая об истинном положении дел. Екатерина получила возможность сделать шаг вперед, из дворни – в актрисы. Уже в школьные годы состоялся ее первый театральный дебют, и молодую особу признали способной.

В девятнадцать лет Екатерина Семенова вошла в труппу Александринского театра. Там бывали члены императорской семьи и самые знатные люди империи, от блеска бриллиантов слепило глаза… Красавицы известнейших фамилий с интересом разглядывали новенькую на сцене: мила, с приятным голосом и чудесно играет! Взлет был стремительным. Екатерина моментально превратилась в звезду первой величины!

Красота, помноженная на талант, имела успех. Даже Пушкин писал о Семеновой исключительно в восторженном ключе:

«Одаренная талантом… она образовалась сама собой. Семенова никогда не имела подлинника… Игра свободная, всегда ясная, благородство одушевленных движений… – все сие принадлежит ей и ни от кого не заимствовано. Она украсила творения несчастного Озерова… она одушевила измеренные строки Лобанова, в ее устах понравились нам славянские стихи Катенина, полные силы и огня, но отверженные вкусом и гармонией. В пестрых переводах… слышали мы одну Семенову».

В начале века в моде была античная красота – прямые и крупные черты лица, покатые плечи, темные волосы… Природа щедро наградила Екатерину всеми этими достоинствами, и мужчины не могли от нее глаз отвести. Говорили, что этот профиль просится на монеты, словно у императрицы. Да чего только о Семеновой не говорили!

Но у нее были и соперницы: французская актриса Жорж и соотечественница Мария Вальберхова. Здесь Екатерина была категорична. Увидев, что ее поклонник князь Шаховской делает авансы Марии, моментально дала ему отставку. Но Вальберхова не могла по-настоящему конкурировать с Семеновой: у нее был комедийный талант, а вот Екатерина блистала именно в трагических ролях. Однако Мария получала жалованье в 1500 рублей, и это превышало доход Семеновой. Нужно ли говорить, что Екатерина злилась?

Став заметностью, актриса начала позволять себе капризы. Слава вскружила ей голову. Теперь она опаздывала, резко высказывалась, если ее критиковали, требовала для себя особого положения… словом, давала понять, что она вправе делать все это. В тот момент ее обожателем стал князь Иван Алексеевич Гагарин. Богач и завзятый театрал посещал спектакли исключительно ради Екатерины. Но рассчитывал и на большее.

Со временем директором театров стал вдовец князь Тюфякин. Он рано потерял из-за уже упомянутой «муслиновой болезни» свою красавицу-жену Екатерину и с тех пор жил холостяком. При всей его внешней привлекательности и образованности Тюфякин слыл человеком резким, грубым, подчас непримиримым. Его манера вести себя с актрисами не нравилась Екатерине. Они не смогли поладить, и Семенова ушла со сцены.

Отныне блистать приходилось в любительских спектаклях, что не соответствовало ни уровню актрисы, ни ее амбициозным устремлениям. Но Гагарин позвал ее замуж! И в 1828 году свадьба состоялась.

Старше ее на пятнадцать лет, Гагарин был вдовцом и отцом шестерых детей. Разница в социальном положении не могла позволить Семеновой войти в великосветский круг, и даже княгиней ее не называли. Но они прожили вместе пятнадцать очень счастливых лет и нажили четверых совместных детей, которым высочайше позволили носить фамилию Стародубских. В свете мезальянс не произвел большой шумихи – Гагарину было кому передать княжеский титул, да и к Семеновой общество относилось более чем благосклонно. Правда… дети князя, когда того не стало, никак не хотели поладить с мачехой. Начались долгие тяжбы за наследство, отчего Семенова, страшно переживая, полностью ослепла. Ей удалось отстоять некоторую часть имущества, ведь рассчитывать на собственные силы она уже не могла. Красота поблекла, время упущено…

Крепостная любовь довольно часто не была историей со счастливым концом. Лучше других об этом мог бы рассказать царевич Алексей, сын Петра I. Наследник российского престола, старший сын императора от Евдокии Лопухиной, в 1714 году был готов жениться на крепостной. Раньше ему пришлось пойти под венец по велению отца, а вот Ефросинью он выбрал сам. Но так вышло, что именно эта женщина, ради которой царевич был готов нарушить отцовские запреты, стала для него роковым выбором. Ефросинья погубила царевича Алексея, и ее показания поставили жирную точку на возможности примирения между двумя Романовыми.

