Сквозь седые хребты

Зеест покинул Петербург после всех этих широко известных событий и прибыл в Сибирь. Сначала служил на Кругобайкальской дороге. Затем добился перевода на участок строительства будущей Амурской железной дороги. Все это время он безвыездно провел здесь. Дорабатывал еще вместе с изыскателями не обсохшие чертежи и планы трассировки. Участвовал в организации строительных контор. Готовил к отправке вербовщиков в западные губернии России. Борис Васильевич очень подробно изучал быт местных жителей. Налаживал связи с поселениями забайкальских казаков. Интересовался северными народностями, чьи племена нередко заходили с Олекмы сюда, на место будущей железной дороги… Докурив трубку, Зеест положил ее на пепельницу.

– Разговор сегодня предстоит весьма серьезный. Впрочем, несерьезного у нас с вами ничего нет. Всякое дело сопряжено и с проблемами, и с неудачами, и прочими трудными моментами. Дело на нас возложено чрезвычайно ответственное. Проторить стальную дорогу сквозь тайгу и сопки, по степям и рекам, дабы соединить центр России с ее окраиной. Первые месяцы показали, что наша работа весьма тесно сопряжена со спецификой характера местного человека. Понятно, что масса людей приезжих, но помнить надо – многое зависит и от коренного населения. Их понимания той глобальной задачи, о которой все мы помним, все мы знаем. Контингент в Забайкалье особенный. От подневольных ссыльных и каторжных до волею наделенных самим государем служилых казаков. И климат здесь своенравный. Я бы так сказал – особо характерный. Под стать местному населению. С трескучими морозами и палящим зноем. Прошу, господа, понять правильно. Если кто занемог тоскою по средней полосе России, тогда лучше заблаговременно вернуться обратно. И зла никто не будет держать на вас. И силой удерживать тоже не станет.

Зеест молчал минуту. И все молчали.

– Это вам на раздумье, а теперь завершим сие лирическое отступление и перейдем к делу.

Доброй вестью, объявленной Зеестом, стало сообщение о том, что согласно специальной директиве Комитета по строительству инженерно-технический состав освобождался от хлопотных обязанностей, связанных с бытом рабочих и прочими хозяйственными делами. Теперь инженеры будут заниматься исключительно деятельностью, связанной со строительством дороги. Теперь чисто технические задачи. Упомянутые же проблемы ложатся на плечи старших десятников и дорожных мастеров. Завершая разговор, Борис Васильевич сообщил о том, что, возможно, скоро на строительстве будут задействованы ссыльнокаторжные.

– Держите дисциплину, господа. Распознал дурман свободы наш мужик. В нее, матушку, и упирается основное противоречие сегодняшнего времени. В своем большинстве рабочие не подневольные, не каторжники, наказанные законом. Но сезонная работа нас не устраивает. Не давайте мужику уходить с дороги. По силе возможного старайтесь его заинтересовать. И хочу подчеркнуть. Не надо сторониться местных жителей. По большому счету, это их земля. В ней их корни. В скором будущем надо обслуживать магистраль. Многие кадры потребует новая для этого края транспортная эксплуатационная служба. Западники должны здесь осесть. Смешаться с забайкальцами кровно, а значит, навсегда. Так что желательно, чтобы здешний край им приглянулся. И тогда переселенцы воспримут традиции и порядки. Поймут умом и сердцем смысл обживания этих мест…

Сухая солнечная погода не устоялась. На тайгу опустилось ненастье. Порывистый ветер гнал над желтыми сопками черные дождевые тучи. Вышли из берегов малые речушки и ключи. Бурлили мутными потоками, размывая все на пути. Вода подступала к железнодорожной насыпи. Землекопы и рабочие лихорадочно укрепляли земляной склон колотым камнем. Огораживали опасные промывом места досками, бревнами, корягами. Придавливали сверху тяжелыми валунами.

