Ретенция

– Тебе передать хлеба? – заботливо спокойным голосом спрашивает Агафия и уже тянется к корзинке с мучным.

– Да, спасибо, – отвечаю я и, мягко улыбаясь, смотрю на её профиль.

Как же я рад, что она со мной разговаривает. А ведь могла бы и насупиться. Но Агафия не такая. Она слишком умна, чтобы переваривать себя в яде негативных переживаний. За это она мне и нравится. Она честная и открытая, а ещё преданная любимому делу.

– Пожалуйста, – протягивает Агафия мне корзинку с хлебом.

Он выглядит красиво и даже аппетитно, но на вкус он не так хорош как на вид. На столе много разнообразной еды, разложенной на серебристых блюдах. У мамы на кухне почти вся посуда алюминиевая или из нержавеющей стали. Её посуда стёртая, кастрюли кривые, а сковороды почерневшие на дне. В центре у большинства жителей посуда либо из полимерного стекла, либо из наноплёнок, в которых всё готовится само под воздействием интенсивного сфокусированного излучения.

В Корпорации строгий стиль интерьеров сочетается с предметами роскоши, такими как серебряная посуда и платиновые украшения на стенах и вокруг оконных рам. Роскошные залы и рекреации напоминают всем о могуществе и влиянии Плазмиды.

Я быстро орудую ложкой. Ещё с детства мне сподручней есть быстро. Агафия мне как-то говорила, что не стоит так торопиться, но я ничего не могу с собой поделать. Чувство голода и страх из детства, что завтра еды может не быть, заставляют мои челюсти работать в ускоренном темпе. В желудок сваливаются большие куски пищи, но он рад, что ему перепадает хоть что-то.

Сейчас Корпорация сумела обеспечить едой почти все регионы, если верить сводкам новостей. Но ещё десять лет назад были случаи, когда люди в отдалённых северных поселениях умирали от голода. Люди жалуются, что еда откровенно поганая, безвкусная, но терпеливо едят то, что им дают. Ничего выращивать самим всё равно нельзя. В лесу брать тоже ничего нельзя. Раньше мы с бабушкой часто обхаживали болота в поисках черничника или брусничной поляны. Тёмные ягодки там блестят, словно подобранные одна к одной. Если чуть сдавишь одну такую серо-голубую спелую ягоду, она тотчас лопается, и по пальцам разбрызгивается сиренево-фиолетовый сок. Он въедается, и его сложно чем-то отмыть. Так и ходишь до вечера с фиолетовыми пальцами. Экологическая полиция тогда не так строго следила за посещением лесов, как сейчас. Если бы сегодня кто увидел с такими пальцами, то могли бы назначить огроменный штраф или даже отправить за решётку.

Я отрываюсь от своих мыслей о голоде и детстве и оглядываюсь по сторонам. Волосы Карвина всё так же аккуратно зализаны, его взгляд бездумен и отрешён. Кажется, суп из генно-модифицированной жёлто-зелёной брокколи сам засасывается ему в рот. Напарник Тода Блэйн сидит рядом с Джес – заведующей всеми лабораторными исследованиями отдела. Если меня сделают руководителем лаборатории, она станет моей непосредственной начальницей.

Она аккуратно отправляет ложку с супом себе в рот, поправляя другой рукой блестящие выпрямленные рыжие волосы. Я почти ничего о ней не знаю. Она иногда приходит к нам в лабораторию, обходит все столы и что-то помечает на своём планшете. Никто точно не знает, что она там за записи ведёт, может, это она рассказал нашему шефу Пошу, что я работаю лучше других. Хотя какое там лучше других. Агафия – самая перспективная, потом Тод. Карвин и Блэйн всё повторяют за ними, у них нет своих идей и вдохновения, они лишь копировальщики.

За третьим столом в нашей лаборатории работают девушка с тёмными волосами и смугловатой кожей – Хартия и парень с широко расставленными как у рыбы-молота глазами – Одак. Мы с ними друг друга не замечаем. Они варятся в собственном соку. Обычно на обеденных перерывах они сидят вместе и тихо чавкают. Иногда мне кажется, что между ними есть какая-то связь, возможно, даже роман, но меня это не касается.