В Торгау, в солнечный октябрьский день 1711 года, сложно было представить, что все завершится крепостью и пытками. Именно тогда вино лилось рекой, а на лицах сияли счастливые улыбки: это праздновали важный для России союз. Первый из Романовых взял в жены настоящую европейскую принцессу! Петр I мечтал породниться с западными державами – это поставило бы его в один ряд с другими государями. Для развивающейся империи признание было важно. Позже он будет вынашивать планы о замужестве цесаревны Елизаветы с французским королем Людовиком XV, он подыскивал подходящих женихов для племянниц. Но европейские монархи не спешили раскрывать объятия Романовым. О них мало знали, их обычаи были плохо понятны (прежде всего – церковные), и даже «прорубленное окно» пока еще имело вид скромной форточки.

Шарлотта Кристина София Брауншвейг-Вольфенбюттель[9] на рынке невест не была особенно нарасхват, но ее ставки выросли, когда ее сестра стала женой возможного претендента на трон императора Священной Римской империи. С таким козырем в биографии девушка могла рассчитывать на отличную партию. И ехать в Россию ей не очень хотелось.

Виноват в этом, как ни странно, был сам Петр. То, что первую жену он отослал в монастырь, знали в Европе преотлично. Сомнительная биография его новой пассии, Марты Скавронской (тогда она еще не стала императрицей), тоже не вызывала воодушевления. В такую семью не рвутся. Переговоры шли трудно. Но в 1711 году удалось достичь цели: Алексея и Шарлотту обвенчали. Причем это была необычная церемония – она велась по православному обряду, хотя сама принцесса веры не меняла. Это уже после, начиная с Екатерины II (Софьи Августы Фредерики Ангальт-Цербстской), немецких невест поведут выбирать новые имена и требовать перехода в православие. Шарлотта осталась и при своем имени, и при вере.

Гости и дипломаты преувеличенно радостно сообщали друг другу, будто между молодыми царит полное «душевное согласие». На самом деле новобрачные едва глядели друг на друга. А потом царевич отправился в Померанию, и еще почти полтора года новоявленная супруга жила у польской королевы или у своего деда. В Петербург ее привезли лишь в 1713 году, и первая, кого увидела принцесса, – та самая полковая прачка[10], от которой воротили нос в Европе. Разубранная шелками, в бриллиантах, она теперь была императрицей. Подошла было поцеловать «невестку». Но Шарлотта аккуратно отстранилась. Хмурясь, Екатерина сообщила девушке, что император в Финляндии, а царевич Алексей – занят на Ладоге.

Принцессе пришлось ждать все лето, прежде чем она увидела мужа. Хорошенькая, светловолосая девочка-подросток, какой она была в тот момент, чувствовала себя в Петербурге неуютно. Города с каменными набережными и дворцами в ту пору еще не было, везде шла стройка. Шум и грязь не прекращались, постоянно обнаруживалось, что чего-то не хватает, и требовалось заказывать издалека. В бытовом плане Петербург 1713 года был далек от идеала.

Вернувшись в столицу, царевич Алексей сразу направился к жене. А утром опять уехал. Отец давал ему много поручений, а вечерами царевич любил шумные компании и попойки. И вот тогда выяснилось, что супруги различны, как масло и вода. Они никогда не смешиваются. Шарлотта, с ее тонким профилем, нежным личиком и светскими манерами, никогда бы не пошла в кабак, где кутили друзья Алексея. Ему же нравились веселые, пышнотелые бабы, разбитные, покладистые и способные пить с ним до утра.

Так что семейная жизнь не ладилась. И еще постоянно не хватало денег: Петр не баловал невестку. «Уехала бы в Германию, – писала София Шарлотта матери, – и согласилась бы питаться только хлебом». Но в тот момент молодая женщина ожидала ребенка, а значит, ее жизнь уже была неразрывно связана с Россией.

Беременность жены в какой-то мере освобождала царевича от необходимости быть рядом с ней. Врачи рекомендовали воздерживаться от интимной жизни, и Петр загулял еще веселее. Он присмотрел себе Ефросинью Федорову, крепостную своего воспитателя, Никифора Вяземского. Это была женщина в его вкусе! Крутобедрая, полная, с большим улыбающимся ртом. И она – разумеется! – совсем не возражала против бурных гуляний царевича Алексея. Разве могла крепостная сказать слово поперек? Ее задача одна – сделать барина счастливым…

Шарлотта была на сносях, когда ей стало известно про Ефросинью. Она жаловалась мужу, что он невнимателен к ней. Что он открыто гуляет с девкой и тем самым унижает ее, немецкую принцессу. Отчаявшись, она даже бросилась к свекру: отпустите меня домой! Конечно, она понимала, что ей не разрешат уехать. Кто бы отпустил мать будущего наследника? Поэтому Петр ласково попросил Шарлотту успокоиться.