Насыпь магистрали проходила в ста метрах от поселка строителей. Отсыпка сделана по весне. Сейчас, в сентябре, монтировали стальную колею. Железнодорожное полотно петляло вдоль реки Урюм, то отодвигаясь от тянувшихся сбоку сопок, то тесно прижимаясь к ним, ныряя в рубленые скальные выемки.

У Алексея много времени уходило на дела бумажные. Готовая насыпь заканчивалась через несколько верст. Надо строго следить за тем, чтобы не допускалось технически неоправданных отклонений от намеченного маршрута и произведенной изыскателями трассировки. Дабы избежать ошибок, надо строго следовать всем предписаниям, согласно чертежам, расчетам.

Каждый вечер при свете керосиновой лампы молодой инженер засиживался над бумагами. Карандашом и линейкой пересчитывал результаты изнурительных дневных хождений с планшетом и буссолью вдоль трассы.

Фитилек лампы замигал. Кончался керосин. В дверь постучали.

– Портите глаза?

– Приходится, – кивнул на бумаги Покровский.

Северянин принес литровую банку керосина. Заправил лампу. Стало светлее.

– Ноги сегодня очень устали. Еще и от непогоды ломота, – присев на лавку, Северянин принялся разуваться. Кисло запахло портянками. – Постираться бы не мешало. На реке вода ледяная и мутная. Вон как дождит. Сентябрь выдался мокрый. К зиме бы баньку соорудить. А, Алексей Петрович?

Куприян Федотыч старше Покровского лет на пятнадцать. Невысокого роста, но в плечах шире инженера. Над брючным ремешком заметное брюшко. С краешков рта зависли рыжеватые усы. Бороду он брил регулярно. Северянин был прост в общении. Одновременно он нес отпечаток душевной самоуглубленности, словно пытался внутренне разрешить какой-то самому себе непонятный вопрос. Ему были присущи частая задумчивость и некая медлительность в разговоре. Будь то перед ним начальник, будь подчиненный. Но мог поговорить, причем с оттенком философии с любым собеседником.

Алексей слышал, у Северянина семья попала под малярию. На западе. Куприяна спасло то, что находился на заработках. Далеко от дома. Позже прибился к изыскательской партии. Выполнял разные работы. Изыскатели, которые вели трассировку будущей железной дороги, кое-чему успели научить и смышленого Куприяна. С началом строительства несколько лет мотался по участкам Транссиба в районе Байкала и Читы. На Амурскую дорогу приехал из Нерчинска, где работал в одной из вербовочных контор. Много недель провел на палубах барж, на тряских телегах и в разбитых повозках. Работа вербовщика не из легких. Стал свидетелем не одной лихоманки, когда в очередной партии вербованных переселенцев начинался бунт. Получив выданный денежный или продуктовый аванс, люди разбегались. Среди них нередко оказывались самые отъявленные разбойники, для которых целью было лишь бы скрыться в таежных дебрях Сибири, уйти от правосудия. Чем это оборачивалось в пути, Северянин знал не понаслышке. В воде тонул. В огне горел. Случалось попадать под ружейные стволы местных грабителей на глухих таежных тропах, на почтовых дорогах близ большаков.

– Я вроде чиновника малой руки, – продолжил разговор Куприян Федотыч. – Люблю дела неприметные, но значительные.

– Разве есть такое выражение? – улыбнувшись, отозвался Алексей. – Обычно говорят – средней руки.

– Я толкую о том, что на свете существуют вещи, о которых до конца своей жизни человек думает, а понять не может. Не уразумели, Алексей Петрович? Попытаюсь объяснить. Проще донести свою мысль. Вот вы, к примеру, лично чего хотите в жизни? – обратился Северянин к Алексею. – Возраст ваш вполне позволяет ответить четко, ясно и определенно. Так? – сидя на лавке, Северянин обеими руками растирал затекшие после долгого рабочего дня икры уставших, налитых тяжестью ног.