Я ещё раз окидываю взглядом стол. Никто ни с кем ни о чём не разговаривает. За столом редко когда кто-то говорит, но сегодня особенно безмолвно. Агафия молчит как рыба, кажется, что рядом со мной сидит лишь её тень, призрачная и пустая. Я оглядываюсь вокруг и смотрю, как остальные тихо хлюпают супом. Через некоторое время все как по команде тянутся к подносам со вторыми блюдами. Сегодня из гарнира на выбор есть печёный красный картофель, тушёная фиолетовая капуста, плоские мучные спагетти с томатным соусом. Из мясного тефтели из волокон искусственного мяса, говяжья отбивная в чесночном соусе, бекон. Присутствующие безмолвно поедают второе и смотрят в сторону десертов.

Натуральной еды за столом нет. Всё выращено с применением генной инженерии. Заглядываясь в сторону Фредерика Поша, доедающего спагетти с оранжево-красным томатным соусом, я вдруг вспоминаю сегодняшний выплюнутый мною кусок помидора. Неужели и этот томатный соус сделан из таких же помидоров? Есть ли в них какие-то витамины и полезные вещества или осталась лишь форма? Я сам не замечаю, как на моём лице появляется выражение омерзения. Я больше не могу сидеть с этими людьми за одним столом. Они нафаршированы искусственными продуктами, они пропитались ими насквозь, равно как и я. Мне тошно от самого себя.

Я отвожу взгляд вниз, в сторону своей тарелки с почти остывшей суповой жижей, и краем глаза ловлю пристальный взгляд Тода, сидящего почти напротив меня. Я быстро поднимаю глаза на него и тут же опускаю. Он тоже почти ничего не съел. Почему он так на меня смотрит? Негодует, потому что меня хотят назначить начальником, или есть какие-то другие причины?

Пош начинает медленно подниматься из-за стола. Это сигнал для всех нас, что пора закругляться. Выходить из-за стола много позже руководителя считается дурным тоном и неуважением к работе. Я опять задерживаюсь, жду, пока все уйдут. Теперь в помещении нет никого, кроме обслуживающего персонала. Две женщины средних лет быстро убирают со стола. Поверхность белой скатерти стремительно пустеет.

Между каждой парой из четырёх окон находится по пилястре с серебристой окантовкой. Верхняя часть каждой из пилястр оканчивается капителью с буквой «П» наверху, составленной из орнамента, похожего на сплетённые цепочки ДНК. Я впервые замечаю, насколько в окнах чистые и прозрачные стёкла. Их словно нет вовсе. Встав и подойдя к окну, я смотрю на раскалённое добела солнце. Оно припекает, неспешно прокатываясь по светло-синему небосводу. В последнее время я много думаю о солнце. Каково ему нас здесь греть? Так ли сильно изменилась его активность за последние десятилетия? Какое солнце видели дедушка и бабушка в своём детстве?

Я выхожу из переговорной и собираюсь пройти по широкой рекреации к нашей лаборатории, когда навстречу внезапно выскакивает Кристини. Она смотрит на меня с полуулыбкой. Откуда она здесь, недоумеваю я. Сотрудникам сторонних отделов запрещено здесь находиться. Видимо, как-то договорилась сюда прийти, не без помощи своей покровительствующей мамочки. Она улыбается, но её глаза стеклянны и пусты. Они широко распахнуты и обрамлены густыми, длинными ресницами. На её голове металлический обруч, который может менять цвета. Кристини всем говорит, что обруч реагирует на её настроение, но на самом деле она сама выставляет цвет. На ней строгий светло-розовый пиджак и такого же цвета юбка чуть выше колен. Пояс подчёркивает стройность фигуры.

– Трэй, вот ты где! Я уже было хотела заглянуть в лабораторию, – восторженно произносит она.

«Только этого мне ещё не хватало, – с ужасом думаю я. – Тогда меня не повысят, а, наоборот, ещё и уволят за романы на работе».

– Да, я тут, – спокойно отвечаю я и пытаюсь натянуть подобие улыбки.