Вместо принцессы уехал Алексей. Он забрал и свою крепостную фаворитку (есть версия, что он ее выкупил). Его не было рядом с женой, когда она, 21 июля 1714 года, родила дочь, царевну Наталью Алексеевну, названную в честь любимой сестры императора. Сам Петр был рад, хотя сноха и не пополнила род Романовых мальчиком. Но поведение сына его взбесило. Словно он сам всегда был предан жене и относился с вниманием к ее просьбам… Чтобы немного приободрить Шарлотту, он прислал ей подарков, но тут же отписал Алексею гневную депешу. И когда тот вернулся, почти полгода спустя, поговорил с ним, не стесняясь в выражениях.

Петру казалось, что Алексей действует назло ему. Этот брак, на который возлагали такие надежды, сын откровенно «прогуливал». Да, и в европейских семьях не все складывалось идеально, но Алексей мог хотя бы проявить к жене уважение! Несчастная принцесса, пишущая семье скорбные письма, – не лучшая реклама для России.

Ефросинья сглаживала все острые углы, и даже отповедь отца для царевича не была такой страшной, если рядом была его любимая женщина. Состояние здоровья ребенка, неудовольствие жены интересовали его в последнюю очередь. Но под нажимом Петра ему пришлось поехать к Шарлотте. Отныне он бывал у нее, ради соблюдения приличий, но всякий раз возвращался к своей крепостной любовнице.

В 1715 году принцесса сообщила, что к осени у Романовых появится еще один наследник. Шарлотта страстно надеялась, что это будет сын. Она не питала надежд на благосклонность мужа, но мальчик мог бы, определенным образом, «освободить ее». Любая девушка из знатной фамилии понимала, что ее главная задача – продолжение рода. Рождение сына позволило бы Шарлотте считать свою миссию выполненной. И добиваться отъезда из страны, где она чувствовала себя нелюбимой и чужой.

На этот раз носила она тяжело, трудно, а в августе упала с лестницы и с тех пор почти постоянно испытывала боль:

«Я… принуждена почти всегда лежать на спине; ходить не могу, и если мне нужно сделать два шага, то приходится меня поддерживать», – написала она матери в то же самое время.

Немецкая принцесса выполнила то, ради чего ее пригласили в Россию, – 22 октября 1715 года она произвела на свет сына. Мальчика нарекли Петром, в честь деда. Но воспитывать ребенка несчастной Шарлотте не было суждено. Она умерла почти шесть дней спустя, предположительно от перитонита. Перед этим, уже понимая неизбежность кончины, она успела проститься с мужем и свекром и поручить их заботам двоих детей. Современники записали, что во время этой сцены царевич Алексей падал в обморок несколько раз. Муки Шарлотты были настолько ужасны, что престолонаследник не справился с чувствами.

Младенец Петр был сразу передан на попечение кормилиц и нянек. Спустя семнадцать дней после его рождения у императора появился младший сын, от Екатерины, второй жены. И его также назвали Петром. В семействе Романовых в одно время оказалось сразу два царевича Петра, и придворные сделали верный вывод – наверняка император хочет передать трон этому малышу, а не вздорному сыну. А уж тогда участь Петра Алексеевича вообще кажется малопонятной…

Царевич, по всей видимости, тоже догадался о планах отца. Брат-конкурент раздражал его самим фактом существования, и он начал строить планы отъезда и женитьбы. Конечно, на Ефросинье. Она была с ним одной веры, русской, не то что Марта Скавронская, ненавистная мачеха. Петр отчитывал сына за отсутствие усердия в делах, грозился лишить наследства. У Алексея промелькнула было мысль о постриге – но, возможно, он нарочно высказал ее при отце, чтобы дать ему ложную надежду. На самом деле он подготовил побег. И в 1716 году выехал в Вену.

Ефросинья сопровождала его в мужском платье (говорили, что ей очень идет этот наряд), и, конечно, была первой, кого Алексей посвящал в свои планы. А они поражали масштабом: отсидеться в Австрии, дождаться отцовой смерти и поехать в Петербург в сопровождении войск австрийского императора. Он готовился к противостоянию на родине[11].

В Петербурге решили, что этот вояж надо прекращать. Из российской столицы Алексею летели письма:

«Я тебя обнадеживаю и обещаюсь… что никакого наказания тебе не будет, но лучшую любовь покажу тебе, ежели воли моей послушаешь и возвратишься».

Царевич сомневался. В такой сложный момент ему был нужен хороший совет, желательно от человека старше и опытнее себя. Но… такого в тот момент не оказалось. А крепостная Ефросинья или не вмешивалась, или сама не знала толком, как следует поступить. А Петр продолжал увещевать:

«Желает жениться на той, которая при нем, и в том весьма ему позволится, когда в наш край приедет», – писал Петр I.