– В жизни? – переспросил Алексей. Невольно пожал плечами. Задумавшись, собрал разложенные листы схем, прочие бумаги. Начал аккуратно складывать их в картонный планшет.

– Затрудняетесь? А я вам, дорогой Алексей Петрович, отвечу. В жизни вы хотите жизни. Так?

– Не совсем понятно. Затрудняюсь сообразить.

– А понять очень даже несложно. В жизни хотеть просто жизни – это не парадокс. Это аксиома. Хотеть жизни – это не в смысле есть, пить, спать, ходить, дышать, любить… Кстати, вы женаты? Нет, я знаю, что нет. Извините. Возможно, я допустил сугубо личностный, и даже глупый вопрос. Поведем речь, если я вас еще не утомил, с другого конца. Мы с вами где? В Сибири. Да, в Сибири. И не просто в Сибири, а в самом центре ее. Да, батенька, край за Байкалом есть преисподняя Сибири. Смею вас заверить. Что? Можете возразить? Напрасно. Условия жизни хотя бы на востоке от нас, в Приморье, гораздо выгоднее. У нас край вечной мерзлоты, а там, пожалуйста, сливы растут. Помидоры размером с мой вот кулак! Там даже хоть дикий, но виноград спеет!

Алексей увлекся рассуждениями старшего десятника, с которым они уже второй месяц делили это жилище, которое местные рабочие называли не избушкой, не домиком, а зимовьем. Слушая Северянина, он окончательно запутался в его логике. Меж тем, Алексей догадывался, что тот забрасывает некий крючок своих мыслей, над которыми любому случайному собеседнику предстоит впоследствии поломать на досуге голову.

– Скажем, имели бы сейчас приличное жилье, так? Ездили по утрам на службу в экипаже. А по вечерам гуляли с барышнею под ручку в городском саду или меж каменных фонтанов близ проспекта. А ежели повыше взять. Где по утрам в постель горячий кофе подают со сливками? Что-то понятно? Нет? Понятно?

– Позвольте, Куприян Федотыч. Я совсем, однако, запутался, – признался Алексей.

– Значит, батенька, вам разницы совсем никак не чувствуется между тем, что я вам только что нарисовал, и тем, что имеете вы в действительности?

– Разумеется, да. То есть, нет, – отрицательно покачал головой Алексей. – Но ведь построим дорогу и тогда…

– Что тогда? – живо перебил его Северянин. – Вы и сами себе предположить в сию минуту не можете, что будет тогда, что будет потом. До этого, положим, надо еще дожить. А вот что есть теперь?

Алексей молчал. С интересом ждал, чем завершится ход мыслей Куприяна Федотыча, который, философствуя, раскладывал мокрые портянки на теплую, сложенную из дикого камня, печку. Признаться, давненько Алексей не участвовал в подобного рода публичных измышлениях. В студенческих компаниях в этом преуспевал Ферапонт Стрелецкий. Но у того все акценты смещались на политику…

– Теперь-то, батенька, вы, чрезвычайно нуждаясь во всем, что осталось дома, мечтаете о возвращении туда. Потаенно и подсознательно, даже когда спите и видите сны, вы, так или иначе, находитесь в позывах обратного возвращения на родину. При всем благородном чувстве долга, вы живете надеждами на скорое избавление от условий, окружающих вас сегодня. Так?

– Вот не ожидал, – произнес с улыбкой Алексей.

– Чего? Подобных рассуждений? В принципе, все это присуще любому человеку. Взять нашу среду. Могу смело утверждать, что любой переселенец-лапотоп, хлебавший в своей обнищавшей деревеньке постные щи из крапивы, тоже не лишен тех самых внутренних позывов, о которых я только что говорил.

– Позвольте спросить, Куприян Федотыч, а сами-то вы как? Тянет, вероятно, в родные места?

У Северянина изменилось лицо. Это было видно при свете лампы. Он сидел опять у стола, но поднялся и шагнул к печке.