– Слушай, в пятницу будет корпоративный бал, давай туда вместе сходим?

– Да, почему нет, – выпаливаю я, не подумав.

– Ну и славно. Он, правда, поздно, почти в десять, – говорит Кристини, скрещивая белые кисти рук чуть выше пояса, – но мы ведь все тут рядом живём, не на окраину же ехать, – она хихикает. – Можешь и ко мне зайти. Она старается заглянуть внутрь меня своими широко распахнутыми глазами. В её лице удивительным образом сочетается детскость и своеобразная строгость.

Внезапно я вспоминаю, что в субботу обещал маме и Никсе приехать к ним. Поезд в семь утра, а ещё надо собраться. Наш многоквартирный дом стоит в самом конце района, на границе с деревянным посёлком. Из-за медленной скорости и пункта досмотра поезд тащится почти целый час, а иногда и дольше. В Мингалосе общественный транспорт, пересекающий разные районы, не может двигаться со скоростью больше тридцати километров в час. Квадромобиля у меня пока нет, мне его финансово не потянуть. Автобусные рейсы начнутся только с июня, поэтому придётся ехать на поезде, который ходит раз в два часа. Не позднее девяти я обещал быть у мамы.

– Кристини, эээ, а раньше никак нельзя? Мне с утра рано подрываться и ехать к своим.

– Ну что ты! Это же бал! И вообще мы же с тобой не маленькие.

– Ну ты-то да, а я ещё под вопросом, – отшучиваюсь я.

Кристини старше меня почти на три года. Её задевает вопрос возраста, иногда даже раздражает, но она почти не выплёскивает эмоции, чтобы не создавать дополнительных мимических морщин. В центре все хотят быть вечно молодыми и красивыми. Кристини не исключение.

– Что ж, малыш, придётся тебе нарушить твой режим. Маменька далеко, всё равно ничего не узнает, – говорит она с нотками сарказма в голосе, глядя на меня искоса.

Её задевают не только вопросы возраста, но ещё и моя мама Мелиссия. Они виделись лишь единожды, когда я сдуру привёз Кристини к нам в квартиру под Новый год. С тех пор у них отношения не заладились. Мама мне ничего тогда не сказала, но я знаю, что в глубине души она считает Кристини слишком избалованной и самонадеянной, а ещё высокомерной. Кристини же, напротив, всю обратную дорогу в поезде только и пыхтела, как старый паровоз, какая у меня прямолинейная и неаккуратная мама. В тот вечер я решил, что больше сводить их вместе не буду.

Вообще у нас с Кристини странные отношения. Мы почти никогда не касаемся друг друга. Она считает это лишним. Интимная близость у нас была всего несколько раз. Она никогда не заходит ко мне и не остаётся на ночь. Я ночевал у неё всего дважды. Я иногда даже не понимаю, что именно ей надо от меня – парня из отдалённого бедного района. Иногда мне кажется, что она знает про меня что-то такое, что мне самому неизвестно. Иначе что ещё её может привлекать во мне?

– Хорошо, но только недолго, – сдаюсь я, понимая, что могут последовать обиды и упрёки, а лишний стресс перед экзаменом мне совсем ни к чему.

– Ну и славно! – восклицает Кристини.

Она смотрит на моё лицо и хитро улыбается.

– Чего ты там увидела? – смущаюсь я.

– Да в этом свете у тебя глаза выглядят светло-коричневыми, я думала, они зелёные. И уши так смешно растопырены в разные стороны, – она хихикает и чуть отваливается назад, выпячивая на меня низ живота. Странная поза, но для Кристини это нормально.

В этот момент в моих ушах и щеках расширяются сосуды, отчего лицо разогревается и приобретает красноватый оттенок. Жар спускается к шее, оставляя неприятный осадок в горле. В начальных классах иногда старшеклассники дёргали меня за уши и смеялись. Мне не хотелось выглядеть лопоухим, поэтому я радовался, когда мои хоть и непослушные, но густые волосы отрастали, скрывая оттопыренные ушные раковины. Когда я стал старше, моё круглое лицо чуть вытянулось, а уши, как мне показалось, прижались к голове. Но, видимо, я ошибался, многие до сих пор замечают мою лопоухость. Кристини знает, что мне неприятно, но всё равно из раза в раз выкидывает придурковатую шутку насчёт моего внешнего вида. При этом она регулярно пытается ещё и задеть мою мать. Неужели она так злопамятна?