Возможно, это – обещание, что ему позволят жениться, – и сыграло самую важную роль. Алексей согласился снова ступить на родную землю. Однако российские посланники настояли, чтобы возвращался он без Ефросиньи. Женщину обещали привезти отдельно. Так и вышло: Алексей оказался в России 31 января 1718 года. Крепостная – в двадцатых числах апреля. Уже 3 февраля царевич в Успенском соборе торжественно отказался от трона в пользу своего младшего брата. А на следующий день в отношении Алексея началось расследование. И прибытие весной Ефросиньи окончательно погубило царевича.

«Писал царевич письма… жалуясь на отца, – рассказывала крепостная на допросе. – Говорил, что в русских войсках бунт и что это его весьма радует… Узнав, что младший царевич болен (речь идет о Шишечке[12], сыне Петра I и Екатерины I. – Прим. авт.), благодарил Бога за милость сию… Говорил, что «старых» всех переведет и изберет «новых»… Что когда станет государем, то жить станет в Москве, а Петербург оставит простым городом… кораблей держать не станет вовсе… Мечтал, что отец его умрет, тогда будет смута великая, ибо одни станут за Алексея, а другие за Петрушу-шишечку, а мачеха глупа зело, чтобы со смутой справиться».

Поощрение смуты, мечты о смерти государя и младшего брата – все это император не мог оставить без внимания. Смертный приговор царевичу подписали 24 июня 1718 года. Но привести его в исполнение было не суждено – Алексей Петрович Романов скончался в Петропавловской крепости двумя днями позже. По официальной версии – от удара. Однако историк XIX столетия, Николай Герасимович Устрялов[13], утверждал, что сердце царевича не выдержало пытки, которой его подвергли перед подписанием смертного приго- вора.

Ефросинья еще не раз подтвердила свои слова, после чего была оправдана. После смерти Алексея она вышла замуж и получила приданое от императора – 3 тысячи рублей. Громадные деньги по тем временам. Приказ об этом был подписан лично Петром I[14]. Правда, есть еще одна версия – что 27 июля 1718 года «Девке Ефросинье за правое сказание по царскому милосердию живот дарован и в монастырь на вечное покаяние отослана»[15].

Многие историки склоняются к мнению, что Ефросинья вовсе не была случайностью в жизни царевича Алексея. Что ее роль была составлена задолго до 1718 года, и она ее с блеском сыграла: привела царевича к гибели, как кем-то и замышлялось. Всем была известна неприязнь, которую отец питал к сыну. Ее следовало умело подогреть и усилить. К тому же Алексей и сам допускал множество ошибок. Демонстративно являлся к матери в монастырь, что всякий раз раздражало императора. Общался с людьми, не выносившими Петра I. Вот почему в любви Ефросиньи к наследнику престола можно усомниться. Шпионка? Очень может быть! [16]

В корыстолюбии и желании обогатиться подозревали еще одну известную крепостную: Настасью Минкину. На протяжении почти трех десятков лет она была главной женщиной для военного министра, человека невероятного влияния при дворе – Алексея Андреевича Аракчеева.

Тот самый эвфемизм, который употребил Александр Сергеевич[18], говоря о преданности Аракчеева, относился к Настасье Минкиной. Эта молодая женщина была хорошо известна за пределами имения Грузино (не путать с Грузинами в Тверской губернии) благодаря долгим, прочным и по-своему примечательным отношениям со знаменитым в ту пору человеком.

О ее происхождении и появлении в поместье Аракчеевых почти ничего не известно. Сведения, скорее всего, были вымараны позже. По одной из версий, она была дочерью цыгана Федора Минкина, поступившего на работу в конюшню, да так и оставшегося в деревне. Матерью, скорее всего, была обычная крепостная, чье имя история не сохранила.

Другая теория – что девицу Настасью купили для работы в барском доме, когда ей исполнилось пятнадцать. Но в любом случае известно точно: она была невероятно красива. Портреты, сохранившиеся до наших дней, рисуют образ яркой южной девушки. Черные волосы, темные глаза и смелый взгляд. Говорили, что Настасья Минкина умела себя подать. Она не робела, как многие дворовые девушки, не отводила взгляда, если барин смотрел на нее. А еще умела и хотела учиться. Подмечала, как говорят настоящие дворяне, как держит спину хозяйка усадьбы… Среди других босоногих девчонок Настасья заметно выделялась.

Наследник поместья, Алексей Андреевич, приезжал нечасто. Но этого хватило, чтобы он разглядел Минкину и… влюбился. С 1798 года она стала настоящей фавориткой: с собственной комнатой, почти не занятая работой, в новых шелковых платьях. Аракчеев не скупился для возлюбленной. Справедливости ради, она вела себя очень умно. Настасья сделала ставку не только на красоту (в Петербурге, где Аракчеев проводил большую часть времени, хватало красавиц на любой вкус), но и на умение занять барина беседой. Они подолгу проводили время вдвоем, гуляли по дорожкам парка и постоянно разговаривали.