– Разве что могилки жены и детей наведать… Впрочем, и тех нет. Малярийных-то покойников в общую яму складывали. Заливали известью… Ничего нет. Да… Сейчас портянки подсохнут и подкину дров. Чай пить будем.

В двери зимовья раздался стук. В длинном до пят дождевике перешагивал узкий порожек-плаху Митрофан. Озябший. Мокрый.

– Можно?

– Проходи-проходи, Митроха, – гостеприимно приглашал гостя Северянин. – Как раз к горячему чаю.

– Опять хмурит небо. Занепогодило, – Митрофан протянул к теплому печному боку ладони. – И когда стихия небесная перестанет воду лить? Тут у нас всегда непутно, – ворчал по-стариковски Митрофан. – Когда по лету сушь выпадает страшенная, тайга горит, ни капли сверху. А как, бывало, мужикам в деревне хлеб убирать, скотине косить, начинается сеногной. Я ведь кровей-то крестьянских. Сколь годов, считай, в казачьей станице прожил.

– Что, и сам, небось, казак? – спросил Куприян Федотыч.

– Куды хватил, – рассмеялся Митрофан, тряся сивой бородой. – Нет, паря, лампасов носить не довелось. Ходил в работниках.

– И как житуха на батрачьих хлебах? – не отставал Северянин.

– Жаловаться грех.

– Даже так?! – удивился старший десятник.

– Меж батраками и работниками отмечу разницу, Федотыч. Ели и пили мы с хозяевами, почитай, с одного стола. Работали много. Добросовестно. Но и питались сытно. Так замечу. Не голодовали и не холодовали. Особенно вольготно было, когда на заимку переезжали.

– И чего же ты, Митроха, променял такую добрую жизнь с казаками на нашу недостроенную дорогу, полную лишений? – допытывался Северянин, с хитроватым прищуром глядя на разговорившегося старика.

«Везуч сегодняшний вечер на собеседников. Сиди да слушай», – с иронией подумалось Алексею.

– Про то особый и долгий сказ, – ответил Северянину Митрофан. – Как-нибудь опосля догутарю про судьбу-судьбинушку.

На столе появились жестяные кружки, кусочек сала, хлеб, две луковицы. Митрофан, кряхтя, подсел ближе на табуретку. Свой дождевик приспособил на гвоздик в ближнем углу от печки.

После горячего чая Алексей, несмотря на усталость, заснул не сразу. Что-то заныло в душе после вечернего разговора с Северянином. «В жизни хотеть жизни», – назойливо вертелась в голове засевшая в сознание фраза. Слушая мерный храпоток уснувшего товарища, Алексей начинал мысленно уверять себя в том, что Куприян Федотыч, пожалуй, прав. Прав в том, что, действительно, он, инженер Покровский, конечно же, мечтает о скором или не таком скором, но возвращении домой. А именно – в Петербург. Тешит себя всякий раз тем, что все это временно, что впереди последний этап большого пути, проделанного до него точно такими же инженерами, имена многих из которых со временем канут в безвестность. А пока все это временно? «В жизни хотеть жизни»… Значит, вернуться под вишни и липки? Сон незаметно сморил Алексея. И все мысли отодвинулись и затихли.

Под громкие команды десятников рабочие укладывали в насыпь шпалы. Поверху длинными специальными клещами затаскивали тяжелые рельсы. Из ящика вынимали и раскладывали на земле костыли.

– Раз-два взяли! Еще взяли!!

Наверное, эти команды придавали людям больше сил. Без команд работа бы не спорилась так ладно и сноровисто.

Погода не баловала щедростью солнца, но рабочие поснимали верхнюю одежду. По лицам струился обильный пот. Далеко окрест раздавались гулкие удары путейских молотков.