– Ну, я же не такой идеальный, как франты твоих подружек. Прости, я слишком естественный, – не хочу звучать едко, но сквозь ухмылку, нарисовавшуюся саму по себе, выходит непросто.

– Ты что, обиделся? – она вытягивает нижнюю губу, становясь похожей на капризную маленькую девочку.

– Нет, что ты. Кому-то же надо компенсировать твою красоту!

Она морщится, потом подбрасывает свои тёмные брови и начинает хихикать. Иногда в такие моменты мне хочется начать её щекотать до коликов в животе, а порой и вовсе просто развернуться и уйти. Временами у меня складывается ощущение, что Кристини не понимает, что своими фразами способна сильно задеть людей. Вряд ли с мамой – большой чиновницей она вообще много думает о других людях.

– Извини, я не хотела, – она всё ещё улыбается, а краска на моём лице продолжает гореть.

– Мне надо работать.

Она провожает меня, сколько может – до лифта, приобнимает и исчезает в кабине. Я двигаюсь дальше в сторону лаборатории.

День проходит быстро, намного быстрее, чем обычно. Около семи часов вечера выхожу из здания, где находится наша лаборатория, и смотрю на красоту растекающихся оранжево-красных бликов на сверкающей синеватой поверхности одного из небоскрёбов Плазмиды. В голове прокручиваю планы на конец недели и на начало следующей. Завтра у меня учёба в колледже. Потом опять работа, поездка домой, а с понедельника беспилотники. Это моя самая любимая часть исследований. Главная цель моей разработки – создать интерфейс, позволяющий полностью управлять беспилотным летательным аппаратом силой мысли, напрямую из мозга. Интерфейсы уже готовы, мне осталось лишь отладить механизм более точного переключения между умственными задачами.

Когда-то были созданы похожие устройства, но многие алгоритмы были утеряны или засекречены, нам пришлось разрабатывать их самим, с нуля. С нашими нейроинтерфейсами в аппарате лётчик может вообще ничего не делать, а лишь отдавать мысленные команды, чтобы скорректировать работу автопилота. Иногда это нужно, когда автопилот не может справиться с какой-то специфической, нестандартной задачей. Я же считаю, что это даже лишнее, потому что встроенное автоматическое управление уже настолько совершенно, что никакой человек его не заменит… Хотя я могу ошибаться и чего-то не учитывать.

Я иду не спеша. Мне сегодня не очень хочется возвращаться домой, в корпоративную квартиру. Там всё напоминает о работе и о предстоящем повышении. На меня опять накатывают дурные мысли. Что если я не справлюсь с возложенной на меня ответственностью? Меня уволят? Оштрафуют? Отправят обратно в наше захолустье?

Вечереет. Солнце всё больше походит на раскалённое дно одной из старых маминых сковородок. Я решаюсь прогуляться по деловому и культурному центру города, это всего в одном квартале от главного комплекса зданий Плазмиды. Кварталы в центре большие, нет, они громадные, потому что расстояния между строениями невообразимо гигантские: можно было бы уместить ещё три-четыре многоквартирных дома, как наш. Так только в самых центральных районах. Город перестраивали на месте другого поселения. Наш учитель истории сказал, что почти девяносто процентов старого города было либо снесено, либо перестроено. Мингалос – это новодел. Интересно, зачем понадобилось устраивать такие большие пространства между зданиями?

Я пересекаю центральный периметр, потом сворачиваю по дугообразной аллее вправо. Дороги выстилают материалом, похожим на серовато-фиолетовый каучук. Говорят, в отличие от асфальта и бетона, он амортизирует стопу при ходьбе, что сохраняет здоровье суставов и позвоночника. Дорожная выстилка вплотную примыкает к фундаментам зданий. Её, словно смолу, некогда разлили по всему городу, намертво сцепив все постройки друг с другом.

Нигде в центре города я не видел ни одного дюйма свободной земли или песка. Практически во всём центре Мингалоса нет парков, садов, нет газонов с зелёной травой. Только искусственные покрытия, намертво замуровавшие почву и пески. Сама аллея – это двадцать устремлённых в небо стреловидных складчатых туй, каждая чуть выше меня ростом. В городе плохо с растениями. Если говорить о настоящих растениях, то их тут вообще нет. Вокруг только уродливые генно-модифицированные мутанты. Они расставлены в скверах и на площадях. Многие из этих растений по ночам расцвечивают свои плоды неестественно-яркими, кислотными цветами. Некоторые особенно выдающиеся жители континентального государства находят их красивыми.

Такие как, например, наш мэр. Он говорит, что растения новой эры принесли «неповторимую современную красоту и эстетику» в наш мир. Какой он всё-таки маразматик, мэр столичного Мингалоса. Я, моя мама и сестра считаем эти неуклюжие создания просто вырожденными уродцами. Неужели полосатая груша, расцвеченная как арбуз, со стекающим, липким и тягучим лимонно-цитрусовым концентратом может выглядеть для кого-то привлекательной? Мало того что концентрат мерзко пенится и шипит, так он ещё и превращается в желтовато-зелёную сосульку, свисающую почти до самой земли. Ночью эти сосульки люминесцируют, и беззаботные откормленные (в отличие от большинства других жителей) представители администрации центрального Мингалоса умиляются тому, насколько сильно это склизкое сопливое уродство похоже на замечательный фонтан, бьющий прямо из сердца дерева.

Нам с сестрой тошно слушать их возгласы. Ничего, кроме брезгливости, это вызывать не может. Меня изнутри аж выворачивает от их умилённых поросячьих глазок, заплывших жиром. Моя сестра их терпеть не может, особенно с той поры, когда узнала, что они некогда голосовали за всеобщее введение модифицированных продуктов. Никса у меня хоть и маленькая, но смышлёная. В свои одиннадцать она уже выучила столько, сколько многие и в сорок не знают.

Пока я медленно прогуливался в городе, незаметно подсветили центральные улицы, а каучуковый настил стал переливаться перламутровыми бирюзово-оранжевыми крапинками. В него что-то добавляют, чтобы он сверкал и сиял изнутри. Миллионы крапинок сверху похожи на огоньки в домах. Нечто похожее можно увидеть на ночных картах.

Я дохожу до сквера, где люминесцирует очередное изуродованное модификациями дерево. С горечью смотрю на него. Заслужило ли оно такой участи? Кто нам дал право так издеваться над беззащитными растениями? На втором курсе нам читали генную инженерию. Её преподают всем студентам университетского колледжа, независимо от специальности. Как мне показалось тогда, одной из задач этого предмета являлось восхваление успехов и достижений Корпорации.

Лекции на нашем потоке читал профессор Джордж Умбертон. Очень своенравный, надменный тип. Его подбородок был всегда задран вверх, а грудь выпирала колесом, натягивая петли вокруг пуговиц клетчатой рубашки, выглядывавшей из полурасстёгнутого тёмно-серого пиджака.

Однажды кто-то из студентов спросил, правильно ли мы поступаем, что вмешиваемся в геном растений. Умбертон поднял бровь, хищно оскалился и сказал: «А знаете, что бы сделали с вами растения, если бы вы не обладали руками и ногами? Они бы сожрали вас заживо, оплели бы своими корнями и ветками, высосав все ваши соки! Когда миллионы лет назад наши предки обитали в саванне, их поджидали самые коварные организмы, угрожающие уничтожить их. И знаете, что это были за организмы?»

Тот студент, я не помню его имя, вытаращив глаза, испуганно смотрел на Умбертона. Но ему хватило смелости спросить: «Что?»

Рот профессора растянулся в сладкой улыбке – он явно ощущал своё интеллектуальное превосходство. Коварно сузив свои змеиные глазки, он ответил: «Травы! Много трав! Трава! Она вытеснила кустарники и деревья, на которых обитали наши предки. Она заставила их спуститься на опасную неизведанную поверхность, чтобы прокормить себя и продолжить эволюционировать. Да, наши предки сумели выжить и приспособиться. Со временем им даже пошло это на пользу. Но думаете, трава кого-нибудь спрашивала, думаете, она беспокоилась о будущем наших предков? Нет! Ей было абсолютно плевать. Она лишь использовала предоставленный ей ресурс.