С просеки, где разделывали лес, подвозили свежевыструганные шпалы. Те, кто рубили просеку, сделали в свое время необходимые запасы бревен. Там, где работала первая артель лесорубов, следуя намеченным маршрутом, теперь оставались длинные штабеля очищенных от сучьев деревьев. Наиболее подходящей для производства шпал древесиной считалась лиственница. В условиях местного климата она служила долго. Могла пролежать в железнодорожной насыпи несколько десятков лет. На лесосеке специальная артель тесала шпалы. Рельсы и крепежный материал подвозились с базы, которая располагалась в нескольких верстах на разъезде. Там с платформы разгружали все необходимое. Длинные рельсы. В тяжеленных ящиках костыли, болты, накладки и подкладки. Паровоз ежедневно пригонял состав из нескольких железнодорожных платформ с Часовинской пристани, где на реке Шилке выгружались свежие баржи.

– Стой, рас-с-такая! – кричал на лошаденок разгоряченный с красным от напряжения лицом возчик. Он топтался возле телеги. В ней стояли ящики с крепежным материалом.

– А ну-ка, взяли! Все вместе взяли! Еще раз! – по-прежнему, неслось с насыпи. Отмахиваясь от полчищ комаров, рабочие затаскивали, вцепившись в железо путейскими клещами, очередной рельс. С помощью ломиков переворачивали рельс подметкой на разложенные шпалы. После зашивки колеи с помощью тех же ломов делали рихтовку рельсо-шпальной решетки. Следом шли рабочие, вооруженные длинными металлическими штырями с расплющенными в виде лопаточек внизу концами. Они штопают путь, то есть, забивают в оставшиеся под шпалами пустоты мелкие камешки и песок. Монтировка железнодорожного полотна требует тщательности, основательности и прочности. И снова продолжается раскладка шпал, рельсов. Зашивка. Ахают молотки, вгоняя в свежую древесину отливающие синевой каленые костыли. А позади, в сотне саженей, идет по готовому пути инженер Покровский, проверяет горизонт полотна специальным измерительным инструментом.

…С приходом очередного состава с пристани Алексею передали письмо. Петербургский обратный адрес.

«Здравствуй, милый Алеша!

Третьего дня по приезду с занятий домой узнала, что лежит от тебя послание из Сибири. Целое большое письмо. Теперь мне порою, кажется, что после твоего отъезда прошла целая вечность. И при том, разумеется, глупо спрашивать, насколько долго продлится твоя командировка, поскольку времени прошло совсем ничтожно.

Ты сообщаешь, что условия там довольно сносные, и постепенно приходится привыкать к новому укладу действительности. Прошу тебя писать подробно, дабы я смогла иметь полное представление о далеком крае в Сибири, который ты называешь Забайкальем. Однако ж, прекрасно, если люди там хорошие. Это очень даже замечательно. Пиши, как можно чаще, хотя понимаю, что на частую почту надеяться не приходится, поскольку слишком далеко отсюда твое Забайкалье. Уже одно название этого края впечатляет. Представляю что-то раздольное, необъятно обширное… Несмотря на безумно долгую почту, пиши почаще. Вот видишь, я уже невольно повторяюсь. А все потому, что жду с нетерпением каждую весточку…»

Письма от Ирины Потемкиной Алеша обычно перечитывал несколько раз. Уже вечером при керосиновой лампе вынимал и открывал потертый от долгого пути конверт. И даже, когда зимовье погружалось в темноту и Куприян Федотыч видел третий сон, Алеша, лежа на жестком тюфяке, набитом колючей сухой соломой, бережно трогал почтовую бумагу.

Он прислушивался к шумным порывам ветра за стенами зимовья, шороху листьев на ветвях близких деревьев, храпу старшего десятника. И вдруг осознанно начинал понимать логичность недавнего разговора с Северяниным. Что, если и действительно так будет всегда? Алексей, взволнованно, сам не понимая, почему, привставал на постели. А может, и прав Северянин – окончится это строительство, понадобится присутствие Покровского где-то в ином месте? И выходит, что его, Алексея Петровича, уделом остаются лишь измятые конверты с гербовыми марками Санкт-Петербурга? Что, впрочем, тоже бесконечно продолжаться не может…