Господа, если вы думаете, что мы используем растения, то вы глубоко заблуждаетесь. Когда наши средневековые предки съедали ягоды, а потом опорожняли кишечник в лесу, то знайте, растения их безжалостно использовали для своего расселения. В природе всё временно. Одни господствующие виды сменяют другие. Мы первые, кто попытался выйти из-под влияния естественного отбора. И чтобы людям оставаться господствующим видом, нам нужно обратить генетические механизмы в свою пользу. В этом и состоит задача генной инженерии. Теперь вы творцы настоящего и будущего нашего вида. Всё в ваших руках и мозгах. Помните об этом».

Он говорил настолько увлечённо, что я до сих помню почти каждое его слово. Странно, мне кажется, это осталось в моей памяти навсегда. Какова всё-таки сила эмоционального, аргументированного убеждения. На ней строились идеологии целых государств. Теперь на этой силе формируется устройство нашей страны.

Солнце совсем спряталось, город теперь высвечен стройными рядами домов и улиц. На улицах заметно стихает. Пора разворачиваться и идти к дому. Я прохожу арку периметра и собираюсь повернуть в сторону своего подъезда, как слышу за своей спиной приближающиеся шаги. Кто-то стремительно меня догоняет. Обычно я не испытываю страха здесь, в центре. Это на окраине тебе могут звездануть по затылку и что-нибудь отобрать. Здесь я ни разу ни с кем не сталкивался, но вот некоторые ребята из отдела (по их рассказам) нарывались на грабителей, чудом оставаясь живыми. Сердце ускоряет темп. Сосуды пульсируют всё быстрее.

Шаги уже совсем у меня за спиной. Я начинаю осторожно разворачиваться, но тут же получаю внезапный удар в левое плечо, не очень сильный, но болезненный. Мой правый кулак сжимается, я готов ударить обидчика. Резко разворачиваюсь и вижу знакомый плащ Тода. Он демонстративно отворачивается и теперь идёт, будто бы меня не замечая. Сворачивает налево, в сторону соседнего корпуса такого же дома, как и у меня. Он стукнул меня плечом, сделав вид, что будто бы случайно.

Внутри у меня всё вскипает. Зубы сводит от злобы и обиды. Хочется догнать Тода и дать ему хорошего пинка. Но тут я вспоминаю утреннее собрание. Понимаю, что, возможно, скоро я стану его начальником. Это его задевает. В моей голове возникают образы, как я с радостью изгаляюсь над Тодом, когда он работает за своим столом.

Пульс постепенно приходит в норму, зубы отпускает. Дополнительно успокаиваю себя мыслью, что в схватке с этим здоровяком я запросто мог бы остаться без всех передних зубов. А лечить зубы дорого и неприятно. «Интересно, он выслеживал меня или случайно заметил?» – размышляю я, подходя к дому. В лифте я уже забываю про инцидент. У меня нет привычки долго дуться и обижаться. Однажды дедушка сказал, что обида подобна яду: чем больше думаешь о ней, тем сильнее себя отравляешь.

Я вваливаюсь в свою квартирку. Сбрасываю ботинки, затем носки и иду по растянувшейся вдоль трети прихожей полосе из белых желеобразных шариков с отростками. Каждый отросток слегка отливает оттенками слоновой кости и походит на хвостик головастика. Прохладные шарики щекочут мои ноги, расслабляя всё тело. Я полностью успокаиваюсь, проходя ещё полтора метра. В квартире темно. Коридор освещён лишь внутренней подсветкой ленты, засыпанной этой чудесной студенистой силиконовой субстанцией. Говорят, на стопах находятся рефлекторные точки, при воздействии на которые можно расслабить весь позвоночник. Это то, что мне сейчас нужно больше всего, даже если это и плацебо. Я кидаю одежду на вешалку, полностью раздеваюсь и следую в душ.